Колыбельная

Джаред перед конвенциями и после – два совершенно разных человека. Один перетекает в другого, причем порой так внезапно, что даже сам Падалеки не успевает подготовиться. Вот он смеется, развлекает публику, учтиво касается ладонью чьей-то спины и повторяет ставшее буквально девизом его жизни “Не сдавайся.” А секунду спустя проступают изменения, заметные лишь одному Дженсену – небольшая морщинка меж вздернутых бровей, хаотично бегающий взгляд, словно в попытке зацепиться за что-то, остановить накрывающую с головой тревогу.  Вокруг – бушующий океан фанатов, тысячи людей, которые едут со всего света, чтобы их увидеть, а значит, Джаред будет отдавать себя до последней капли. Дженсен иногда завидует этому бескорыстию; ему самому приходится раскрывать себя через силу, следить за тем, чтобы давать больше, в то время как Джаред просто протягивает себя миру на раскрытой ладони без мыслей о завтрашнем дне.  Словно Сэм с Люцифером в голове, Падалеки борется с тревожностью, продолжает давать автографы, поддерживает микроскопические беседы, лишь бы каждый, кто пришел на это мероприятие, стал хоть чуточку счастливее.  Эгоистично хочется выпроводить всех из душного отельного зала и насильно заставить Джареда сделать перерыв, но нельзя. Контракты, обязательства, под завязку забитые расписания. Да что там, даже если бы можно было, Падалеки не согласится – клетка супергероя в его голове прочнее любой демонской ловушки. Тревожность Джареда знает все уловки и с каждым разом становится все пронырливее. Страшная и тяжелая правда – можно защитить Падалеки от всего мира, но невозможно спасти его от самого себя. Как только за ними захлопывается дверь черной иномарки, Джаред откидывает голову назад, шумно выдыхает и сжимает несколько раз кулаки в попытке успокоиться. Внезапно доходит, чего не хватает – Дженсен лезет в карман лежащего в ногах рюкзака, но там – пусто. Перед каждой поездкой он раскладывает по всевозможным отсекам антистресс-игрушки: резинки, мячики с шипами, сквиши, но каким-то образом за день Джаред умудряется растерять большую их часть.  Едва они успевают отъехать от Хилтона, как длинные пальцы крепко сжимают предплечье. Джаред смотрит виновато и сдавливает крепче, цепляется взглядом и благодарит без слов. Хочется спросить, за что, но Дженсен молчит, только подставляет руку, позволяя продавливать кожу до синяков. Если бы он мог, то забрал бы всю темноту себе – слишком уж много ее для одного такого Джареда.  Невольно вспоминается, как во времена первых конвенций, они жаловались, когда организаторы отговаривали их от того, чтобы остановиться в принимающем мероприятие отеле. Тогда лишние двадцать минут дороги казались бесполезной тратой времени. Сейчас, спустя годы доходит, насколько это важно. От мысли, что кто-то помешает ему довести Джареда до номера, накрывает нерациональной злостью. Падалеки молча смотрит в окно и продолжает сдавливать предплечье, но уже не так сильно – верный признак, что первая волна проходит. А также напоминание, что за ней придет вторая, сильнее и глубже.  Джаред распахивает пассажирскую дверь еще до того, как машина успевает затормозить у их отеля. Охрана окружает надежным щитом и закрывает от внешнего мира. Дженсен замыкает, несет в руке их сумки и небрежно брошенную на сидение шапку. Они не разговаривают, потому что сейчас любой контакт – во вред Джареду. Вместо этого – заученный ритм: добраться до комнаты, закрыть двери, зашторить окна и позволить Падалеки раствориться в темноте: внутренне и внешне.  – Я сейчас, – Дженсен касается напряженного плеча и выскальзывает из комнаты. Номер Марка на том же этаже и вот, спустя несколько минут в руку удобно ложится лакированный гриф акустической гитары. С тех пор, как Шеппард с головой ушел в музыку, он таскает за собой инструмент чуть ли не на каждое мероприятие. Иногда они разыгрывают одну из гитар на аукционе, в остальное время Марк просто любит побренчать в кругу своих.  В номере темно – лишь небольшой кусочек окна впускает в комнату свет ночного города. Джаред лежит на услужливо застеленной персоналом кровати и смотрит в потолок. Он поворачивает голову на звук открывающейся двери и улыбается едва заметно; кажется, собственное сердце пропускает удар.  – Неужели споешь? – Падалеки отшучивается, но в его глазах – миллионы болезненных игл.  – Еще бы. Персональный концерт. Билет приготовил? – Дженсен усаживается на кровать и, перед тем, как устроить гитару на колене, стаскивает с ног Джареда ботинки. Тот стыдливо подсовывает длинные ступни под отельное покрывало, и устраивает голову поудобнее на подушке. Только сейчас становится заметно, насколько устало он выглядит. Потрескавшаяся броня, наконец осыпается, открывая настоящего Джареда: такого, каким его не опишет ни один журнал, не покажет ни одна фотография с отметкой в социальных сетях. Такого, каким его знает только Дженсен.  Раньше играть на гитаре было постыдным хобби. Собственный голос бесил, звучал не так, как хотелось. Джаред всегда настаивал, выпрашивал спеть что-то, пока Дженсен не открылся: сначала только за закрытыми дверьми, для своих, и уже позже в барах, по пьяному угару.  Дженсен перебирает на пробу струны и песни в голове. Хочется спеть так, чтобы Джареду стало легче, чтобы разогнать клубящиеся над ним мысли. Пальцы сами встают на А минор, словно мозг раньше тела знает правильную мелодию. Напейся, детка, не спи всю ночь. Ты способен сделать многое, Но не станешь, а мог бы, Джаред подпирает голову рукой и смотрит внимательно, Дженсен чувствует даже с закрытыми глазами, как чувствовал всю их жизнь. Гитара отзывается, переливается тихой мелодией, в словах которой больше, чем он может сказать сам.  Забудь о будничных проблемах,  Сделай по-моему, и я приведу тебя в порядок, Прогоню прочь образы, Что застряли в твоей голове. Кровать под ними прогибается, Джаред пододвигается ближе, насколько может и касается рукой бедра – едва заметное тепло согревает даже сквозь джинсы.  Выпей еще раз, и ты станешь моим. Я буду хранить тебя в глубинах своего сердца, Подальше от других, где тебе самое место. Сохраню все, что ты забыл,  Между строчками так много чувств – о семьях, о тревожности, о них. О том, как тяжело и одновременно потрясающе – найти друг друга среди миллиардов людей на этой планете. О том, чего Дженсен никогда не произнесет вслух и о том, что Джаред бесконечно крутит в голове.  Прижатая к нему рука расслабляется – Джаред спит, отпустив, выиграв наконец у тревожности очередной раунд, до следующего вечера, когда откат от конвенции снова заберет его на несколько часов. Дженсен прикладывает руку к струнам; комната погружается в тишину.  За окнами тихо живет свою жизнь древний, как мир, Рим. Где-то там разбредаются по домам люди, во имя счастья которых Джаред самоотверженно отдает себя. И только здесь, между ними, в темной комнате Дженсен может укрыть их от всего мира.  Люди, которыми ты был, Которых ты больше не хочешь видеть, Которые толкаются и пихаются, не слушаются тебя — Я их приручу... Он будет петь эту колыбельную столько, сколько потребуется.