Sehnsucht. Бессмысленный и беспощадный Элизиум

Ким всё ещё не мог поверить. Мартиша? Мартиша Мартинез — та самая, его Мартиша, нашлась здесь? По какой-то злой, насмешливой иронии судьбы — именно в Мартинезе? На территории, подконтрольной его 57-го участку? Как давно она тут?.. Это казалось абсолютно невероятным. Голова Кицураги, всегда такой чёткой и упорядоченной, в одно мгновение вскипела от сотни вопросов. Но от оглушительного удивления и внезапного, лавинообразного потока чувств он просто не знал, с чего начать. Голос словно застрял в горле. Тем временем Ритт — его Мартиша! — спокойно докурила сигарету, плавным движением опустила руку и методично втоптала бычок в карманную гробик-пепельницу. — Это был долгий день, лейтенант... — тихо произнесла она, поведя плечами. «Это были долгие восемь лет...» — мысленно, с глухим надрывом ответил ей Ким. — На этой весёлой ноте я Вас, пожалуй, оставлю, — Ритт мягко оттолкнулась от перил и сделала шаг к выходу. — Мы потом обо всём поговорим. Если Вы, конечно, захотите. Она развернулась и вышла с балкона, оставив Кима в одиночестве. Кицураги остался стоять на месте, как вкопанный. Он сделал ещё одну быструю затяжку, но сигарета, недогоревшая даже до середины, вмялась в опустевшую пачку "Астры". Пальцы лейтенанта крупно дрожали. А вдруг она — просто мираж? Жестокая галлюцинация, вызванная убойной дозой джемрокского кофеина, хроническим недосыпом и запредельным перенапряжением последних дней? Нет, он должен был убедиться. Окончательно. Прямо сейчас. Ким рванулся к двери балкона, силой распахнул её, влетая в коридор, и... замер. Прямо на пороге стояла Ритт. Она застыла на полушаге — видимо, в последний момент передумала уходить и как раз направлялась обратно на балкон. Они замерли друг напротив друга. Ритт медленно отступила на шаг назад, глубже в освещённый жёлтым светом коридор. Ким сделал решительный шаг вперёд. Дверь балкона с дребезжащим, жалобным звоном закрылась у него за спиной, отсекая холодный шум залива. Наступила секунда паузы. Секунда, которая для них двоих длилась целые тысячи лет, пока они всматривались в черты лиц друг друга. И вдруг, повинуясь какому-то единому, сокрушительному порыву, они синхронно подались навстречу друг другу. Поцелуй. Горячий, отчаянный, до боли головокружительный поцелуй. Он ворвался между ними вместо всех тех тысяч слов, которые так хотелось, но невозможно было высказать. Это было отчаянное, запоздалое признание в тех самых нежных, хрупких чувствах, что зародились между приютскими подростками ещё там, под попечительством мадам Петуньи. Безумная попытка передать, как невыносимо им друг друга не хватало все эти годы. Горький, обжигающий привкус сожаления о том, что они не смогли, не успели найти друг друга раньше... И боги, о существовании которых не догадывался даже сам Пий Перикарнасский, знают, сколько ещё всего было заперто в этом одном безумном касании губ. Когда они наконец прервались, чтобы сделать глоток воздуха, Ким, всё ещё крепко держа Ритт за плечи, прерывисто выдохнул. В его голове со скрипом заворочался лейтенантский рассудок. Что он делает? Он — лейтенант полиции при исполнении. Она — свидетель по делу об убийстве. И они стоят посреди общего коридора хостела - места преступления. Целуются. Какой... невероятный, оглушительный конфуз. Лично он, лейтенант 57-го отдела РГМ Ким Кицураги, только что подвёл мир под угрозу энтропонетической катастрофы. — Кажется... надо подышать? — севшим, непривычно сиплым от нахлынувших чувств голосом спросила Ритт, глядя на него снизу вверх. У Кицураги нашлись силы лишь на то, чтобы глухо, согласно промычать что-то невнятное в ответ. Ритт мягко, ускользающе освободилась из его рук и быстрым шагом снова ушла на балкон. Кицураги остался один в коридоре. По привычке его пальцы потянулись к нагрудному карману, чтобы перекрестить плечи, совершая «Ритуал остановки дыхания», помогающий мгновенно возвращать ледяной самоконтроль. Но... Какого, к чёрту, дьявола? Нет. Сегодня он не хотел быть один. Сегодня он не хотел быть исполнительной машиной в оранжевой куртке. К тому же, Ким ведь коп. Ему нужно провести допрос! Самый настоящий, пристрастный допрос, чтобы выяснить главное: куда, чёрт возьми, делись те самые страшные шрамы от сорока пяти ударов, которые он так отчётливо помнил на её теле со времён приюта?.. Кицураги решительно толкнул дверь и шагнул обратно на балкон. Но там никого не было. Только пустота, свет из окон и тёмная, дышащая Серостью ткань Инсулиндийского моря. Мартиша снова растворилась в ночи. …Ритт буквально вылетела на балкон, судорожно глотая ртом ледяной ночной воздух. Эмоции затапливали её с головой, мысли путались, а губы всё ещё горели от этого безумного, отчаянного поцелуя. Ей нужно было спрятаться, исчезнуть в безопасном кармане Серости прямо сейчас. Она одним слитным движением она взлетела на перила — короткий взгляд вверх — пальцы вцепились в металлический край снегозаборника на крыше хостела. Рывок, глухой стон сквозь зубы от того, как порез на ладони, стянутый трансцендентным галстуком, отозвался острой болью, и Ритт подтянулась, переваливая тело через карниз. Распластавшись на холодном, пахнущем сыростью и ржавчиной плоском скате крыши, она замерла, тяжело и прерывисто дыша. Сердце упрямо расширяло грудную клетку. Это был её первый поцелуй с мужчиной. До этого в её жизни были только девушки — франконигерийский манифест, хмельные поцелуи с девчонками из «Дачи Босса» и тот особенный, закончившийся тотальным поражением, с Руби... Но с мужчиной — никогда. И в самых потаённых, глубоких уголках своей души она всегда надеялась, что если это и случится, то только с Кимом... Но предположить, что это произойдёт вот так, посреди коридора мартинезовского хостел-бара «Танцев в тряпье», после того как её чудной отец устроил внизу свой тактический алкогольный перформанс — какой, к чёрту, безумной фантазией нужно было обладать, чтобы такое представить? Внизу, прямо под ней, звякнула балконная дверь. Ритт затаила дыхание и покрепче вжалась спиной в настил крыши. Она отчётливо слышала, как Ким вышел за ней следом. Слышала его сбившееся, рваное дыхание — лейтенант Кицураги, эталонный образец самоконтроля, дышал так, словно только что пробежал три мили по джемрокским трущобам. Ритт умоляла своё сердце биться хоть каплю тише. Ей казалось, что этот сумасшедший, оглушительный грохот её пульса разносится по всему Мартинезу, отражаясь от стен грузовых контейнеров в порту. Ким подошёл к перилам, Ритт почти физически чувствовала, как он крутит головой, пытаясь отыскать её в тумане, недоумевая, как человек мог испариться с закрытого балкона за несколько секунд. Зашелестели страницы его неизменной синей записной книжки — видимо, чтоб «по горячим следам» зафиксировать необъяснимое. Наконец, его шаги удалились. Дверь снова звякнула, впустив лейтенанта обратно в коридор, и захлопнулась с глухим стуком. Ушёл. Ритт прикрыла глаза и беззвучно, облегчённо выдохнула в звёздное небо, позволяя мартинезскому холоду наконец остудить её пылающие щёки. …Кицураги решительно толкнул дверь и выскочил обратно на балкон. Но там никого не было. Только пустота, свет из окон и тёмная, дышащая Серостью ткань Инсулиндийского моря. Мартиша снова растворилась в ночи. Ким подошёл к перилам, всматриваясь в темноту, а затем резко развернулся. Его шаги быстрыми, рваными толчками разнеслись по пустому коридору второго этажа. Рассудок требовал немедленно остановиться, вернуться в номер и запереть дверь, но тело, ведомое каким-то глухим, первобытным упрямством, само несло его вперёд, мимо филёнчатых дверей номеров хостела, вглубь заброшенного крыла. Туда, где за полуоткрытой дверью слабо брезжило странное манящее сияние. Она вышла ему навстречу из этого густого, сизого полумрака. Мартиша. Ритт. Она смотрела на него своими незабываемыми, дикими зелёными глазами прямо в душу. Тёмные волосы были небрежно рассыпаны по обнажённым бледным плечам, а тело облачено в грубый, плотный комбинезон рабочей робы. Ритт молча взяла Кима за руку — её ладонь была горячей, — и мягко, но настойчиво повела за собой. Они остановились в просторном, пыльном помещении. Перед ними, внезапно вспыхнув ядовитыми, пульсирующими неоновыми цветами, ожил полузабытый автомат для игры в пинбол. Дурацкая игра. Абсолютно коммерчески-бездушная, бессмысленная трата времени. Ким мысленно поморщился от этого нелепого воспоминания, но барменша не дала ему отвлечься. Ритт, повернувшись к Киму лицом, плавно опустилась прямо на стеклянную поверхность светящегося автомата, заставив неоновые огни под ней вспыхнуть ещё ярче. Она продолжала смотреть на него, не отрываясь ни на секунду. Её взгляд стал томным, тяжёлым, не оставляющим лейтенанту ни единого шанса на двусмысленность. Она медленно протянула руку, ухватила пальцами край его тонкой белой майки и порывисто притянула к себе. В следующее мгновение её руки уверенным, властным жестом сняли с его плеч оранжевую куртку, позволяя той бесшумно соскользнуть на пол. Ким даже не подумал её остановить. С лукавой, едва заметной усмешкой Ритт опустила глаза на металлическую застёжку лямки своего рабочего комбинезона на груди. Это было безмолвное, манящее приглашение. Приказ. Она дала сигнал Киму тоже начать освобождать её от одежды. Рассудок лейтенанта окончательно капитулировал. Ким потянулся одной рукой к застёжке робы, поддевая её пальцами, а его вторая рука уверенно зашла ей за спину, ложась на тёплую гладкую кожу её лопаток. Расстояние между ними исчезло. Всё вокруг — неоновые огни, гул Мартинеза, бьющий в окна ветер — скрепилось ещё одним непрерывающимся, глубоким и головокружительным поцелуем. Ким отчётливо, физически чувствовал, как её пальцы скользнули вниз, уверенно дотрагиваясь до завязок на его брюках, как вдруг... Свет автомата болезненно резанул по глазам, превращаясь в блёклый утренний рассвет. Кицураги резко распахнул глаза и сел на узкой кровати своего номера, тяжело и шумно дыша. Сердце бешено колотилось в рёбра. Он был в одежде, даже не разутый. В комнате стояла гулкая тишина, из полуоткрытого окна тянуло сырым предрассветным холодом, а сам лейтенант был с ног до головы покрыт крупной испариной. Он устало опустил лицо в ладони, пытаясь прийти в себя и унять внутреннюю дрожь. Во рту оставался фантомный, пугающе реальный привкус ментолово-табачного дыма и её губ. Дурацкий... дурацкий пинбол.