Вишенка

За окном уже далеко за полночь. Чан лежит на кровати — просторной, королевских размеров, но сегодня почему-то до оскорбительного пустой — и смотрит в потолок. Где-то на втором мониторе давно уже идёт его любимый сериал, сменилась уже четвёртая серия, а он так и не понял, о чём там вообще речь. Все мысли о Чонине. За окном ливень хлещет так, будто небо решило обрушиться на землю. Вода сплошным потоком заливает стёкла, и в просветах молний комната на секунду заливается белым, больничным светом. Гроза приблизилась вплотную, громовые раскаты сотрясают дом до основания, но Чан не вздрагивает. Он думает о вишне. О том сладком, пьянящем запахе, который пробирается под кожу и остаётся там — в крови, в костях, в каждом вдохе. Запах Чонина — такой молодой, такой нежный, такой его, что челюсти сводит от желания прикусить, пометить, заявить на весь мир. Чан зажмуривается, и перед глазами — лисьи глаза. С хитрым прищуром, с тёплой корицей во взгляде, с той мягкой улыбкой, от которой у альфы сердце пропускает удары. Чонин даже не понимает, что творит с ним. Он просто живёт — улыбается, прикасается, смеётся, и каждый раз Чану приходится сжимать кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. Боже. Боже, Чонин его сводный брат. Чан помнит тот день, когда узнал. Помнит холод в груди, помнит, как мир на секунду перестал существовать, а потом — как что-то перемкнуло, и стало всё равно. Потому что какая разница, кем они приходятся друг другу по документам, когда внутри всё кричит на инстинктах: «Он твой. Твоя омега. Твоя пара»? Три месяца назад он принял это. Перестал бороться. Смирился. Но смириться и привыкнуть — не одно и то же. С каждым днём становится только хуже. Потому что Чонин невероятно тактильный. Он постоянно трогает Чана: кладёт голову на плечо во время просмотра фильмов, хватает за руку, когда что-то рассказывает, трётся щекой о лопатку альфы, когда тот готовит на кухне. Он делает это неосознанно, по-детски доверчиво, и каждый раз у Чана внутри всё загорается. Вены горят, альфа внутри рычит от удовольствия и боли одновременно, потому что этого так мало. Чан тяжело выдыхает и переворачивается на бок, утыкаясь лицом в подушку. Но даже здесь пахнет Чонином — вишнёвым гелем для душа, которым тот пользуется уже полгода, потому что «Чан-хён, он такой вкусный, правда!». Чан купил его тогда первым. Сказал, что случайно увидел в магазине. Врёт. Он поехал за ним в другой конец города. Специально. Потому что так пахнет его омега. Гром бьёт где-то совсем рядом, и на фоне белой вспышки Чан снова видит картинку, от которой у него темнеет в глазах. Чонин под ним. Чонин на нём. Волосы разметались по подушке, глаза затуманены, губы приоткрыты в сладком стоне, а с губ срывается: «Чан-хён… альфа мой…» Чан сжимает простыню так, что ткань трещит по швам. Он представляет, как входит в Чонина. Как тот подаётся навстречу, как его узкое тело выгибается, как сладко пахнет течкой, как вишня смешивается с мускатным орехом, превращаясь в нечто такое родное, такое идеально подходящее, что других запахов больше не существует. Чан представляет, как Чонин принимает его узел — со всхлипом, с полной отдачей, как царапает спину альфы короткими ногтями и шепчет: «Не уходи… останься во мне…» Горло сжимает от желания завыть. А потом — засосы. Багровые, жадные следы на бледной шее Чонина, которые будут видны всем. И метка — глубокая, навечно, над самой ключицей, там, где бьётся пульс. И Чонин будет ходить с этой меткой как с самой драгоценной вещью, потому что он его, чёрт возьми, только его. Чан открывает глаза и смотрит на потолок с таким бешенством, что зрачки почти не пропускают свет. Ещё одна вспышка молнии озаряет комнату, и Чан беззвучно скалится в темноту. Он помнит, как всё начиналось. Поначалу он сам не осознавал, что делает. Просто вставал рядом, когда какой-то альфа подходил к Чонину слишком близко. Просто смотрел тяжело, не мигая, пока те не отводили взгляд. Просто оставлял свою куртку на плечах омеги, когда тот замёрз. Все тогда думали, что у Чонина есть пара. Домыслы, шепотки. Чонин смущённо улыбался и объяснял: «У моего брата просто очень сильные феромоны, он меня метит случайно, вы не подумайте ничего такого». Чан усмехается сейчас в темноту — горько, хищно. Случайно. Ничего такого. Ничего такого, Чонин? Ты правда думаешь, что я не понимаю, что делаю? Теперь он мечен специально. Каждое прикосновение — рассчитанное. Каждый раз, когда Чан проводит ладонью по спине Чонина или наклоняется к его макушке «просто поправить волосы», он оставляет свой запах. Белый мускатный орех — глубокий, тяжёлый, хвойно-пряный — ложится поверх вишни, как клеймо. Чтобы другие альфы чувствовали издалека. Чтобы бежали. Чтобы даже не смотрели в сторону того, кто принадлежит Чану. Потому что Чан не намерен делиться. Никогда. Он зарывается лицом в подушку и вдыхает остаточный запах Чонина — тот спал здесь три дня назад, когда они смотрели кино до четырёх утра, и Чонин уснул первым, свернувшись калачиком на боку, а Чан просто сидел рядом и смотрел на него. Целых два часа. Как идиот. Как голодный зверь, который боится спугнуть добычу. Но больше бояться не будет. Чан поворачивает голову к окну, где по стеклу хлещет вода, и в его глазах — нестерпимое, почти болезненное спокойствие. Рано или поздно Чонин поймёт. Осознает, почему его тянет к брату, отчего сердце бьётся быстрее именно рядом с ним, почему ни один альфа не вызывает в нём такого отклика. С инстинктами не спорят. Правда всё равно выйдет наружу. И тогда Чонин сам придёт к Чану. Сам упадёт в его объятия, прижмётся, спрячет лицо у него на груди и прошепчет: «Я понял. Я твой. Всегда был твоим». И Чан будет ждать. Терпеливо. Как альфа, который уже выбрал свою омегу. Гроза стихает, дождь становится тише, а Чан всё смотрит в одну точку — туда, где за стеной спит Чонин в своей комнате. Там тепло и пахнет вишней. И Чан знает, что сегодня опять не сомкнёт глаз. Будет лежать и вслушиваться — вдруг омега позовёт во сне? Позовёт его. Только его. Чан закрывает глаза и улыбается — медленно, почти невидимо. Вкус мускатного ореха смешивается с горечью ожидания и предвкушением обладания. Скоро — обещает он себе. — Скоро ты всё поймёшь, Чонин. И придёшь. *** Гостиная залита мягким дневным светом, который просачивается сквозь полупрозрачные шторы. За окнами — обычный сеульский день, без дождя и ветра, спокойный и даже чуть скучный. На улице шелестят листья, где-то вдалеке сигналит машина, но внутри, в этой просторной квартире, время течёт иначе — лениво, по-домашнему. На журнальном столике из тёмного дерева — початой бутылка дорогого виски, два стакана с янтарной жидкостью и лёд, уже почти растаявший в одном из них. Чан сидит в углу дивана, вытянув длинные ноги, расслабленный только с виду. На самом деле он похож на сжатую пружину: плечи чуть напряжены, пальцы медленно крутят стакан, а взгляд то и дело ускользает в сторону прихожей, откуда пока что не доносится ни звука. — Хватит сверлить дверь взглядом — Минхо откидывается на спинку рядом, держа свой стакан на колене. — Они будут только через час, ты же знаешь. Ты что, без него дышать не можешь? Чан усмехается в свой стакан и не отвечает. Потому что правда в том, что без Чонина он действительно задыхается. Минхо — единственный, кто знает всю правду. Не потому что Чан любит откровенничать, просто скрывать от лучшего друга то, что творится у него в голове, было выше его сил. Минхо тогда долго молчал, переваривая новость, а потом выдал: «Ты дурак, но с этим ничего не поделать. Просто не сломай его». И Чан никогда не забудет эти слова. — Гон — коротко бросает Чан, глядя на янтарную жидкость в стакане. — Через неделю. Может, чуть раньше. Минхо присвистывает и ставит виски на столик. — И поэтому ты последние дни метишь его как бешеный? Феликс вчера сказал, что Чонин жаловался на «странный запах от брата, который не выветривается». Чан криво улыбается — без капли смущения. — Пусть привыкает. — Ты уверен, что он примет? Вы братья. Сводные, но всё же. Чан долго молчит, рассматривая игру света в стакане, а потом поднимает глаза — и в них такая всепоглощающая уверенность, что Минхо невольно отводит взгляд первым. — Я его альфа. Он просто ещё не осознал. Но организм знает. Чувствуешь, как он тянется ко мне? Как ищет взглядом в комнате, как ближе садится, если есть выбор между мной и кем-то другим? — Это может быть просто братская привязанность — осторожно замечает Минхо. — Может — кивает Чан. — Но я сделаю так, что это перерастёт во что-то большее. Минхо вздыхает и откидывается на спинку дивана. Они оба знают, что спорить с Чаном, когда он что-то решил, бесполезно. Альфа на альфу не действует. — Ладно. Хватит о твоих планах по захвату невинного омежьего сердечка. — Минхо тянется за бутылкой и разливает ещё по половине. — Ты подумал, как проведёшь гон на этот раз? Снова один? Чан морщится, как от зубной боли, и залпом допивает виски. — Один. Другого не дано. — В прошлый раз было дерьмово, я помню. Ты неделю потом приходил в себя. — В прошлый раз был ад — поправляет Чан глухо. — Я не спал. Не ел нормально. Просто лежал в кровати и представлял... Он замолкает, стиснув челюсть. Минхо не торопит, терпеливо ждёт. — Представлял его — наконец выдавливает Чан. — Под собой. Слышал его голос. Чувствовал его запах... Хотя его не было рядом. Просто мозг дорисовывал то, чего не могло быть. Минхо медленно кивает. — Поэтому ты перестал брать омег. — Не просто перестал. — Чан поворачивает голову и смотрит на друга в упор. — Я вообще не прикасался ни к кому с того момента, как понял. С того дня, как осознал, что хочу только его. Ты думаешь, легко? Когда любая омега в клубе готова лечь под тебя, а ты не можешь, потому что... потому что они — не он. У них запах не тот. Голос не тот. Кожа не та. — А если Чонин никогда не захочет альфу? — тихо спрашивает Минхо. — Он же ещё ни с кем не был. Ты знаешь это лучше меня. Чан улыбается — медленно, почти зловеще. — Знаю. И это лучшее, что могло случиться. Он ждал единственного. Своего альфу. На всю жизнь. И он будет ждать... пока не поймёт, что я уже рядом. Что всегда был рядом. Минхо отставляет стакан и массирует переносицу. — Ты невыносим, ты знаешь? — Знаю. — Если бы я не знал тебя столько лет, я бы подумал, что ты типичный токсичный альфа, который забил на согласие омеги. Чан вдруг становится серьёзным до жути. — Я не трону его, пока он сам не скажет. Не попросит. Не придёт. Я ждал больше года, Минхо. Подожду и ещё. Но я сделаю всё, чтобы он захотел прийти именно ко мне. И если это значит — метить его так, чтобы другие альфы бежали, оставлять свой запах на каждой его вещи, быть рядом в любой момент, когда он во мне нуждается... я сделаю это. Тишина между ними повисает тяжёлая, густая. — Ладно — Минхо сдаётся первым и берёт бутылку, чтобы разлить остатки виски. — Чонин тебе не Феликс. Мой, если что, уже полгода меня пинает за малейший намёк на собственничество. Чан усмехается, и впервые за вечер его плечи чуть опускаются. — Как вы вообще встретились? Вы же такие разные. — Это ты про то, что он — солнце, а я — ворчливый кот? — Минхо приподнимает бровь. — Не знаю. Просто... он мой. И я его. Всё остальное неважно. Чан задумчиво крутит пустой стакан в пальцах. — Знаешь... когда в прошлый раз начался гон, Чонин подошёл ко мне. Буквально за день до того, как я заперся. Спросил — почему хён не возьмёт омегу? Почему мучает себя? — голос Чана становится тише. — Его глаза были такими... испуганными. И заботливыми одновременно. Он переживал. Мой маленький омега переживал за своего альфу, даже не понимая этого. — И что ты ему ответил? — Сказал, что устал от внимания омег. Что хочу побыть один. — Чан кривит губы. — Он, кажется, поверил. Кивнул. Сказал: «Тогда хён, может, мне уехать к родителям? Чтобы тебе не мешать?». — И ты, конечно, отказался. — Конечно. — Чан смотрит в пустой стакан, но видит перед собой только испуганное, милое лицо Чонина. — Сказал, что его запах меня успокаивает. Не даёт сойти с ума окончательно. Чонин тогда покраснел до корней волос и сбежал на кухню делать чай. Для меня. Минхо качает головой, но в его глазах — понимание. — Он не дурак. Со временем начнёт задавать неудобные вопросы. А если узнает правду раньше, чем ты планируешь? Чан допивает остатки виски одним долгим глотком, ставит стакан на столик и смотрит на лестницу, где через полчаса должен появиться его мир в виде невысокого парня с лисьими глазами и вишнёвым запахом. — Значит, будем разбираться по ситуации. Но одно я знаю точно: Чонин станет моим. Он уже мой. Просто пока не в курсе. Минхо смотрит на друга и думает, что они с Феликсом сегодня будут ночевать у них, и хорошо, что спальни далеко друг от друга. Потому что в этой гостиной сейчас пахнет мускатным орехом так сильно, что даже у альфы закладывает нос. — Ещё вопрос — Минхо делает глоток. — Ты реально купил отдельную квартиру на случай течки Чонина или своего гона? Или приукрашиваешь? Чан поворачивает голову и улыбается своей фирменной улыбкой, от которой у омег подкашиваются колени. — Купил. Два года назад. В доме через дорогу от нашей основной. Там и спальня звукоизолированная, и душ, и даже запас еды на неделю. На случай, если я сорвусь. — Ты больной — выносит вердикт Минхо беззлобно. — Влюблённый вообще-то — поправляет Чан. — Есть разница. Наконец слышен щелчок — открылась входная дверь. А следом — два родных сердцу голоса. Один звонкий, как колокольчик, второй — чуть ниже, с австралийским акцентом. Чан выпрямляется на диване, и его ноздри едва заметно раздуваются, ловя даже самый слабый аромат из прихожей. Вишня. — Пришли — говорит он тихо, и в этом слове столько голода, что Минхо невольно отодвигается на полшага. Альфа с мускатным запахом смотрит на дверь гостиной, из-за которой уже слышен смех — немного нервный, немного звонкий, такой родной, что сводит скулы. И улыбается — предвкушающе, нетерпеливо, совершенно безумно. «Здравствуй, моя вишня — думает он. — Я так ждал». В прихожую они врываются как ураган. — Мы пришли! — голос Феликса разносится по всей квартире, звонкий и радостный, следом — топот ног, смех, и вот уже два омеги влетают в гостиную, сияющие, разрумянившиеся после дороги. Чонин не останавливается ни на секунду. Он влетает в комнату, с размаху плюхается на диван — прямо рядом с Чаном, так близко, что их бёдра почти соприкасаются — и с драматичным стоном закидывает ноги ему на колени. — Хён, я у-у-устал — тянет он капризно, но в голосе слышится улыбка. — Университет — это ад. Феликс, подтверди! — Ад — жизнерадостно соглашается Феликс, который тем временем подходит к дивану с другой стороны — к Минхо. Чан замирает на долю секунды. Ноги Чонина на его коленях. Тонкие, бледные щиколотки, выглядывающие из-под подвернутых джинсов. Тепло. Запах вишни — свежей, сладкой, чуть уставшей после долгого дня. Чан медленно выдыхает — через нос, стараясь не слишком демонстрировать, как сильно его сердце только что пропустило удар. А потом он улыбается. Мягко, почти нежно, и его ладони опускаются на чужие ступни сами собой. — Устал, говоришь? — голос Чана низкий, чуть с хрипотцой. Он проводит большими пальцами по своду стопы, надавливая ровно настолько, чтобы расслабить уставшие мышцы. — Ну давай, хён пожалеет. Чонин довольно выдыхает и откидывает голову на спинку дивана, прикрывая глаза. Его губы трогает счастливая улыбка. Он массирует ступни своего омеги. Нежно, заботливо, так, как никто другой никогда не сделает. Потому что никто другой и не посмеет. Тем временем Феликс подходит к Минхо сзади. Тот даже не оборачивается — просто чувствует приближение своего омеги за секунду до того, как мягкие руки обвивают его плечи, а губы касаются шеи — коротко, собственнически, с лёгким намёком на укус. — Я скучал — шепчет Феликс прямо в ухо, и Минхо усмехается, ловя его за запястья и одним плавным движением усаживая к себе на колени. — Я тоже соскучился, любимый — отвечает Минхо, перехватывая его губы в долгом, тягучем поцелуе. Феликс тает в его руках, пальцы сами вцепляются в ворот его рубашки. Когда они отрываются друг от друга, у обоих глаза блестят. Чан смотрит на них краем глаза, но не завидует. Потому что у него на коленях — его собственное сокровище, и пусть пока что оно называет его просто «хёном», Чан знает, что это ненадолго. Омеги отдыхают ровно пять минут. Потом Феликс подскакивает первым: — Пошли переодеваться! Я хочу в пижаму! — Да-да! — Чонин убирает ноги с колен Чана, и Чану тут же становится холодно. — Хёны, мы сейчас, не подглядывать! Они вылетают из гостиной так же стремительно, как влетели — с хохотом, толкаясь, поднимаясь по лестнице на второй этаж. Их голоса ещё долго слышны: «Феликс, отдай!», «Нет, это моя!», «Чонин, ты как ребёнок!», «Сам такой!». Чан остаётся сидеть, глядя в пространство перед собой. На его лице — странное выражение. Он медленно сжимает и разжимает пальцы, всё ещё хранящие тепло чужих ступней. — Ты слишком на него смотришь — замечает Минхо лениво, потягиваясь. — И массировал ты его подозрительно нежно. Для брата. — Отвали — беззлобно отзывается Чан. Минхо усмехается, но ничего не добавляет. Через пятнадцать минут омеги возвращаются. Чан поднимает взгляд — и у него перехватывает горло. Чонин спускается по лестнице в нежно-зелёной пижаме. Короткие шорты открывают почти всю длину бледных стройных ног — от тонких щиколоток до того места, где край шортов касается середины бедра. Сверху — свободная кофта с капюшоном, чуть великовата, сползает с одного плеча, открывая ключицу. Волосы Чонин растрепал, когда переодевался, и теперь они мягко обрамляют его лицо, делая похожим на оленёнка. Чан сглатывает. Так громко, что, кажется, это слышат все. Мышцы его челюсти напрягаются, когда он переводит взгляд на идущего следом Феликса — в точно такой же пижаме, но нежно-голубой. И Минхо, заметив это, приподнимает бровь, но ничего не говорит. Потому что его внимание полностью приковано к собственному омеге, который подбегает и плюхается рядом, сияя. — Нравится? — Феликс вертится, показывая пижаму. — Мы специально купили парные. Для вас тоже есть! Чонин выходит вперёд, держа в руках две аккуратно сложенные пижамы. Протягивает одну Чану. — Хён, это тебе. Мы с Феликсом выбирали. Чан берёт пижаму — нежно-зелёную, точно в тон пижаме Чонина. Такую же мягкую ... только для альф в комплекте были лёгкие штаны вместо шорт. Чан проводит пальцами по ткани, представляя, как будет выглядеть рядом с Чонином в одном цвете. Как они будут смотреться вместе. Как пара. — Спасибо — голос Чана чуть хриплее обычного. — Выбирали хорошо. Чонин улыбается, смущённо отводя взгляд, а потом подталкивает Феликса: — Идите переодевайтесь! Мы вас ждём! — Да-да — подхватывает Феликс. — Мы включим пока фильм. Альфы поднимаются наверх — переодеваться в одну из свободных спален. Чан сжимает в руках зелёную пижаму и думает о том, что впервые надевает парную одежду со своим омегой. Пусть пока и не по-настоящему. Когда они возвращаются, в гостиной уже царит полумрак — Феликс задёрнул шторы и включил большой телевизор, на экране заставка какого-то фильма. На журнальном столике — попкорн, газировка и пледы. Уютно, тепло, по-домашнему. Чан садится на диван, и через секунду рядом приземляется Чонин — но не так, как ожидал старший. Чонин просто плюхается прямо перед Чаном, между его разведённых ног, откидываясь назад и прижимаясь спиной к его груди. — Так удобнее — поясняет он, устраиваясь поудобнее и натягивая плед на ноги. — Хён, ты не против? Чан замирает. Внутри него всё буквально взрывается. Сердце колотится где-то в горле, кровь приливает к щекам, а ниже — намного ниже — он чувствует, как его тело реагирует на близость омеги так, как не должно реагировать на младшего брата. Тёплая спина Чонина прижимается к его груди, бёдра — к его паху, и Чан молится всем богам, о существовании которых только знает, чтобы у него не встал. Пожалуйста, пожалуйста, только не сейчас. — Н-нет — выдыхает он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Не против. Смотри. Он сжимает зубы так сильно, что челюсти начинает сводить. И медленно, осторожно обнимает Чонина — сначала просто кладёт руки ему на талию, поверх пледа. А потом, сам того не замечая, притягивает ближе. Крепче. Чонин вздрагивает — совсем чуть-чуть — но не сопротивляется. Наоборот, откидывает голову назад, на плечо Чана, и выдыхает: — Тёплый. Сердце Чана пропускает удар. На другом конце дивана Минхо уже устроился с Феликсом: омега сидит у него между ног, почти так же, как Чонин у Чана, только лицом к альфе. Минхо медленно перебирает его волосы, запуская пальцы в светлые пряди, и время от времени наклоняется, чтобы поцеловать в макушку. Феликс мурлычет от удовольствия, глаза прикрыты, на губах — блаженная улыбка. Фильм идёт, но Чан не видит ни кадра. Он чувствует только Чонина. Как тот дышит — ровно, спокойно, иногда чуть глубже, когда на экране что-то смешное. Как пахнет — вишней, сладкой и свежей, с примесью шампуня. Как его тело расслабляется в объятиях Чана, доверчиво, беззащитно. Чан вдыхает этот запах глубже — и сам не замечает, как его губы приближаются к шее омеги, как нос утыкается в мягкую кожу там, где бьётся пульс. Вдох. Ещё один. Глубже. Вишня заполняет лёгкие, разливается по крови, успокаивает рвущегося наружу альфу внутри. Гон отступает на второй план, сменяясь чем-то другим — глубоким, первобытным удовлетворением от того, что омега тут, рядом, в его руках, пахнет им, помечен его мускатным орехом. Чан не замечает, как его руки сжимаются на талии Чонина сильнее. Как он прижимает омегу к себе почти болезненно, словно пытаясь вдавить в собственную грудную клетку, сделать частью себя. Чонин смущённо ёрзает. Он чувствует, как хён дышит ему в шею — горячо, глубоко, как будто пытается вобрать в себя его целиком. И от этого по спине бегут мурашки, а щёки заливает жаром. Руки Чана на его талии — тяжёлые, горячие, собственнические. Чонин не знает, почему ему так спокойно в этих объятиях. Не знает, почему сердце бьётся быстрее, когда Чан вдыхает его запах. Но он не хочет, чтобы это прекращалось. — Хён — шепчет Чонин едва слышно, поворачивая голову, чтобы видеть лицо Чана. — Ты в порядке? Чан замирает. В темноте гостиной, подсвеченной только мерцанием экрана, их лица совсем близко. Чан видит каждую родинку на щеке Чонина, каждое дрожание его ресниц. Видит, как расширены зрачки, как влажно блестят губы. У него внутри всё кричит: «Поцелуй. Сейчас. Сделай это». Но он не делает. Чан медленно, через силу выдыхает. Его голос низкий, почти шёпот: — Всё в порядке. У меня скоро гон — говорит он, и это не ложь. — Твой запах успокаивает меня. Просто… дай мне посидеть так, хорошо? Он ждёт, что Чонин отстранится. Испугается. Скажет, что это странно. Вместо этого Чонин краснеет. Так сильно, что красноту видно даже в полутьме. Его уши горят, щёки пылают, а губы трогает смущённая, почти застенчивая улыбка. — А… — голос Чонина срывается на шёпот. — Ну… если так надо хёну… то конечно. Я не против. И он поворачивается обратно к экрану, но его плечи больше не напряжены. Наоборот — он ещё сильнее откидывается на Чана, доверчиво, полностью, вжимаясь в него спиной. Чан закрывает глаза на секунду. Боже. Он меня убьёт. Этот маленький омега меня просто убьёт. Он снова утыкается носом в шею Чонина, вдыхая вишнёвый запах смешанный со своим мускатным орехом, и думает о том, что это одновременно самое счастливое и самое болезненное мгновение в его жизни. Фильм идёт дальше. На экране что-то смешное, Феликс периодически заливисто хохочет, и Минхо целует его в макушку каждый раз, когда это происходит. Чан не видит ничего, кроме серебристого света на волосах Чонина, не слышит ничего, кроме его тихого ровного дыхания. Он сидит, сжимая омегу в своих объятиях всё сильнее, и молится, чтобы этот вечер никогда не заканчивался. Потому что здесь, в темноте, под шум фильма и чужой смех, он может притворяться, что Чонин уже его. Что он всегда был его. И никто, даже сам Чонин, не увидит в его глазах того, что Чан прячет за улыбкой и привычной заботой старшего брата. *** Гостиная опустела. Фильм давно закончился, на экране телевизора застыла заставка, и кто-то — скорее всего Феликс — выключил свет, прежде чем подняться наверх. — Мы в гостевой — Минхо кинул на прощание, придерживая за талию сонного Феликса, который уже тер глаза кулачками. Чан кивнул, не в силах выдавить ни слова. Он поднялся к себе медленно, тяжело ступая по лестнице, и каждый шаг отдавался пульсацией в паху. Там, где всё ещё горело — нестерпимо, требовательно, больно — от одного воспоминания о тёплой спине Чонина, прижатой к его груди, о его тонких бёдрах между своих ног, о том, как омега доверчиво откинул голову на его плечо. Боже. Чан закрыл за собой дверь спальни и прислонился к ней лбом, тяжело дыша. В комнате было темно — только слабый свет от уличных фонарей пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, очерчивая серебристые полосы на полу. Кровать стояла в центре, огромная, пустая, и почему-то сегодня она казалась насмешкой. Чан сделал несколько шагов, упал на постель лицом вниз и зарылся носом в подушку. Пахнет им. Остаточный запах вишни — сладкий, пьянящий — всё ещё держался на ткани, и Чан застонал глухо, не в силах сдержаться. Он перевернулся на спину, уставившись в потолок, и понял, что не может думать ни о чём, кроме Чонина. Как он сжался в моих руках. Как пах. Как его пульс бился под моими губами. Боже, всего несколько сантиметров — и я бы поцеловал его шею. Лизнул бы. Укусил. Член болезненно пульсировал в тесных домашних штанах, и Чан сдался. Его рука скользнула вниз сама собой — пальцы дрожали, когда он стянул резинку и обхватил себя. Горячо, влажно, головка уже блестела от смазки, и Чан выдохнул с облегчением, когда наконец коснулся. Он закрыл глаза, и перед внутренним взором тут же возник Чонин. Чонин на коленях перед ним. Чонин смотрит снизу вверх своими лисьими глазами — смущённо, но с желанием. Его мягкие губы приоткрыты. Руки тянутся к ремню брюк Чана. — Чёрт... — выдохнул Чан шёпотом, проводя рукой вдоль ствола. — Чонин... Он представил, как омега берёт его в рот. Как старается, как смотрит — затуманенно, преданно. Как давится, но не останавливается, потому что хочет угодить своему альфе. Рука ускорилась. Чан выгнулся на постели, закусив губу, чтобы не зарычать в голос. Запах его феромонов заполнил комнату — густой, пряный, почти агрессивный — мускатный орех смешался с солоноватым запахом возбуждения. Кровать скрипнула под его весом, когда он сильнее сжал пальцы. Чонин под ним. Чонин раздвигает ноги. Чонин шепчет: «Хён... пожалуйста... я хочу тебя...» — Чонин... — простонал Чан едва слышно, и его рука замерла на секунду, когда он представил, как входит в своего омегу, как заполняет его собой, как слышит его крик — от удовольствия, от того, как туго натягивается узел. Он был так близко. Ещё несколько движений — Щелчок. Дверь в спальню открылась. Чан отдёрнул руку так резко, словно обжёгся. Сердце ухнуло куда-то вниз, потом подскочило к горлу. Он дёрнул штаны вверх, прикрываясь, и сел на кровати — растрёпанный, тяжело дышащий, с дикими глазами. На пороге стоял Чонин. Маленький, в своей мягкой зелёной пижаме — шорты открывали колени, кофта сползла с плеча. И смотрел на Чана с лёгким беспокойством. — Хён... — голос Чонина тихий, чуть виноватый. — Твой запах... он на всём этаже. Я подумал, может, тебе плохо? Из-за гона? Чан сглотнул. Грудная клетка ходила ходуном, внутри всё ещё горело, и он не мог заставить своё тело успокоиться. Член всё ещё был полувозбуждён, и он благодарил всех богов за полумрак в комнате, который скрывал очертания под тканью штанов. — Всё в порядке, лисёнок — голос прозвучал хрипло, незнакомо. Чан прокашлялся. — Тебе не нужно сюда... иди в свою комнату, хорошо? Но Чонин мотнул головой и шагнул внутрь. — Нет. Я хочу сегодня спать с тобой. Чан замер. Чонин закрыл за собой дверь — тихо, аккуратно — и направился к кровати, не спрашивая разрешения. Он забрался на постель с другой стороны, прижимая подушку к груди, и улёгся рядом — так близко, что Чан чувствовал тепло его тела через тонкую ткань пижамы. — Ты же не против? — спросил Чонин, глядя на старшего снизу вверх, и в его глазах — такая бездна доверия, что у Чана перехватило дыхание. Я против. Я категорически против. Потому что если ты останешься, я не знаю, смогу ли остановиться. Но Чан не мог сказать этого. Не мог отказать. Вместо этого он выдавил из себя улыбку — мягкую, нежную, такую привычную для Чонина, за которой тот никогда не видел боли. — Конечно, не против. Иди сюда. Чонин тут же воспользовался разрешением. Он подвинулся ближе, уткнулся носом в грудь Чана и прижался всем телом — доверчиво, по-детски, словно ища защиты. Альфа внутри Чана взревел от удовлетворения. Чан медленно, осторожно обнял омегу — одной рукой, второй — и притянул к себе. Чонин был таким маленьким в его объятиях — тёплым, мягким, пахнущим вишней и чем-то ещё, неуловимо родным. Чан не сдержался. Он резко, глубоко вдохнул — прямо в макушку, в волосы, в этот невероятный запах, от которого у него темнело в глазах. Чонин вздрогнул. По его спине пробежали мурашки — он почувствовал, как хён буквально втягивает его аромат, и от этого внутри разлилось странное тепло. — Хён... — прошептал Чонин, но не отстранился. Наоборот — вжался сильнее. Чан заговорил. Тихим, напряжённым голосом, который дрожал на грани. — Чонин... ты понимаешь, что тебе опасно находиться рядом со мной прямо сейчас? — его пальцы вцепились в ткань пижамы на спине омеги. — У меня скоро гон. Я могу не контролировать себя. Могу... сделать что-то. Он сказал это как предупреждение. Как последний шанс для себя — и для Чонина. Но Чонин только смущённо улыбнулся в его грудь и прошептал: — Но это же хён. Ты не сделаешь мне больно. Я знаю. Щелчок. Что-то оборвалось в голове Чана. Низкий, горловой рык вырвался из его груди раньше, чем он успел его остановить — первобытный, альфийский, полный голода и собственничества. Он прижал Чонина к себе так сильно, что тот пискнул от неожиданности, и зарылся носом в его шею — глубоко, жадно, вдыхая вишню с каждым вздохом, словно умирающий от жажды, который наконец нашёл воду. — Не говори так — прорычал Чан прямо в нежную кожу, и от его голоса, от вибрации у самого уха Чонин шокированно замер, расширенными глазами глядя в потолок. — Пожалуйста. Не говори «я знаю». Не доверяй мне так. Потому что я... Он заставил себя замолчать. Сцепил зубы так, что заныла челюсть. Зарычал снова — но уже не агрессивно, а скорее от боли, от отчаяния, от того, как сильно он хотел и как сильно боялся. Чонин не двигался несколько секунд. Его сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели. Запах Чана заполнил всё вокруг — пряный, тяжёлый, почти удушающий, и омега вдруг понял, что впервые чувствует своего альфу... альфой. Не братом. Не хёном. А тем, кто может взять. Заявить права. Сделать своим. Но страха не было. Странно. Должен был быть. Инстинкты кричали, что рядом — опасность. Но что-то более глубокое, более древнее шептало: «Не бойся. Это твой. Твой альфа». Чонин медленно поднял руку и положил на широкую спину Чана. И начал гладить — мягко, успокаивающе, круговыми движениями, как гладят напуганного зверя. — Хён — прошептал он, и его голос дрожал, но не от страха. — Всё хорошо. Я здесь. Я никуда не уйду. Чан замер. Тёплая ладошка скользила по его спине, и каждое прикосновение забирало часть того дикого напряжения, которое скручивало его внутренности в тугой узел. — Я не сделаю тебе больно — прошептал Чан, скорее себе, чем Чонину. — Я обещаю. — Знаю — снова сказал Чонин, но в этот раз Чан не зарычал. Только вздохнул — тяжело, с дрожью — и медленно расслабил хватку. Они лежали так долго. Чонин гладил его по спине, иногда перебирая волосы на затылке, и это было так... правильно. Так естественно. Чан всё ещё дышал тяжело, всё ещё внутри горело, но рядом с этим теплом, с этим запахом, с этими нежными пальцами — становилось легче. — Спи, хён — прошептал Чонин, когда понял, что дыхание Чана выровнялось. — Я с тобой. Чан не ответил. Он просто прижал омегу к себе ещё крепче — почти собственнически, почти болезненно — и закрыл глаза. В комнате пахло мускатным орехом и вишней, и эти два запаха переплетались так тесно, что их уже было не разделить. И где-то на грани сна и яви Чану показалось, что Чонин прошептал что-то — очень тихо, почти неслышно — прямо ему в грудь. Что-то вроде: «Мой альфа». Но, наверное, это просто приснилось. *** Четыре дня прошли как в тумане. Чан делал вид, что всё нормально. Завтракал с Чонином, шутил за ужином, смотрел, как омега смеётся над чем-то в телефоне, и внутри умирал от желания. Каждую ночь он лежал в своей постели и сжимал простыни так, что трещали швы, вдыхая остаточный вишнёвый запах, который Чонин оставил на подушке. Каждое утро он просыпался с каменным стояком и шёл в душ, где стоял под ледяной водой, пока пальцы не синели. Гон должен был начаться через три дня. Но организм решил иначе. Чан сидел за рабочим столом, когда накатило. Резко — как удар под дых, как волна, которая сбивает с ног и тащит на глубину. Жар разлился по венам, член затвердел за секунды, и альфа внутри зарычал так громко, что Чан схватился за край стола, чтобы не упасть. — Нет... — прошептал он. — Не сейчас. Чонин ещё в университете. Всё нормально. Всё... Он не договорил. Схватив телефон, он дрожащими пальцами набрал сообщение: «Чонин. У меня начался гон. Не заходи в мою комнату, понял? Не заходи ни в коем случае. Я серьёзно». Отправил. Отшвырнул телефон. И едва добрался до спальни, запирая дверь с такой силой, что замок хрустнул. А потом начался ад. Он упал на кровать, не в силах раздеться — просто стянул штаны, обхватил рукой пульсирующий член и застонал. Громко, отчаянно, потому что сдерживаться больше не было сил. Запах его феромонов заполнил комнату за секунды — мускатный орех, смешанный с потом и чистым, животным желанием. В голове — только Чонин. Его вишнёвый запах, его смущённая улыбка, его лисьи глаза. Как он дрожал в объятиях Чана четыре дня назад. Как прижимался к его груди. Как гладил по спине, успокаивая. — Чонин... — простонал Чан, сжимая член так, что головка потемнела. — Моя вишня... мой... Он кончил быстро — слишком быстро, и это не принесло облегчения. Член остался твердым, болезненно пульсирующим, и Чан зарычал от отчаяния, продолжая двигать рукой. Снова. И снова. И снова. Он сбился со счёта. Три раза. Пять. Восемь? Он не знал. Его рука болела, он просто кончал на простыни, на живот, на собственные пальцы, но возбуждение не спадало. Ни на секунду. Тело горело, мозг плавился, и единственное, что он мог — это выть в подушку, представляя под собой тёплое тело Чонина. В какой-то момент он завернулся в одеяло — не потому что замёрз, а потому что так пахло ими. Остаточная вишня с его подушки, его собственный мускатный орех, смешанный с потом. Чан зарылся носом в ткань и завыл — глухо, протяжно, как раненый зверь. Он уже не понимал, сколько времени прошло. Час? Три? Вечность? Телефон пиликнул где-то на полу, но Чан даже не потянулся за ним. Он просто лежал, сжимая в руках подушку Чонина, и дышал — тяжело, хрипло, с каждым вдохом втягивая в себя остатки его запаха. *** Чонин вернулся домой и едва не упал на пороге. Запах ударил в нос с такой силой, что потемнело в глазах. Мускатный орех — но не тот, нежный и тёплый, к которому он привык. А другой — густой, тяжёлый, хищный. Этот запах заполнил каждый уголок дома, пропитал стены, лестницу, воздух, которым невозможно было дышать. Чонин прижал ладонь ко рту, чувствуя, как сердце начинает биться где-то в горле. Его ноги подкашивались, когда он прошёл в гостиную и распахнул окна настежь. Холодный вечерний воздух ворвался внутрь, и Чонин сделал глубокий вдох, прогоняя головокружение. — Боже... — прошептал он. — Хён... В его штанах стало влажно. Он почувствовал это, когда поднимался по лестнице в свою комнату — как что-то тёплое потекло по бедру, и он понял, что его тело реагирует. Реагирует на запах альфы в гону. На запах своего альфы. Он быстро переоделся в домашнее, стараясь не думать о том, что промокшие трусы пришлось бросить в стирку. Спустился на кухню, где оставил пакет с покупками, которые сделал по дороге. Когда пришло сообщение от Чана, Чонин испугался. По-настоящему. Он тут же написал Феликсу: «У Чана гон. Что мне делать?». Феликс ответил через минуту — и судя по смайликам, был слишком рад. «Ооооо наконец-то! Слушай сюда: еда, вода, презервативы (если детей не хочешь, хотя в гон риск ниже, но всё же). Холодный компресс — чтобы сбить температуру. И не бойся его. Он не сделает тебе больно. Альфы в гону — это просто большие звери, которым нужна их омега. Не оставляй его одного, понял?» Чонин покраснел до корней волос, читая последнюю фразу. Но в пакет положил всё: бутылки с водой, энергетические батончики, пачку презервативов, которые купил в аптеке, не глядя на фармацевта. И холодный компресс в специальной упаковке. А потом он поднялся на второй этаж. Запах становился сильнее с каждым шагом. Коридор пах Чаном. Стены пахли Чаном. Воздух был тяжёлым, густым, и когда Чонин подошёл к двери в спальню альфы, его ноги подкосились окончательно. Внутри было мокро. Очень мокро. И он понял, что его тело уже знает: его альфа рядом. Его альфа страдает. Его альфа нуждается в нём. Чонин поднял руку и постучал — тихо, неуверенно. В ответ — только тяжёлое дыхание и низкий, угрожающий рык. — Хён... — прошептал Чонин, прижимаясь лбом к прохладной поверхности двери. — Это я. Чонин. Открой, пожалуйста. — Уходи — голос Чана был хриплым, почти нечеловеческим. — Чонин, убирайся. Не заходи. Я... я не смогу себя контролировать. Пожалуйста... — Хён, я хочу помочь — Чонин сжал пакет в руках так, что пластик зашуршал. — У меня есть вода. Еда. Компресс. Я просто... — Я сказал — УХОДИ! Рык прокатился по коридору, и Чонин вздрогнул, но не отступил. Что-то внутри него — омежье — толкало вперёд, заставляло стоять на месте, несмотря на крики инстинктов, велящих бежать от разъярённого альфы. — Альфа — сказал Чонин, и его голос не дрогнул. Тишина. Она длилась целую минуту — гулкую, давящую, полную напряжения. А потом послышался щелчок замка, и дверь приоткрылась сама собой. Чонин глубоко вздохнул и шагнул внутрь. Воздух в комнате был невыносимым. Запах мускатного ореха достиг такой концентрации, что у Чонина закружилась голова, а тело пронзила судорога. Он прислонился плечом к косяку, чувствуя, как что-то горячее и жидкое вытекает из него, пропитывая домашние штаны насквозь. — Боже... — прошептал он, пытаясь сфокусировать взгляд. Чан лежал на кровати, свернувшись в клубок под одеялом, которое намоталось на него как кокон. Его грудь ходила ходуном, дыхание было рваным, хриплым. Глаза — красные, дикие, с расширенными зрачками — уставились на Чонина из полумрака, и в них не было ничего от того мягкого, заботливого хёна, которого знал омега. Только голод. Только желание. Только нужда. — Чонин... — голос Чана сорвался на стон. — Зачем ты пришёл? Зачем... я же просил... Он отвернулся, зарываясь лицом в подушку, и Чонин услышал, как он зарыдал — глухо, отчаянно, как от боли. Чонин медленно, стараясь не делать резких движений, подошёл к кровати. Ноги дрожали. Каждый шаг давался с трудом, потому что тело требовало упасть на колени, подставиться, отдаться этому запаху, этому альфе. Но он держался. Он сел на край кровати, и пружины жалобно скрипнули под его весом. Чан замер, его красные глаза следили за каждым движением омеги — хищно, внимательно, как за добычей. Чонин протянул руку. Медленно. Осторожно. Кончики пальцев коснулись щеки Чана — горячей, влажной от слёз и пота. И Чан сломался. Он прижался к его ладони с такой силой, что Чонин охнул. Глаза альфы закрылись, и из его груди вырвался звук — не рык, не стон. Мурлыканье. Глубокое, вибрирующее, полное облегчения и боли одновременно. Чан тёрся щекой о ладонь Чонина, как огромный пёс, который наконец нашёл хозяина. — Хорошо... — прошептал Чонин, и его голос дрожал. — Я здесь. Я с тобой. Всё будет хорошо, хён. Он гладил его по щеке большим пальцем, чувствуя, как Чана колотит крупная дрожь. Второй рукой он разорвал упаковку холодного компресса и приложил ко лбу альфы. Чан зашипел от резкого холода, но не отстранился. Только сильнее вцепился пальцами в запястье Чонина — так сильно, что на коже останутся синяки. — Не уходи — прохрипел Чан. — Пожалуйста. Не уходи. — Не уйду — пообещал Чонин. — Я здесь. Он сидел рядом, гладил Чана по волосам, по лицу, по плечам, и говорил — тихо, ласково, как с испуганным ребёнком. Говорил о том, какой Чан сильный, какой хороший, как он справится, как Чонин рядом и никуда не денется. Альфа мурлыкал, прижимаясь к его руке, и на секунду Чонину показалось, что всё будет хорошо. Что Чан успокоится. Что его контроль удержит внутреннего зверя на привязи. Но потом Чонин потянулся к пакету — хотел достать бутылку воды, чтобы напоить Чана. Он не успел дотянуться. Рык — громкий, низкий, вибрирующий — разорвал тишину комнаты, и Чонин вскрикнул, когда сильные руки схватили его за талию и дёрнули на себя. Он упал на спину, простыни больно ударили по лопаткам, а сверху навалилась тяжесть — горячая, пахнущая мускатным орехом и потом, всё, что было нужно его омежьему телу. Чан нависал над ним, тяжело дыша, его глаза почти не видели — они смотрели сквозь Чонина, на что-то первобытное, инстинктивное. Его бёдра прижимались к бёдрам омеги, и Чонин чувствовал, как твёрдый, пульсирующий член альфы упирается ему в живот через ткань штанов. — Х-хён... — пискнул Чонин, и его голос сорвался на высокую ноту. Сердце колотилось где-то в горле. Внизу было мокро — так мокро, что он чувствовал, как смазка пропитывает его штаны насквозь, капает на простыни. Он посмотрел в глаза Чана и понял. Внутреннего альфу больше не сдерживали. Он взял верх. И сейчас Чан не видел перед собой младшего брата или друга. Он видел только омегу. Своего омегу. Который пришёл к нему. — Чан-хён... — прошептал Чонин, и его руки сами собой легли на широкие плечи альфы — не отталкивая, а притягивая ближе. — Это я. Это Чонин. Ты... ты меня слышишь? Чан моргнул. Один раз. Второй. Его зрачки на секунду сузились — и в них мелькнуло узнавание. Боль. Страх. Отчаяние. — Чонин... — выдохнул он хрипло, и голос его дрожал. — Беги... Пожалуйста... беги, пока я... Но рука, сжимающая бедро омеги, не отпускала. И альфа внутри рычал: «Нет. Не отпущу. Мой». Чонин медленно выдохнул. Глубоко. И погладил Чана по щеке — нежно, успокаивающе. — Не буду я бежать — сказал он тихо, и на его губах появилась робкая, смущённая улыбка. — Я пришёл к тебе, хён. И я никуда не уйду. В комнате пахло вишней и мускатным орехом. И эти два запаха наконец-то слились в один. Чан замер на секунду — колеблясь между тем, кем он был, и тем, кем становился. А потом его глаза потемнели окончательно, и он наклонился, утыкаясь носом в шею Чонина, вдыхая, впитывая, поглощая его запах. — Мой — прорычал он прямо в ключицу, и его губы скользнули по коже, оставляя горячий влажный след. — Моя вишня. Мой омега. Только мой. Чонин выгнулся под ним, чувствуя, как внизу всё сжимается в предвкушении. — Твой — прошептал он, закрывая глаза и сдаваясь. — Всегда был твоим, хён. Чан целует жадно. Это не тот нежный поцелуй, который Чонин иногда представлял по ночам, зарываясь лицом в подушку. Это голод. Это требование. Чан вжимает его в матрас всем своим весом, и губы альфы горячие, властные, они берут, не спрашивая разрешения. Чонин отвечает, сам не понимая, как — просто открывает рот, и язык Чана врывается внутрь, скользкий и настойчивый, пробуя его на вкус, заставляя стонать в самый первый поцелуй. Пальцы Чонина тянутся к шее альфы — хотят обнять, притянуть ближе, запутаться в тёмных волосах. Рык. Чан перехватывает его запястья раньше, чем Чонин успевает моргнуть. Складывает тонкие руки над головой омеги — крест-накрест, словно связывая невидимой верёвкой — и сжимает оба в одной огромной ладони. Прижимает к подушке. Крепко. Так, что Чонин не может пошевелиться. — Не двигайся — голос Чана — низкий, хриплый, почти незнакомый. — Руки не убирай. Понял? Чонин кивает быстро, часто, глаза расширены. В них нет страха. Только — предвкушение и капля удивления от того, какой Чан разный сейчас. Грубый. Властный. Но когда его ладонь сжимает чужие запястья — она не давит по-настоящему. Держит крепко, но не больно. Словно внутри этого альфы, обезумевшего от гона, всё ещё живёт тот Чан, который каждое утро готовит Чонину завтрак и поправляет его волосы, уходя на работу. Даже сейчас бережёт. Чан спускается ниже. Губы скользят по подбородку, по челюсти, опускаются на шею — туда, где бьётся пульс, где пахнет вишней так сильно, что альфа внутри воет от удовольствия. Чан кусает. Нежно, почти ласково и тут же присасывается, втягивает кожу в рот, оставляя багровый, сочный след. Чонин выгибается дугой, из его горла вырывается стон — высокий, сладкий, от которого у Чана темнеет в глазах. — Ах... хён... Чан рычит. Рычит прямо в шею, и вибрация от его голоса проходит сквозь кожу, сквозь мышцы, добираясь до самого нутра Чонина. Омега чувствует, как альфа борется с собой. Чувствует, как челюсти Чана сжимаются там, где должна быть метка — где кожа тоньше, где запах сильнее, где один укус навсегда свяжет их. Не сейчас — Чан зажмуривается, отрываясь от шеи с явным усилием. Не сейчас, когда впервые. Не так, не в гон. Он заслуживает большего. Но оставить совсем без метки он не может. Вместо этого — засосы. Множество засосов. Чан покрывает шею Чонина багровыми следами, спускаясь к ключицам, и каждый новый отпечаток своих губ он оставляет с рыком собственника: «Мой. Мой. Мой». Запах омеги меняется. Чонин течёт. Течёт так, что простыни под ним становятся мокрыми насквозь. Вишнёвый аромат становится тяжелее, слаще, почти приторным — феромоны омеги в полную силу зовут альфу, требуют, умоляют. Чан сходит с ума. Он разрывает футболку Чонина. Просто хватает ткань на груди и тянет в стороны — треск разрываемой материи режет слух, и вот уже тонкая ткань висит жалкими лоскутами на плечах омеги, открывая бледную кожу, розовые соски, худые рёбра, на которых Чану не терпится оставить свои следы. Он припадает к груди Чонина жадно — вбирает сосок в рот, посасывает, покусывает, водит по нему языком, пока тот не становится твёрдым и болезненно-чувствительным. Чонин всхлипывает, выгибаясь навстречу, его руки всё ещё заломлены над головой, но пальцы сжимаются в кулаки от удовольствия. — Хён... хён, пожалуйста... — молит он, не зная, о чём именно просит. Чан не отвечает. Его руки блуждают по телу омеги — горячие ладони скользят по бокам, по животу, по рёбрам, запоминают каждую ложбинку, каждую выпуклость. Опускаются ниже. Забираются под пояс штанов, сжимают ягодицы — голые, влажные от смазки, которая уже пропитала всё вокруг. Чонин стонет — громко, отрывисто. Он чувствует, как пальцы Чана скользят по его промежности, собирают влагу, размазывают её по коже. Грязно. Жарко. Невыносимо. — Ты весь мокрый — рычит Чан, и его голос взучит довольно. Альфа доволен. — Для меня. Весь для меня. Рывок и штаны Чонина летят на пол. Омега остаётся в одной разорванной футболке, которая сползла с плеч, и в носках, которые почему-то кажутся сейчас самым интимным, что на нём есть. Чан не даёт ему опомниться. Он сползает ниже по кровати, раздвигает бёдра омеги широко, почти болезненно, и припадает ртом к его члену — маленькому, розовому, пульсирующему в такт сердцу. — А-ах! — Чонин вскрикивает, когда горячий, влажный рот накрывает его целиком. Пальцы сами собой вцепляются в волосы Чана — он забыл о запрете, забыл о том, что нельзя двигать руками, потому что голова взрывается от ощущений. Чан сосёт его жадно, посасывая, втягивая в рот, водит языком по головке, собирая капли предэякулята — сладкого, омежьего, такого родного. Чонин извивается под ним, хнычет, его пятки упираются в матрас, бёдра дрожат. — Хён... я сейчас... я... Чан отстраняется в последний момент — резко, почти грубо — и Чонин всхлипывает от потери. — Не сейчас — рычит альфа. Он переворачивает омегу одним движением — сильные руки хватают за бёдра, перекидывают на живот, ставят на колени. Чонин не успевает понять, что происходит, только чувствует, как его задирают, как его лицо падает в подушку, а зад оказывается в воздухе — оттопыренный, раскрытый, мокрый с головы до пят. Чонин горит от стыда. Но стыд этот сладкий, и когда язык Чана касается его дырочки — первый робкий, пробующий мазок — омега падает лицом в подушку и плачет. Плачет от облегчения, от того, как правильно это чувствуется, от того, что наконец-то. Чан лижет его так, словно это самый вкусный десерт в его жизни. Язык входит внутрь, собирая смазку, пробуя Чонина на вкус изнутри, и омега сам насаживается на этот язык, толкаясь назад, требуя большего, глубже, жестче. Он хнычет, по его щекам текут слёзы, но он не просит остановиться. Никогда в жизни он не просил об остановке. — Пожалуйста... — шепчет он в подушку. — Хён... пожалуйста... Чан отстраняется. Чонин чувствует, как что-то большее, горячее, твёрдое упирается в его вход. Член альфы — огромный, пульсирующий, головка блестит от смазки. — Тише — рычит Чан, но в этом рыке — последняя попытка нежности. — Тише, мой лисёнок. И входит. Резко. Грубо. На всю длину. Чонин вскрикивает — слёзы брызгают из глаз, он вцепляется в подушку зубами, потому что это больно, потому что альфа большой, а он маленький, и внутри всё горит, и растягивается так, что кажется — сейчас порвётся. Но Чан не двигается. Стоит внутри него каменный, тяжело дышит, и Чонин чувствует, как дрожат его руки на бёдрах — сдерживаются из последних сил. — Терпи — хрипит Чан. — Терпи, мой хороший... сейчас пройдёт... И боль действительно отступает. Медленно, по миллиметру, уступая место чему-то другому — глубинной, животной необходимости, желанию быть заполненным, принадлежать, быть его. Чонин кивает в подушку — и альфа начинает двигаться. Резко. Грубо. Жёстко. Каждый толчок — как удар, но Чонину хочется кричать от этого. Он сжимается вокруг члена Чана, не давая ему выходить, и альфа рычит от удовольствия, вколачиваясь в него с такой силой, что кровать стонет, сдвигается к стене. Чан вертит им так, как хочет. Хватает за волосы, оттягивая голову назад — чтобы видеть лицо, залитое слезами, с приоткрытым ртом, с закатившимися от удовольствия глазами. Переворачивает на спину, задирает ноги себе на плечи и входит снова, глубже, почти до узла. — Мой — рычит он, вколачиваясь. — Мой омега. Скажи, что ты мой. — Твой... — всхлипывает Чонин, царапая его спину. — Весь твой, хён... Чан оставляет засосы везде, где может дотянуться — на шее, на груди, на плечах, на внутренней стороне бёдер. Каждый новый след — как клеймо, как обещание. Чонин будет пахнуть им неделями. Может быть, месяцами. Они не использовали презерватив. Никто о нём не вспомнил — Чан потому что потерял контроль, Чонин потому что никогда не хотел с ним барьеров. Омега чувствует, как альфа внутри него пульсирует, как узел у основания члена начинает набухать, расширяться, застревая внутри. — Останься... — шепчет Чонин бессвязно, когда узел входит и застревает, когда Чан кончает в него глубоко, горячо, заполняя собой всё до краёв. — Останься во мне... Чан сжимает его в объятиях так, что хрустят кости, прижимает к себе, не давая вырваться, хотя Чонин и не собирался. Они заваливаются набок — Чан всё ещё внутри, узел не даёт им разъединиться, и это самое интимное, что Чонин когда-либо чувствовал. Возбуждение медленно спадает. Глаза Чана проясняются — зрачки сужаются, красная пелена отступает. Он моргает, смотрит на затылок Чонина, на его растрёпанные волосы, на багровые следы на шее — и память возвращается урывками, кадрами. — Чонин... — шепчет он хрипло, и в его голосе — боль, страх, любовь, всё сразу. — Шшш — Чонин гладит его руку, которая лежит у него на животе. — Всё хорошо, хён. Я в порядке. Чан нежно целует его затылок. Поглаживает живот — там, где внутри него сейчас пульсирует узел Чана, где тепло и правильно. Пальцы скользят по влажной коже, и Чонин чувствует, как Чан расслабляется, как его дыхание выравнивается. — Прости... — бормочет Чан в его волосы. — Прости, я не смог... — Не извиняйся — Чонин закрывает глаза. — Я хотел этого. Хотел. Я пришёл к тебе сам. Чан засыпает первым — прямо внутри него, с узлом, всё ещё соединённый с Чонином так тесно, как только можно. Его дыхание становится ровным, руки расслабляются, но не отпускают. Чонин лежит с закрытыми глазами, чувствуя, как внутри пульсирует чужой узел — большой, горячий, живой. Это странное ощущение — быть наполненным так полно, что даже дышать трудно — но оно ему нравится. Ему нравится быть его. Он не спит. Просто лежит, слушая сердцебиение Чана у себя за спиной, и ждёт. Узел спадает через полчаса. Чан всё ещё спит. Чонин осторожно, на цыпочках, выбирается из его объятий. Ноги дрожат, изнутри вытекает, и он чувствует, как влага стекает по бёдрам, когда он идёт к пакету с водой. Горячо. Ему всё ещё горячо. Он садится на кровати, прислоняясь к спинке, отпивает воду — прохладную, живую, возвращающую в реальность. Смотрит на спящего Чана — на его разметавшиеся по подушке волосы, на расслабленное лицо, на грудь, мерно поднимающуюся и опускающуюся. Красивый. Даже сейчас. Тёплые руки обнимают его со спины раньше, чем Чонин успевает допить. Чан прижимается всем телом — грудью к его лопаткам, бёдрами к ягодицам. И Чонин чувствует. Чувствует, как у альфы снова встаёт — твёрдый, пульсирующий член упирается в копчик, требует. — Я не закончил — рычит Чан в его плечо, и голос уже не принадлежит тому мягкому хёну. Снова альфа. Снова гон. Снова бесконечная, ненасытная потребность. — Ты мой. И я буду брать тебя, пока не кончится гон. Чонин делает глоток воды и протягивает бутылку Чану. — Пей — говорит он тихо. — Потом продолжишь. Чан пьёт — жадно, не отрывая губ от горлышка, и его глаза не отрываются от Чонина. Смотрят голодно, собственнически, любяще. А потом бутылка летит на пол, и Чан снова набрасывается на него. И так будет снова и снова. Всю ночь. Всю неделю гона. Чан будет брать его, пить его воду, есть из его рук, спать внутри него и просыпаться снова возбуждённым. И Чонин будет принимать его снова и снова потому что это его альфа. *** Сознание возвращается медленно, как сквозь толщу воды. Чан чувствует — тепло. Мягкое, живое тепло у своей груди. Кто-то лежит в его объятиях, свернувшись калачиком, доверчиво прижавшись спиной к его животу. Чья-то макушка утыкается ему в подбородок, чьи-то тонкие пальцы расслабленно лежат на его руке, которая обвивает чужую талию. Вишня. Чан открывает глаза. Солнечный свет пробивается сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисуя золотистые полосы на разорванных простынях, на разбросанной по полу одежде, на спутанных тёмных волосах человека в его руках. Чонин. Он спит — расслабленный, беззащитный, с лёгкой улыбкой на припухших губах. Его ресницы дрожат во сне, дыхание ровное и спокойное. На шее багровые следы. На ключицах россыпь засосов. Из-под одеяла виднеется плечо с отпечатками зубов. Чан замирает. Гон прошёл. Туман в голове рассеялся, и память возвращается — урывками, кадрами, яркими и жаркими. Как Чонин постучал в дверь. Как крикнул «Альфа!» — требовательно, властно, не терпя возражений. Как вошёл в комнату несмотря на предупреждения, несмотря на рыки, на опасность. Как сел на кровать и дотронулся до его щеки. Как потом всё остальное. Чан закрывает глаза на секунду, и перед внутренним взором проносятся образы: Чонин на коленях. Чонин, выгибающийся под ним. Чонин, плачущий от удовольствия. Чонин, шепчущий «твой» снова и снова, пока голос не сорвался. И после — как он поил Чана водой, как гладил по голове, когда тому было плохо, как не уходил, не бросил, не испугался. Он пришёл. Сам. Не побоялся. Чан чувствует, как горло сжимается от эмоций — благодарности, любви, облегчения, такого огромного, что в груди не хватает места. Он наклоняется и зарывается носом в шею Чонина — туда, где пахнет вишней, смешанной с мускатным орехом, где их запахи наконец-то переплелись в один. Глубокий вдох — и Чан прижимает омегу к себе крепче, сильнее, почти болезненно. Стискивает в объятиях. Из его груди вырывается звук — низкий, вибрирующий, полный удовлетворения. Урчание сытого, счастливого альфы, который наконец-то получил своё. Чонин шевелится. — М-м-м... хён? — голос сонный, хриплый — осип от криков, от стонов, от того, как часто Чан заставлял его выкрикивать своё имя. Он не открывает глаза, но его рука поднимается сама собой и ложится на затылок Чана, пальцы запутываются в спутанных волосах. Гладит — медленно, успокаивающе. — Ты как, хён? — шепчет Чонин, всё ещё не просыпаясь до конца. — Гон прошёл? Чан не отвечает сразу. Вместо этого он целует его шею — нежно, едва касаясь губами багровых следов, которые сам же и оставил. Один поцелуй, второй, третий — на каждый засос, на каждый укус, на каждое доказательство того, что Чонин принадлежит ему. — В порядке — мычит Чан в чужую кожу, и голос его вибрирует, щекочет. — Я в порядке. Спасибо тебе. Чонин наконец открывает глаза — мутные, сонные, но в них сразу же вспыхивает тепло. Он улыбается смущённой, лисьей улыбкой. Чан утыкается лбом в его плечо и замирает, слушая, как бьётся сердце Чонина. Они лежат ещё немного — никто не считает время. Чан гладит пальцами живот Чонина, рисуя ленивые круги, и думает о том, что этот маленький омега — всё его будущее. Его семья. Его дом. Но потом Чонин пытается встать. — Ой — выдыхает он, садясь на кровати, и его лицо перекашивается. Он морщится, прикусывает губу, и рука сама собой тянется к пояснице. — Ох... Чан мгновенно напрягается. — Что? Больно? — Не то чтобы больно... — Чонин краснеет, отводя взгляд. — Просто... там всё... Он не договаривает, но Чан понимает. Всю неделю. В разных позах. Несколько раз в день. Узел застревал в нём снова и снова, и даже сейчас, когда гон прошёл, тело омеги помнит — каждое прикосновение, каждое движение, каждую секунду. Чан чувствует себя виноватым. — Прости — шепчет он, садясь рядом и осторожно привлекая Чонина к себе. — Я не должен был... так грубо. Я старался, но... — Хён — Чонин перебивает его, заглядывая в глаза. Его взгляд серьёзный, но мягкий. — Я сказал уже: не извиняйся. Я хотел этого. Я тебя хотел. Всё. Он наклоняется и целует Чана в уголок губ — коротко, невесомо. — И мне понравилось. Чан замирает. А потом улыбается — виновато, тепло, с облегчением. — Тогда, может, разрешишь мне сегодня за тобой поухаживать? — он проводит большим пальцем по скуле Чонина. — Ты всё сделал для меня. Теперь моя очередь. Чонин хочет возразить — видно по тому, как он открывает рот — но Чан прикладывает палец к его губам. — Нет. Лежать. Я всё сделаю сам. Чонин вздыхает, но сдаётся — откидывается на подушки, прикрывая глаза. На его губах — счастливая, немного смущённая улыбка. — Ладно, хён. Уговорил. Чан убирается в комнате с какой-то лихорадочной энергией. Он собирает разбросанную одежду — остатки футболки Чонина, которую сам разорвал в первый же день, свои штаны, которые валялись под кроватью, простыни, которые уже не спасти. Всё летит в стиральную машину — на максимальную температуру, с кондиционером, с мысленной молитвой, чтобы запах секса выветрился хотя бы к вечеру. Он проветривает комнату, открывая окна настежь. Меняет наволочки — новые, свежие, пахнущие лавандой. Ставит бутылку воды на прикроватную тумбочку, рядом — банан и какой-то энергетический батончик, который нашёл в пакете Чонина. А потом спускается на кухню готовить завтрак. На плите шипит яичница с беконом, в тостере подрумянивается хлеб, свежезаваренный кофе наполняет кухню горьковатым ароматом. Чан работает быстро, сосредоточенно, но всё равно то и дело отвлекается — на запах, который всё ещё чувствует на своей коже. Вишнёвый запах. Запах Чонина. Он улыбается сам себе — глупо, широко, не в силах сдержаться. Вишня приближается. Чан чувствует её за секунду до того, как слышит шаги — мягкие, босые, чуть шаркающие. Он оборачивается от плиты и замирает. В дверях кухни стоит Чонин. В его футболке. Огромной, чёрной, которая свисает с плеча, открывая ключицу с россыпью засосов. Она доходит почти до середины бедра, но всё равно не скрывает того, что под ней ничего нет. Край футболки едва прикрывает ягодицы, и когда Чонин делает шаг вперёд, Чан видит голые бёдра — бледные, покрытые синяками от пальцев, от губ, от зубов. Взгляд Чана темнеет за секунду. Чонин выглядит как произведение искусства — растрёпанный, сонный, с припухшими от поцелуев губами и с таким невинным выражением лица, что Чану хочется зарычать. Каждый открытый участок его кожи — следы. Засосы на шее, на плечах, на ключицах. Укусы на внутренней стороне предплечья. Багровые отпечатки пальцев на бёдрах — там, где Чан держал его, когда входил особенно глубоко. Он вышел к нему в этом. Зная, как это на него подействует. — Хён — Чонин улыбается — виновато, чуть лукаво — и топает к нему, раскидывая руки. — Я соскучился. Он бросается в объятия Чана, и альфа ловит его — конечно, ловит, потому что разве он может иначе? — прижимает к себе, стискивает так, что Чонин ойкает. — Ты что творишь — рычит Чан прямо в его макушку, и голос низкий, опасный. — Вышел в моей футболке. Голый. Весь в моих следах. Ты меня дразнишь, лисёнок? Чонин поднимает голову, и его глаза блестят — в них нет ни капли раскаяния. Только вызов и нежность. — Я не дразню — говорит он невинно. — Просто захотелось быть ближе к хёну. И твоя футболка пахнет тобой. А мне нравится, как ты пахнешь. Чан закрывает глаза. Сжимает челюсть. Внутри него просыпается альфа — не во время гона, нет, гон прошёл. Но желание никуда не делось. Чёрт, оно стало только сильнее, потому что теперь он знает, каково это — быть внутри Чонина. Знает, как тот стонет, как выгибается, как сжимается вокруг него. — Лисёнок — рычит он предупреждающе. — Ещё слово — и я разложу тебя прямо на этом столе. И завтрак остынет. Чонин поджимает бёдра. Чан чувствует это — запах омеги меняется, становится ярче, слаще, призывнее. Вишня ударяет в нос с новой силой, и Чан видит, как Чонин краснеет, ощущая, что между его ног становится влажно. Он возбудился. — Хён... — шепчет Чонин, и в его голосе — стыд и желание пополам. Чан рычит уже громче. Он резко подхватывает Чонина под ягодицы, одним рывком сажает на столешницу — рядом с тарелками, с тостером, с чашками кофе. Футболка задирается до талии, и Чан видит бледные бёдра, влажную промежность, маленький член, уже приподнятый от возбуждения. А потом он целует его. Мокро, жадно, открыто. Язык врывается в рот Чонина, и тот отвечает — неумело, но отчаянно, обхватывая шею Чана руками. Его ноги сами собой поднимаются и обхватывают бёдра альфы, притягивая ближе — насколько это возможно. Чан мычит в поцелуй, его руки блуждают по телу омеги — сжимают бёдра, гладят живот, поднимаются к груди, трут соски через тонкую ткань футболки. Чонин стонет ему в рот, откидывая голову назад, выгибаясь дугой. Он ёрзает на столешнице, влажные следы остаются на деревянной поверхности, и это так грязно, так правильно, что у Чана темнеет в глазах. — Хён... — стонет Чонин. — Пожалуйста... Чан начинает толкаться бёдрами — сквозь ткань своих домашних штанов, чувствуя, как его член твердеет с каждой секундой. Он сжимает талию Чонина — там, где уже синеют следы от пальцев, и рычит: — Что «пожалуйста»? Скажи, что ты хочешь. — Тебя — выдыхает Чонин, не открывая глаз. — Только тебя. Чан наклоняется и кусает его за мочку уха — почти больно. — Получишь — шепчет он. — Сначала завтрак. Потом — ты. Весь день. Потому что гон кончился, а я всё ещё хочу тебя. И всегда буду хотеть. Он отстраняется — с огромным трудом — и смотрит на Чонина: растрёпанного, раскрасневшегося, с влажными глазами. Красивее него нет никого на свете. — А теперь сиди смирно — Чан разворачивается к плите, выключает уже почти подгоревшую яичницу. — И не дразни меня, пока я не доделаю завтрак. Чонин остаётся сидеть на столе, болтая босыми ногами в воздухе, и улыбается — счастливый, пьяный от любви. — Не обещаю, хён — шепчет он. Чан вздыхает, качая головой, и уголки его губ ползут вверх. Что я с ним буду делать — думает он, перекладывая яичницу на тарелку. — Что я без него буду делать. *** На кухне тихо. За окном только начало сереть — небо из тёмно-синего переливается в бледно-розовое, и первые лучи солнца едва касаются верхушек деревьев. В доме тишина — никто не ходит, никто не говорит, только холодильник тихо гудит где-то на фоне. Минхо сидит за столом, сжимая в руках кружку с горячим чаем. На нём только домашние штаны и старая растянутая футболка, волосы ещё влажные после душа. Он смотрит в окно и думает — ни о чём. Просто наслаждается утром. Шаги слышны за секунду до того, как в кухню входит Феликс. Сонный, растрёпанный, в одной из футболок Минхо. Волосы торчат в разные стороны, глаза ещё слипаются, на щеке — след от подушки. Он подходит к столу, молча забирает кружку из рук Минхо — тот даже не сопротивляется — ставит её на столешницу, а потом просто усаживается на колени к своему альфе, лицом к лицу. Утыкается носом в шею, глубоко вдыхает запах сыоего альфы. Минхо нежно улыбается так как улыбается только Феликсу. Он обнимает его одной рукой за талию, второй гладит по спине — медленно, успокаивающе, ленивыми кругами. Зарывается пальцами в спутанные светлые волосы на затылке, перебирает пряди. — Ты чего так рано, малыш? — шепчет нежно Минхо. — Ещё полшестого. Феликс мычит что-то нечленораздельное в его шею, потом отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть на альфу затуманенными глазами. — Чонин разбудил — говорит он обиженно. — С утра пораньше позвонил. Жаловался. Минхо приподнимает бровь. — Жаловался на что? Феликс надувает губы — так забавно, что Минхо с трудом сдерживает улыбку. — На Чана. Говорит: «Что мне делать, хён, он набрасывается на меня даже не в гон! Я встал, а он уже... туда...» — Феликс смущённо замолкает на секунду, потом продолжает, размахивая руками. — Нет, ты представляешь? Сам же, дурак, напросился! Сам пришёл к нему во время гона, сам захотел, а теперь жалуется, что альфа его слишком много хочет! — И что ты ему посоветовал? — Минхо уже откровенно улыбается. — Сказал, чтобы радовался — фыркает Феликс. — А он мне: «Феликс, это не смешно, я ходить нормально не могу». А я ему: «Так не надо было одевать футболку хёна и ходить в ней перед ним голым». Молчит. Значит, одевал. Минхо тихо смеётся — грудью, вибрируя, так что Феликс чувствует это всем телом. — Ты у меня такой же — шепчет он, наклоняясь ближе. — Ходишь в моей одежде, выглядишь невинно, а потом удивляешься, почему я тебя с кровати не выпускаю. — Я не жалуюсь! — возражает Феликс, но в его глазах уже пляшут искорки. — Я просто рассказываю. — Ага, рассказывает он — Минхо проводит большим пальцем по его нижней губе. — Ну, а раз ты проснулся... Он целует Феликса. Нежно сначала просто касание губ, лёгкое, дразнящее. Феликс отвечает, приоткрывает рот, и поцелуй углубляется медленно, сладко, со вкусом утреннего чая на губах Минхо. Омега тает в его руках, плечи опускаются, и он улыбается прямо в поцелуй — счастливо, довольно. — Доброе утро — шепчет Минхо, отрываясь на секунду. — Доброе — выдыхает Феликс. Минхо хитро ухмыляется. Его руки опускаются на бёдра Феликса — сжимают, гладят, пальцами добираются до края трусов, выглядывающих из-под футболки. Он наклоняется к уху омеги и шепчет — низко, с хрипотцой: — Знаешь... трудно устоять, когда мой милый омега разгуливает в моей одежде. Выглядит так невинно. Так сладко. Как будто не знает, что я хочу с ним сделать. Он прикусывает мочку уха Феликса — легонько, почти не больно, но от этого по телу омеги пробегает судорога. Ладони Минхо скользят по бёдрам, сжимают ягодицы сквозь тонкую ткань трусов, притягивают ближе. Феликс стонет — тихо, смущённо — и ёрзает на коленях альфы. Он чувствует, как Минхо твердеет под ним. — Хён... — шепчет Феликс. Минхо встаёт. Одним движением подхватывает Феликса под ягодицы — тот вскрикивает от неожиданности и обхватывает ногами его талию, пальцы вцепляются в плечи — и выходит из кухни, не отрываясь от губ омеги. Они целуются на ходу — жадно, мокро, вперемешку со сбитым дыханием и тихими стонами. Лестница. Коридор. Спальня. Минхо заходит внутрь ногой, толкает дверь, и они оказываются в комнате, которая пахнет ими — смесью альфы и омеги, пота и секса, который был всего несколько часов назад. Феликс летит на кровать. Спиной на мягкие простыни, пружины скрипят под его весом, а сверху уже наваливается Минхо — горячий, тяжёлый, пахнущий так, что у омеги темнеет в глазах. Альфа устраивается между его ног, раздвигая их бёдрами, и Феликс чувствует, как член Минхо упирается ему в промежность через ткань штанов. — Минхо... — шепчет он, зарываясь пальцами в чужие волосы. — Пожалуйста... Минхо наклоняется к его шее. Метка. Она уже давно там — с первого месяца их отношений, когда Феликс сказал «да» и Минхо укусил его так, что кровь капала на подушку, а потом зализывал рану, шепча: «Мой. Теперь ты мой навсегда». Шрам давно зажил, но кожа там осталась тоньше, чувствительнее, и когда Минхо проводит по нему губами, Феликса пробивает дрожь. — Ах... — выдыхает он, выгибаясь. Минхо целует метку — раз за разом, нежно. Обводит её языком, чувствует солоноватый вкус кожи Феликса и запах его феромонов. Жасмин. Минхо обожает этот цветок и своего омегу. Внутри него всё сжимается от собственнической гордости. — Мой — шепчет он в чужую шею. — Мой омега. Мой навсегда. — Твой — отвечает Феликс, и голос его срывается на хныканье. — Хён, я хочу... пожалуйста... Он ёрзает под Минхо, трётся о его бедро, и штаны альфы становятся мокрыми от того, как сильно Феликс течёт. Омега уже давно готов — всегда готов для своего альфы, особенно после метки, а ещё когда Минхо смотрит на него так — с голодом и нежностью одновременно. Минхо стягивает с Феликса трусы одним рывком — бросает на пол, даже не глядя. Футболка летит следом, и Феликс остаётся перед ним совершенно голым — бледный, с россыпью веснушек на плечах, с приподнятым членом и влажными бёдрами. Он наклоняется и берёт член Феликса в рот — резко, без предупреждения, насаживаясь до упора. Омега вскрикивает, выгибаясь на кровати, его пальцы вцепляются в простыни. — Мин... Минхо... о, боже... Минхо сосёт его жадно, водит языком по головке, заглатывает снова и снова, пока Феликс не начинает плакать от переизбытка ощущений. Но он не доводит до конца — отстраняется в последний момент, когда омега уже на грани. — Не... — всхлипывает Феликс. — Почему... — Потому что я хочу, чтобы ты кончил на моём члене — рычит Минхо, поднимаясь на колени и стягивая штаны. Его член выскакивает наружу — твёрдый, пульсирующий, головка блестит от смазки. Феликс смотрит на него затуманенными глазами и облизывает губы, но Минхо не даёт ему времени. Он входит резко — одним толчком, на всю длину. Феликс вскрикивает, выгибаясь дугой, и его ноги сами собой обхватывают бёдра Минхо. Внутри него всё горит — растянуто, влажно, горячо, и Минхо такой большой, что на секунду перехватывает дыхание. — Чёрт... — выдыхает Минхо, чувствуя, как омега сжимается вокруг него. — Какой же ты тугой... всегда как в первый раз. Он начинает двигаться. Ритм — быстрый, жёсткий, но не грубый. Минхо знает тело Феликса лучше, чем своё — знает, как наклониться, чтобы задеть ту самую точку, как ускориться, когда омега уже близко, как замедлиться, чтобы растянуть удовольствие. Феликс стонет — громко, не сдерживаясь. Его пальцы царапают спину Минхо, оставляя красные полосы. — Ещё... — шепчет он. — Сильнее... Минхо наклоняется и снова целует метку — в этот раз кусает, не сильно, но достаточно, чтобы Феликс закричал от смеси боли и удовольствия. Альфа чувствует, как омега кончает — пульсирует вокруг его члена, сжимается так сильно, что трудно двигаться. — Минхо! — кричит Феликс, выгибаясь, и его сперма падает на собственный живот — белёсая, горячая. Минхо сжимает зубы, сдерживаясь из последних сил. Останавливается — прямо внутри, чувствуя, как Феликс всё ещё содрогается вокруг него. — Теперь моя очередь — рычит он. Он выходит — Феликс хнычет от потери — и переворачивает омегу на живот. Задирает бёдра, заставляя встать на колени, и входит снова — сзади, глубже, ещё сильнее. Феликс падает лицом в подушку, выставляя зад. Минхо держит его за бёдра — там, где останутся синяки — и вколачивается в него с такой силой, что кровать стонет, ударяясь о стену. — Мой — рычит Минхо, входя особенно глубоко. — Чувствуешь, чей ты? — Твой! — кричит Феликс в подушку. — Весь твой! Минхо кончает глубоко внутри — с рыком, содрогаясь всем телом, прижимая Феликса к себе так, что тот не может дышать. Он чувствует, как омега принимает его сперму — горячую, обильную — и это чувство наполняет его удовлетворением, которое невозможно сравнить ни с чем. Они заваливаются на бок — Минхо всё ещё внутри, его член пульсирует, но не думает опадать. Феликс переворачивается к нему лицом, утыкается носом в грудь и выдыхает — счастливо, устало. — Доброе утро — шепчет он. Минхо смеётся — тихо, вибрируя грудью. — Доброе утро, малыш. Он гладит Феликса по спине — медленно, успокаивающе — и думает о том, что с этим омегой каждое утро будет начинаться именно так. И это прекрасно. *** Чан возвращается с работы уставший. День был тяжёлый — переговоры, цифры, бесконечные звонки, от которых гудела голова. Всё, чего он хотел — это добраться до дома, упасть в кровать и прижать к себе Чонина. Просто быть рядом. Вдыхать его запах. Чувствовать, как маленькие пальцы гладят его по спине, успокаивая. Он открывает дверь квартиры и замирает на пороге. Запах. Вишня — она заполнила каждый уголок прихожей, пропитала стены, воздух, которым невозможно дышать, потому что каждый вдох бьёт прямо в мозг, в пах, в инстинкты. Течка. Чан срывается с места. Всё летит на пол, туфли он скидывает на ходу, не заботясь о том, куда они приземлятся. Сердце колотится где-то в горле, в крови закипает адреналин, смешанный с первобытным, животным желанием. Он влетает в их общую спальню — и останавливается как вкопанный. Кровать превратилась в гнездо. Чонин соорудил его из всего, что пахло Чаном — его футболки, свитера, пижамные штаны, даже полотенце из ванной. Всё это аккуратно разложено и скомкано в центре кровати, образуя мягкое, уютное углубление. А в центре этого гнезда — Чонин. На нём — худи Чана. Огромное, чёрное, которое доходит почти до колен, но Чан видит — под ним ничего нет. Ноги Чонина голые, бледные, слегка раздвинутые, и между бёдер что-то блестит в свете вечерних ламп. Чонин зарывается носом в рукав худи, глубоко вдыхает запах альфы, и из его груди вырывается тихий, жалобный стон. Он ёрзает на месте, трётся бёдрами друг о друга, пытаясь облегчить зуд, который разливается по всему телу. Его глаза закрыты. Он не слышал, как вошёл Чан. Чан с ума сходит от этой картины. Красивее Чонина не было ничего в его жизни — раскрасневшийся, с припухшими губами, с влажными от слёз ресницами, с таким выражением муки и желания на лице, что у Чана перехватывает дыхание. Запах течки ударяет в нос с новой силой, и альфа чувствует, как его член твердеет за секунды — мгновенно, нестерпимо. — Чонин — голос Чана хриплый, низкий, почти незнакомый. Омега открывает глаза. В них — мутная пелена желания, непонимание на секунду — и потом узнавание. Радость. Облегчение. — Альфа! — Чонин срывается с места. Он не идёт — он летит. Вскакивает на колени, бросается к Чану, и альфа ловит его, и вот уже Чонин сидит у него на коленях, в их гнезде, обхватив ногами его бёдра, прижимаясь всем телом. — Хён, хён, хён... — бормочет Чонин, трётся о него как кошка — лицом о шею, грудью о грудь, бёдрами о бёдра. Он хнычет, и каждый звук — как удар хлыстом по самообладанию Чана. — Я так ждал... ты так долго... я думал, ты не придёшь... — Я всегда приду к тебе — Чан сжимает его в объятиях, чувствуя, каким горячим стало тело омеги. — Всегда. Чонин поднимает голову, и его глаза — расширенные зрачки, влажный блеск — смотрят на Чана с такой мольбой, что у того сердце разрывается. — Хочу альфу — шепчет Чонин, и его голос дрожит. — Хочу узел. Хочу... — он краснеет, но пересиливает себя — хочу щеночков, хён. Твоих щеночков. Хочу, чтобы ты сделал меня беременным. В голове Чана что-то щёлкает. Он стискивает омегу — рычит прямо ему в лицо, чувствуя, как вишнёвый запах заполняет лёгкие, проникает в кровь, лишает остатков разума. И валит Чонина на кровать — в гнездо из своей одежды, в мягкие простыни, пахнущие ими обоими. Он раздевается быстро — стягивает рубашку через голову, расстёгивает ремень, сбрасывает штаны вместе с трусами — не глядя, дрожащими пальцами. Чонин помогает — тянет его за пояс, хнычет от нетерпения, и когда Чан наконец нависает над ним — голый, возбуждённый до боли — омега смотрит на него с таким обожанием, что у альфы перехватывает дыхание. — Сейчас — Чан стягивает с Чонина худи — одним рывком, небрежно, и омега остаётся перед ним совершенно голым. Бледная кожа, розовые соски, худые бёдра — и между ног всё блестит, всё мокрое, готовое принять его. Чан входит без подготовки. Потому что Чонин течёт так сильно, что пальца не нужно — смазка стекает по бёдрам, капает на простыни, и член Чана скользит внутрь легко, словно омега всегда был создан для него. Чонин вскрикивает — высоко, звонко — и выгибается на кровати, вцепляясь пальцами в плечи альфы. — Да... да, хён... — шепчет он. — Наконец-то... Чан старается быть нежным. Он двигается медленно — плавно, глубоко, чувствуя, как Чонин сжимается вокруг него, как пульсирует изнутри. Одна рука гладит омегу по лицу, по щеке, другая — сжимает его талию, придерживая. Он наклоняется, целует лоб Чонина. Но Чонину этого мало. — Быстрее — хнычет он, ёрзая бёдрами навстречу. — Хён, ну пожалуйста... быстрее... я хочу больше... Чан ускоряется. Чуть-чуть. Недостаточно. — Грубее! — Чонин уже злится — по-настоящему, в его голосе слышатся капризные нотки. — Альфа, я же сказал — сильнее! Ты что, не слышишь? Чан открывает рот, чтобы ответить — но не успевает. Чонин переворачивает их. Это так неожиданно, что Чан не сопротивляется — просто падает на спину, удивлённо глядя на омегу, который теперь сидит на нём сверху, член Чана всё ещё глубоко внутри. Чонин опирается руками на его грудь, откидывает голову назад — и начинает двигаться. Сам. Быстро. Жёстко. Как хочет. — Я... ах... я сказал — выдыхает он, подпрыгивая на члене альфы, — грубее! А ты... о боже... ты как черепаха... Чан не может сдержать улыбку — даже сквозь накатывающее удовольствие, даже сквозь желание перехватить контроль. — Ты с ума сошёл, лисёнок? — рычит он, сжимая бёдра Чонина и помогая ему насаживаться быстрее. — Скачешь на моём члене и жалуешься? — А ты заслужил! — стонет Чонин, и его голос срывается на крик, когда Чан подаётся бёдрами навстречу, входя особенно глубоко. — О да... вот так... вот так хорошо... Чан помогает ему — придерживает за талию, направляет, ускоряет ритм. Чонин скачет на нём как ненормальный, его член болтается между ними, твёрдый, капающий, а из груди вырываются стоны — громкие, отчаянные, совершенно бесстыдные. — Хён, я сейчас... — выдыхает Чонин, и его движения становятся хаотичными, сбивчивыми. — Вместе... пожалуйста, давай вместе... Чан чувствует, как узел начинает набухать — там, где член входит в тугую, влажную глубину омеги. Чонин сжимается вокруг него, и это сжатие запускает цепную реакцию — Чан кончает с рыком, вливая в него всё, что есть, а следом кончает Чонин — с криком, с дрожью, с каплями спермы на животе альфы. Узел застревает. Чонин падает на грудь Чана — обессиленный, потный, счастливый — и замирает, чувствуя, как внутри пульсирует чужой член, как тепло разливается по всему телу. Чан обнимает его — нежно, крепко. Гладит по спине, по мокрым волосам, целует в макушку. — Мой умница — шепчет он. — Мой хороший. Чонин мурлычет — тихо, довольно — и прижимается ближе. Его глаза уже закрываются, веки тяжелеют, голос становится сонным, едва слышным. — Хён... — шепчет он. — Хочу щеночков... чтобы ты сделал меня беременным... прямо сейчас... и не выходи из меня... ни завтра, ни послезавтра... пока я не скажу... Чан улыбается — нежно, тепло, до боли в груди. — Хорошо — шепчет он, целуя Чонина в лоб. — Не выйду. Обещаю. Он гладит Чонина по животу — там, где тепло, где, может быть, уже зарождается новая жизнь — и чувствует, как омега расслабляется в его руках, засыпая с улыбкой на губах. За окном вечереет. В комнате пахнет вишней и мускатным орехом — так сильно, так по родному, что ни один запах в мире не сможет с этим сравниться. Чан закрывает глаза и просто держит своего омегу. Своего лисёнка. Свою вишню. Свою будущую семью. — Люблю тебя, мой лисёнок — шепчет он. — И я тебя люблю, хён... — тихо сквозь сон шепчет Чонин.