Проклятие русалки.

Леона отложил бутылку с каким-то вонючим пойлом в сторону, стоило ему почувствовать, как от перебора с алкоголем закрываются глаза. Вернее, это ему так казалось, что он отложил: на самом деле швырнул сосуд об стену каюты, больше не сумев найти своей злости иного выхода. Бутыль, естественно, разбилась, и звук этот был таким резким и неожиданно громким, бьющим по ушам, будто на голову надели колокол и со всей силы ударили по нему молотом. Мужчина скривился, ощутив противную пульсацию по вискам, но даже так о своем грандиозном решении набухаться жалеть не стал. В конце концов, когда пытаешься избавиться от одной боли, на смену ей неизменно придет другая. Жаль только, что первая боль снисходит до мучений разума несчастного пирата даже когда тот в самом деле закрывает глаза. Будь то в обмороке, во сне или просто моргая. Потому что его лицо забыть не так просто, оно плывет пеленой перед глазами, оно словно тушью выгравировано на изнанке век. Но горечью на языке отдает даже не это. Горькими казались воспоминания о поцелуях, которыми Леону одаривал этот Вил Шенхайт. Его имя Кингсколар узнал на следующее утро после той ночи. Общая картина событий, которая привела этих двоих в одну комнату и в одну кровать, в памяти являлась расплывчатыми картинками, но чужие горячие касания до сих пор отзываются на коже фантомными ожогами. Кажется, завсегдатай этого бара в лице самого капитана Леоны снова подружился с парочкой-другой кружек эля и стал травить байки о своих морских путешествиях. Любопытных зевак вокруг всегда много собиратся. Обычно Кингсколар не из болтливых, но алкоголь хорошо развязывает язык. И такими историями всегда можно подцепить какую-нибудь такую же перебравшую дамочку. Раньше Леона всегда не упускал возможности поиздеваться над товарищами по команде, которые вечно жалуются, что им в плаваньи не хватает женской ласки. Мол, сопляки, вы что, виагры нанюхались вместо пороха? Но сам капитан, при этом, себя таковым не считает, когда провожает взглядом очередную юбку в порту. А здесь… Неужели алкоголя было так много? Ведь его даже не смутил тот факт, что в его пьяные объятия впорхнула не юбка, а вполне себе брюки. Видать, очарование морского льва распространяется даже на мужчин, хотя Леона этого совсем и не ожидал. Не сказать, что ему не понравилось, по крайней мере, так выразиться в момент, пока по его шее скользили чужие губы, он точно не мог. А когда дымка, навеянная ромом и всем остальным, что тем вечером было намешано у него в кружке, спала, метаться было уже поздно. Слов, чтобы внятно прокомментировать произошедшее, не было. С языка в пустоту соскользнули только два слова. Блять, докатился. Разумеется, нарушитель его ночного спокойствия своего имени не называл. Как-то, знаете, не до знакомств в момент, пока с тебя стягивают штаны, а руки заняты расшнуровкой чужого корсета. О том, что его зовут Вил, Леона узнал от бармена, старого приятеля, который видел, с кем капитан уходил ночью наверх. От него же он узнал, что Шенхайт, оказывается, уже в браке. Бармен весело присвистнул, когда озвучил это, видать, в предвкушении того количества сплетен, которые последуют за таким скандальным происшествием. А Леона напротив, в этот момент чуть язык не выплюнул. Почему? Он что, в первый раз веселится с замужними женщинами? Капитан ведь не виноват, что он такой обаятельный и харизматичный. Скорее, это проблема несчастных муженьков, которые не уследили за своими ненаглядными женушками. Но почему обуяла такая злость? Почему его бесит, что он угодил на крючок мужского очарования? Почему его бесит, что этот тип сбежал утром, пока Леона спал, и даже ничего не сказал на прощание? Почему его бесит, что он оказался уже чьим-то? Почему, сука, флер его парфюма до сих пор обволакивает, подобно объятиям нимфы? Уже на улице Леона шумно набрал в грудь воздуха, потом медленно выдохнул, гоняя по легким туда-сюда утреннюю отрезвляющую прохладу. События минувшей ночи стали чуть более четкими. Прежде чем он поднялся с Шенхайтом наверх, они долго разговаривали. О чем именно, Кингсколар не мог вспомнить, хоть убейте. Но мысли фокусировались на каких-то конкретных моментах, которые он, наверное, уже до самой смерти не сможет забыть. Как Вил смеялся над его историями, особенно над той, в которой Леона зарабатывает себе шрам на глазу и обзаводится “модной повязкой, которая нравится девчонкам в баре”. И смех его был (Леона никогда не думал, что прибегнет к таким слащавым сравнениям) был подобно весеннему ручью. Как взгляд его фиалковых глаз, которые периодически кокетливо прятались под широкими полями чужой шляпы, гипнотизировал и вызывал такие странные, но приятные мурашки. Леона еще помнил, как он сорвал с Вила эту чертову шляпу, чтобы ни на секунду не терять его взгляда… Удар по собственной щеке собственной рукой немного привел мысли в порядок, изгоняя из них воспоминания о Шенхайте. Разумеется, не навсегда. И это тоже невероятно злило. Через пару дней после той ночи Леона снова повстречался с Вилом. Прямо в порту, пока он готовил свой корабль и свою команду к отправлению. Чуть ли не прямо в руки Кингсколару прилетела унесенная ветром шляпа. Та самая. Скоро подоспел и ее владелец, и Леона искренне пожалел, что не ошибся. И что поймал эту чертову шляпу. Потому что взгляд, которым Вил его одарил был хуже укуса змеи, найденной однажды им и его старпомом в трюме. И не потому что в этих прекрасных глазах читалась какая-то злоба, напротив, они были полны благодарности, но… Больше ничего. Ни намека, ни одной маленькой искорки, которая дала бы Леоне понять, что та ночь не была миражом. Что Вил для него смеялся искренне, что поцелуи ему дарил со страстью, а не только потому что так нашептывала алкогольная дымка. “Почему меня вообще заботит такая чепуха?” — Благодарю Вас, — Вил отвесил легкий поклон, принимая назад свой головной убор. “А ведь он даже моего имени не знает” Леона приложил немыслимые усилия, чтобы оторваться от его взгляда, потому что внимание привлек человек, что стоял неподалеку от них, и внимательно наблюдал. “Муж”, — острой, будто сабля, мыслью пронеслось в голове. “Какого черта меня это все так злит?” — Что, муженек прознал о твоих похождениях и больше ни на шаг одного не отпускает? Ядовитая колкость соскользает с губ раньше, чем Леона успевает подумать. Может, не стоило продолжать и подпитывать собственную злость… Но слишком уж привлекательным оказалось замешательство на лице Вила. — Интересно, а слово “шлюха” применимо по отношению к мужчинам? Думаю, в этом вопросе ты довольно сведущ, господин Шенхайт. Мамочка не научила говорить “до свидания”, когда кого-то покидаешь? Теперь он вспомнил, Кингсколар увидел это по глазам, ибо в них сверкнула ярость, как следствие оскорблений от пирата. Видимо, в ту ночь не один Леона перебрал с алкоголем, раз до Вила только сейчас дошло, кто стоит перед ним. Лицо больно обожгло: чуть ли не захлебываясь в своей злобе, он даже не заметил, как чужая ладонь взметнулась в воздухе и звонко ударила по щеке, что капитан аж пошатнулся. Наверное, останется след, но не такой явный и не такой жгучий, как на его сердце. И об этом Вил, к сожалению или к счастью, не знает. И не узнает никогда. Леона молча проводил Шенхайта взглядом. Вид его поджатых от злости губ и сведенных к переносице тонких бровей до одури забавил, поэтому Кингсколар даже не прятал своего смеха, с каждой секундой рассыпаясь в нем все громче и громче. Интересно, как Вил объяснит своему благоверному причину, по которой ему пришлось отвесить нахалу пощечину? Когда уже “сладкая” парочка удалилась на приличное расстояние, Леона, вдоволь нахохотавшись, засунул в рот два пальца и от всей души свистнул так, что вся округа, наверное, слышала. Услышали и эти двое, обернулись, а ему только этого и надо. Потому что последнее слово всегда должно остаться за ним. — Эй, рогоносец! — заорал что есть мочи капитан, обращаясь уже не к Вилу, а к его мужу. — Твой блядун очень хорош в постели! Орет так, что всех портовых проституток перекричит! Он не стал дожидаться, отреагирует ли “рогоносец” и будет ли реагировать вообще. Вскочил по трапу на корабль и отпихнул доску, сбрасывая ее в воду. Махнул старпому рукой, приказывая отчаливать. И мысленно вычеркнул этот порт и этот чертов городишко из тех, куда стоит возвращаться. Все это Леона уже который день прокручивает в голове, заливаясь дешевым пойлом. И легче на душе не становится, напротив, Вил со своими нежными фантомными касаниями приходит во снах каждую ночь, и это настолько осточертело, что Леона уже даже засыпать боится. Хотя, боится — это не то слово. Скорее, не хочет признаваться в том, что этот мужчина на самом деле оставил на сердце какую-то колючую рану. А ведь это была всего лишь одна ночь. Черт, если бы капитан так переживал расставание с каждой из женщин-однодневок, он бы давно спился. Хочется спать. На полу, блять, не очень удобно. Но до собственной кровати так неохота ползти, еще и осколки от бутылки везде валяются. Вот бы здесь отрубиться, часиков так до следующего года, чтобы никакой надоедливый старпом со своим противным гиеньим улюлюканьем не разбудил. Вот бы не видеть во сне шенхайтовской рожи с этими его чертовыми гипнотизирующими глазами… Морская качка убаюкивала, и Леона не помнил, когда отрубился и как долго провалялся в отключке. Его разбудила какая-то шумная возня снаружи. Еле разлепив глаза, капитан хрипло чертыхнулся. Ну че у этих уродов там опять случилось, чего они так вопят? Спать мешают. И снова отключка. Когда Кингсколар проснулся сам и окончательно, на палубе было уже тихо. Даже слишком тихо. Широко и протяжно зевнув, Леона с большой неохотой поднялся на ноги, все еще слегка пошатываясь. Дверь своей каюты он тоже не с первого раза сумел открыть, но когда все же смог выползти наружу, увиденное его поразило. Тишина. Пустота. С его большой и шумной командой такой обстановки никогда не было. Еще же совсем недавно здесь стоял такой гвалт, куда все подевались? Протерев кулаком глаза, Леона с медленно нарастающим смятением понял, что ему толком не видно моря, не видно корабля. Его судно, подобно одеялу, было укрыто туманом, таким густым, что руку вытяни и кончиков пальцев уже не будет видно. Он позвал несколько товарищей по именам. Никто не отзывался. На его зов всегда все отзывались, даже если стояла глубокая ночь и все спали. Что здесь за чертовщина творится? Осторожно, будто шагая по минному полю, Леона изучал палубу. В таком тумане казалось, что он первый раз очутился на этом корабле. Звуки собственных шагов были чересчур громкими, и до капитана дошло, что он даже шума моря не слышит. Как это возможно? Это безмолвие пугало, даже слишком, а ведь Леона не из пугливых. Мысли были сейчас громче, а тишина казалась такой тяжелой и густой, будто до нее можно было дотронуться. Казалось, что оглох, но собственное дыхание резало по ушам. Это все сон? Очередной бредовый кошмар после дешевой попойки? Услышав звук где-то за спиной, Леона резко обернулся. Это не был голос кого-то из его товарищей, он даже не был уверен, был ли это человеческий голос, настолько замогильно он звучал. Будто говорят отовсюду, но в то же время говорят ниоткуда. Не говорят. Смеются. Поют. Леона слушал и чувствовал, как тело понемногу слабеет. Голос проникал под каждую клеточку тела, становился с ним единым целым. Звал и манил за собой, но куда? Он не мог понять, в нарастающей панике озирался по сторонам. Где-то на краю подсознания догадывался, что это ловушка, что его команда именно так и пропала без следа. Но не отозваться на этот сладкий зов он не мог, просто не был способен. Потому что слышал смех Шенхайта. Леона наугад выбрал одно из направлений, откуда мог бы звучать зов. Практически вслепую, как беспомощный котенок, шел навстречу и чуть не свалился за борт, когда резко наткнулся животом на перила на краю палубы. Посмотрел вниз. Ничерта не видно. Но пение точно шло оттуда! Леона почувствовал себя зависимым, у которого отобрали предмет его желаний. Пальцы, что сжимали перила, ослабели и задрожали. Где? Где он? Почему не покажется, почему больше не зовет? Иди сюда. В горле будто моментально пересохло, сердце пропустило удар. Он не сошел с ума, он правда слышит его! Хотелось найти, хотелось высказать все, что Леона о нем думает и фантазирует по ночам, но прежде: просто коснуться. Просто снова позволить и ему дотронуться до своего тела, которое было голодно именно до его касаний. Просто почувствовать, что он здесь, пришел к нему. Иди ко мне~ Снизу. Капитан снова выглянул наружу, на сей раз сильнее оперевшись на перила и вытянувшись за борт. Туман, будто по мановению чьей-то грациозной руки, малость рассеялся, и взор, еще не до конца отрезвевший, но жадный сейчас до любой детали, уловил в воде какое-то движение. Словно какая-то рыбина, но больно большая. Словно… русалка. Леона даже ни на секунду не задумался о том, насколько это все бредово звучало и выглядело. Собственное тело уже мало как отзывалось на его призывы, всем своим существом он только лишь тянулся к голосу. Вот бы он шептал ему на ухо… Разум уже полностью окутало дымкой, и места для какой-либо рациональности уже не осталось. Только желание. Иди ко мне, Леона~ Противиться зову на третий раз, особенно когда он так сладко произносит твое имя, сил больше не оставалось. Да даже если бы и были. Капитан без всякий промедлений отпустил руки и наклонился сильнее, зажмурив глаза. Открыть их он надеялся их уже в чужих объятиях. Либо уже никогда не открыть, неважно. Главное, что Вил здесь и говорит с ним. И вся колючая боль на сердце мигом пропала. Леоне казалось, что он может дышать под водой. Казалось, что он может слиться с существом, что принял облик Вила, в одно целое. Фиалковый взгляд в темноте морского мира казался еще ярче и привлекательнее. Касания когтистых рук на его щеках стали столь долгожданной небесной манной. Леона поддался навстречу, поймал губами чужие губы, и плевать уже было, что в легких набирается вода. Если Смерть всегда выглядела так, было непонятно, почему он не упал в ее объятия раньше.