Мир Забытых Богов (полная версия)

МИР ЗАБЫТЫХ БОГОВ Странствия и служения брата Монея Дорога была не просто пыльной. Она была частью ландшафта его одинокого служения — бесконечной, петляющей серой лентой между полями, уже убранными, и лесами, готовящимися к осеннему увяданию. Воздух пах спелой соломой, дымком дальнего пожнива и влажной глиной. Брат Моней шел по этой дороге медленно, его поношенные сандалии из конопляной веревки мягко шлепали по земле. Его одеяние, некогда белое, теперь цвета дорожной пыли, свободно висело на высокой, худощавой фигуре. Лицо его, изрезанное морщинами, было спокойно. В руках он держал простой посох из ясеня, а за поясом был заткнут маленький, стертый от времени кожаный флакон. В нем — священное масло для умащения. Для ритуала. Он не слишком задумывался о сути ритуала. Память стерлась, оставив лишь привычку и смутное чувство долга. Действие было просто: нужно было смотреть. Видеть прекрасное, плодородное начало в зрелище женской плоти. И отвечать на это зрелище действием своего тела, малым подобием великого акта творения. Его учение, осколок древнего культа Плодородного Взгляда, даровало ему возможность изливать семя до десяти раз в день без утомления. И люди… люди помнили обычай. Помнили, что Божьему человеку на дороге надо помочь — показать себя. Красиво. Откровенно. Без стыда. Первая встреча случилась у межевого камня, на окраине полей деревни Ветлицы. У небольшой запруды, где женщины полоскали белье, брат Моней остановился напиться. Его заметила одна из полоскальщиц — женщина в расцвете лет, с роскошными формами и румянцем на щеках. Увидев его, она не смутилась. Отложив мокрое белье, она с деловитым видом подошла к нему. — Мир пути твоему, брат. Солнце высоко. Помощь требуется? Моней кивнул, его взгляд уже скользил по её пышной, влажной от работы фигуре, обрисовываемой простым платьем. — Здесь будет сокрыто, — сказала женщина, указывая на густой куст боярышника. Они отошли в тень куста. Женщина повернулась к нему. Без лишних слов, она взялась за подол своего простого платья и плавно, одним уверенным движением, задрала его до самой груди. Её тело было воплощением зрелой, сочной красоты. Широкие, сильные бедра, тонкая талия, пышная грудь, освободившаяся из-под ткани и теперь тяжело лежащая на поднятом подоле. Кожа на теле была удивительно белой и чистой, контрастируя с загорелыми руками и лицом. Но больше всего Монея поразило то, что открылось между её бёдер. Лобок был гладко выбрит, кожа там сияла нежной персиковой гладкостью. И на этом идеальном, бархатном фоне покоилась её вульва — полные, мясистые, чуть приоткрытые большие половые губы нежного розового цвета, напоминающие спелый плод, готовый раскрыться. Она стояла, чуть расставив ноги, одна рука держала подол, другая лежала на бедре. Поза была прямой, гордой, демонстративной. Монея взгляд прилип к этой картине. Теплая волна возбуждения поднялась от самого низа живота. Он опустил посох. Его рука потянулась к поясу, развязала его. Его член, уже откликаясь на зрелище, начал наливаться силой. Он подошел ближе, на расстояние двух шагов. Его глаза выхватывали детали: капли воды, скатившиеся с белья, блестели на внутренней стороне её бедер; легкая тень лежала в самой глубине, между чуть разомкнутых губ. Запах был свежим — речная вода, мыльная пена и тонкая, женская теплота. Женщина, видя его сосредоточенный взгляд, слегка изменила позу. Она перенесла вес с одной ноги на другую, слегка прогнув спину. Это движение заставило её бёдра податься вперед, а половые губы — чуть заметнее разомкнуться, обнажив влажный, темно-розовый проблеск внутренних складок. Она не прикасалась к себе, но её демонстрация была настолько совершенной, что не требовала дополнительных действий. Для Монея этого было достаточно. Его рука обхватила ствол члена, теперь твердый и горячий. Движения были ритмичными, отточенными. Он смотрел только туда, на этот сияющий, гладкий треугольник и на розовый цветок плоти в его центре. Напряжение нарастало быстро, мощно. Женщина, видя, как меняется его лицо, слегка прикусила губу и еще чуть-чуть раздвинула ноги, окончательно открывая взору всю свою красоту. Моней застонал, его рука ускорилась. Через несколько резких толчков он кончил. Густое, теплое семя дугой брызнуло на корни боярышника у её ног. Он опустил голову, переводя дыхание. Женщина спокойно опустила подол, поправила платье. — Пусть взор богов будет благосклонен, — пробормотал он привычную формулу. — И к пути твоему, брат, — кивнула она и, не оборачиваясь, пошла назад к запруде. Первое из десяти. Дорога звала дальше. --- Второй случай произошел на деревенском гумне. Моней увидел молодую девушку, веявшую зерно. Она была стройной, грациозной, с лицом нежной, почти фарфоровой красоты. Солнце золотило её светлые волосы, заплетенные в тугую косу. Увидев жреца, она замерла, и на её лице вспыхнул яркий румянец. Она быстро оглянулась — гумно было пусто — и, сделав шаг навстречу, заговорила сбивчиво: — Брат… я могу помочь. Мать говорила… как надо. Она повела его за угол амбара, в узкий проход между бревенчатыми стенами. Здесь, в тени, она повернулась к нему спиной и дрожащими пальцами начала расстегивать свои простые холщовые штаны. Наконец спустив их до бедер, она, скрестив руки, стянула и рубаху, оставаясь обнаженной по пояс. Её юное тело было прекрасно своей свежестью и совершенством линий. Небольшая, высокая грудь с острыми, розовыми как бутоны сосками. Плоский, упругий живот с глубоким пупком. И сияющая, абсолютно гладкая кожа — повсюду. Она стеснялась, стоя к нему почти боком. Штаны спустились до колен, обнажив её ягодицы — идеально круглые, упругие, с ямочками у основания. Межъягодичная складка была тонкой, чистой. — Повернись, дитя, — тихо сказал Моней. Девушка, покраснев еще больше, медленно повернулась к нему лицом. Теперь он видел всё. Её лобок был безупречно гладким, будто отполированным. Ни малейшего намека на волосы. На этом фоне её вульва казалась изысканным, миниатюрным произведением искусства. Маленькие, аккуратные, плотно сомкнутые большие губы бледно-розового цвета образовывали тонкую, ровную линию. Всё выглядело невинно, хрупко и невероятно чисто. Она стояла, опустив глаза, скрестив руки на груди, но затем, сделав над собой усилие, опустила руки вдоль тела, сжимая кулачки. Эта смесь стыдливой неуверенности и послушной откровенности воспламенила Монея иначе, чем первая, уверенная в себе красавица. Он уже освободил свой член, который быстро пришел в состояние готовности. Чтобы помочь ему, девушка сделала неловкое, но безумно эротичное движение: она слегка согнула одну ногу в колене, как бы делая реверанс. Мышцы её бедра напряглись, а половые губы под напряжением слегка растянулись, на миг приоткрыв влажный розовый внутренний слой. Она тут же выпрямилась, но образ запечатлелся. Моней кончил быстро, почти беззвучно. Девушка, увидев, что всё кончено, стремительно натянула рубаху и штаны, смущенно кивнула и убежала. Второе. --- Третья женщина поджидала его у колодца на выезде. Она была зрелой, лет сорока, но красота её была не грубой, а властной и умной. Сидя на срубе, она курила трубку и оценивающе смотрела на него. — Видала я, как девки помогают, — сказала она хрипловато. — Показывают, будто конфетку из бумажки. Красиво, да безжизненно. Зайди сюда, за сарай. Покажу, что значит настоящая женская стать. За сараем для сбруи она, не торопясь, встала перед ним. На её лице играла едкая, самодовольная улыбка. — Смотри, брат, — сказала она и, взявшись за подол своей широкой юбки, начала медленно его поднимать. Открывались сильные, полные икры, колени, бедра — пышные, с мраморной белизной кожи. И наконец, лоно. Оно было выбрито с педантичной аккуратностью. Кожа здесь была чуть темнее, слоновой кости, и на этом фоне её вульва смотрелась как зрелый, сочный фрукт. Большие губы были полными, темно-розовыми, слегка отвислыми, но в этом была своя, хитрая привлекательность. Широко расставив ноги, она сделала неглубокое приседание, взялась руками за внешние губы и с откровенным, почти вызывающим видом раздвинула их в стороны. Внутренности были полностью открыты взору. Длинные, морщинистые, влажные малые губы темно-лилового оттенка, темный, блестящий вход. Это была демонстрация не красоты в общепринятом смысле, а красоты опыта, использования, жизненной силы. Запах был густым, пряным, неотвратимым. Это зрелище вызвало в Монее не страсть, а почтительное, глубокое возбуждение. Его рука двигалась медленно, в такт её спокойному дыханию. Он кончил долго, с низким стоном. Женщина отпустила себя, спустила юбку. — Вот так-то, — сказала она и ушла, оставив его в состоянии странной, задумчивой удовлетворенности. Третье. --- Четвертый, пятый и шестой акты были быстрее, но не менее ярки. Четвертый — с молочницей в поле. Она доила корову, сидя на маленькой скамеечке. Увидев Монея, она не встала, а лишь откинула подол своего платья далеко назад. Под ним не было ничего. Солнце освещало гладкий, выбритый лобок и аккуратную, пухлую вульву светло-коричневого оттенка, которая была слегка влажной — то ли от пота, то ли от другого. Она продолжала доить, ритмично сжимая вымя, и это рабочее движение её рук странно контрастировало с полной неподвижностью и открытостью её низа. Моней, прислонившись к забору, кончил быстро, глядя на эту сцену мирного труда и тихой, естественной откровенности. Пятый — с двумя подружками-грибницами. Веселые, румяные, они поставили корзины и, хихикая, скрылись за старой сосной. Когда Моней подошел, они стояли к нему спиной, задрали юбки и наклонились, обхватив друг друга за плечи. Перед ним предстали две пары ягодиц: одна — смуглая, идеально круглая, с гладкой, как шелк, кожей; другая — белоснежная, усыпанная веснушками, чуть более пышная. Обе были безупречно выбриты, межъягодичные ложбины чисты и откровенны. Они подталкивали друг друга, смеясь, и это веселое, бесстыдное щегольство молодых тел возбудило Монея мгновенно. Он излил семя на мох у корней сосны, а девушки, услышав его стон, с визгом и смехом умчались. Шестой был особенным. В роще у родника он наткнулся на женщину в нарядном, но поношенном платье. Увидев его, она не сказала ни слова, а подошла к березе, обняла ствол и начала медленно, чувственно тереться о него, двигая бедрами. Её юбка задралась, открывая чулки, подвязки и совершенно голый, уже влажный от возбуждения низ. Её лобок был гладким, а половые губы — тонкими, изящными, приоткрытыми. Она не просто демонстрировала — она мастурбировала, теряясь в собственном сладострастии, глядя на него мутным, страстным взглядом. Вид этой самодостаточной, почти театральной страсти возбудил Монея невероятно сильно. Он кончил, стоя на коленях, наблюдая за её судорожными движениями, и она, достигнув пика, тихо вскрикнула и сползла на землю. Шестое. Солнце садилось. Брат Моней чувствовал приятную усталость и пустоту. Шесть раз. Он направился к деревне у подножия холма, чтобы найти ночлег. --- Седьмая встреча произошла на окраине деревни, у крайней избы, от которой тянул сладкий дух свежего хлеба. У плетня стояла женщина, кормившая кур. Она была миловидной, с мягкими чертами лица и большими, добрыми глазами, в которых читалась усталость и тихая печаль. Увидев жреца, она внимательно посмотрела на него. — Брат Моней? От Дальнего Храма? — спросила она тихо. Он кивнул. — Муж мой бывал там. Говорил о вас. О вашем служении. — Она опустила глаза. — Заходите. Отдохните. Хлеб только из печи. В избе было чисто и скудно. На столе дымился каравай. Женщина налила ему молока. — Муж в отъезде. Детей… детей нет, — сказала она, садясь напротив. Потом, сделав над собой усилие, подняла на него взгляд. — Я хочу помочь. Но не как все. Не просто показать. Муж говорил… что семя жрецов… оно особое. Благословенное. Моней молчал, отламывая хлеб. — Я хочу, чтобы вы… кончили мне. Не мимо. В… в попку. Она произнесла это шепотом, и густой румянец залил её лицо. Моней смотрел на неё. На её искреннее, страдальческое лицо. Это было нарушением всех неписаных правил. Ритуал был в наблюдении и ответном действии перед объектом, а не в него. Но он был устал от безличных актов. А здесь была живая боль, живая надежда. И он был, в глубине души, добр. — Это не по правилам, сестра. — Я знаю. Прошу не как жреца… а как человека. Смилостивись. Он вздохнул и кивнул. — Хорошо. Женщина ахнула от облегчения, затем быстро задвинула занавеску на окне. Потом, стоя перед ним, начала раздеваться. Она делала это не спеша, с какой-то новой, трогательной нежностью. Сняла платок, распустив каштановые волосы. Сняла кофту, затем рубаху. Её груди оказались полными, красивой формы, с широкими ареолами. Живот был мягким, женственным, с гладкой, белой кожей. Она спустила юбку и панталоны. Её тело было красивым, мягким, милым. Лобок, как и у всех, был безупречно выбрит, открывая аккуратную, пухлую вульву. — Как… как надо? — спросила она робко. — Нагнись. Обопрись о стол. Она послушно наклонилась, положив ладони на столешницу. Её спина выгнулась, а круглые, полные ягодицы приподнялись. Она раздвинула ноги. Моней подошел вплотную. Вид был совершенным: гладкая кожа ягодиц, глубокая, чистая межъягодичная складка, и в её сокровенной глубине — маленькое, темно-розовое, плотно сомкнутое анальное отверстие. Ниже, между бедер, виднелись её половые губы, слегка приоткрывшиеся в этой позе. Его член был уже готов. Он плюнул на ладонь, смазал головку. Осторожно, почти нежно, раздвинул её ягодицы пальцами одной руки, а другой направил себя. Он вошел медленно, чувствуя тугое, горячее сопротивление, а затем — податливое принятие. Женщина тихо вскрикнула, вжавшись лбом в стол. Он начал двигаться, не быстро, наблюдая, как его член исчезает и появляется в её сжатом, интимном проходе. Это был не ритуал. Это была милость. Или нарушение. Но плоть была прекрасна, а её тихие стоны — благодарны. Он кончил глубоко внутрь, с долгим, прерывистым стоном. Седьмое извержение в этот день было самым мощным, самым полным. Он вынул себя, увидел, как немного его семени вытекает обратно. Женщина осталась лежать на столе, дрожа. — Спасибо, — прошептала она. — Спасибо. Брат Моней поправил одеяние, взял посох. Он вышел в сгущающиеся сумерки, оставив в избе запах хлеба, пота и совершенного нарушения. Но на душе у него было спокойно. Иногда милосердие важнее догмы. А боги, если они и вправду смотрят, видели сегодня много прекрасного. История: Пыль и шёпот. Тео, молодой библиотекарь, спускался в подвалы за пропавшим свитком. Воздух пах старым пергаментом и пылью. В тупике, за стеллажом с гримуарами, он услышал тихое, мелодичное бормотание. Его взгляд сначала лишь скользнул в щель между фолиантами. И застрял. В мерцании синих свечей, образующих круг, сидела эльфийка. Она была в тонком, почти прозрачном халате из какого-то шелковистого материала, который сполз с одного плеча и обнажил всю длину её руки и бок. Она сидела, подогнув под себя одну ногу, а другую вытянув в сторону — поза, одновременно и расслабленная, и открытая. Голова была чуть запрокинута на спинку старого кресла, глаза закрыты, губы шептали слова на забытом языке. Но Тео почти не слышал их. Его внимание уже захватило другое. Её правая рука, та самая, со стороны обнажённого плеча, лежала на бедре. Но не неподвижно. Пальцы — длинные, изящные, с бледной, почти фарфоровой кожей — медленно двигались. Не хаотично. Они описывали плавные, круговые движения поверх тонкой ткани халата на внутренней стороне её бедра, чуть ниже того места, где ткань собиралась в складках. Каждый круг был размеренным, полным, будто она вырисовывала невидимый символ на собственной коже. От этого движения халат чуть елозил по коже, и Тео вдруг с острой ясностью представил, какой на ощупь должен быть этот шёлк, скользящий по ещё более гладкой коже. Он увидел, как с каждым новым кругом мышцы её вытянутой ноги слегка напрягаются, а стопа непроизвольно вытягивается, пальцы ног веером расставляются и замирают. Её дыхание, сначала ровное, в такт шепоту, стало глубже. Грудь под халатом поднималась и опускалась заметнее, и сквозь ткань угадывалась тёмная тень соска. Но Тео не отводил взгляда от её руки. От тех самых пальцев, которые теперь изменили траекторию. Пальцы перестали чертить круги. Они скользнули под край ткани халата, приподняв его. Исчезли из виду на секунду. А когда вновь появились, они были уже на коже — на той самой, внутренней, скрытой части бедра, всего в паре дюймов от цели. Тео затаил дыхание. Теперь он видел всё: как кончики её пальцев, влажные от прикосновения, блестят в свете свечей; как они движутся вверх-вниз короткими, исследующими пассами, с каждым разом подбираясь ближе; как кожа под ними розовеет, реагируя на прикосновение. Он увидел момент, когда её пальцы наконец нашли то, что искали — не прямо, а как бы скользнули в складку, и всё её тело вздрогнуло, а губы разомкнулись в беззвучном выдохе. Шёпот оборвался. Вместо него был только тихий звук влажной кожи и учащённое дыхание. Именно в этот миг Тео почувствовал это. Сначала внизу живота — резкий, тёплый спазм, похожий на удар тока. Затем волна жара, растекающаяся по всему телу, заставила его кожу покрыться мурашками. Его собственное дыхание участилось, слившись в такт с её дыханием где-то за стеллажом. В ушах застучала кровь. Это было не просто возбуждение. Это было отражение. Каждый её жест, каждый её вздох отдавался в нём эхом, заставляя его нервы вибрировать на той же частоте. Его рука, совершенно автоматически, без малейшей команды от онемевшего мозга, опустилась вниз. Он расстегнул штаны, и его собственная ладонь обхватила его уже твёрдое, горячее возбуждение. Он не мастурбировал. Он повторял. Его движения полностью синхронизировались с её движениями, которые он всё ещё видел краем глаза. Когда её пальцы ускорились, его рука ускорилась. Когда она закинула голову назад, обнажив длинную шею, он стиснул зубы, чтобы не застонать. Он был её зеркалом, её тенью, её незримым партнёром в этом странном подвальном ритуале. Когда её тело внезапно выгнулось в тихой, сдавленной судороге, а пальцы впились в собственное бедро, Тео тоже настигла волна. Глухая, мощная, затуманивающая сознание. Он уронил голову на холодные корешки книг, тяжело дыша. В его теле не было стыда. Была только пустота и странное, гулкое удовлетворение, как после правильно произнесённого заклинания. Он осторожно выглянул. Эльфийка медленно приходила в себя, её пальцы лежали неподвижно на влажной коже. Она потянулась, и на её лице промелькнула усталая, блаженная улыбка. Она ничего не знала о нём. А он знал о ней всё в этот момент. Он поправил одежду и тихо ушёл, оставляя в подвале только запах воска, пыли и секрета. Свиток, который он искал, на следующее утро лежал на его столе. Будто какой-то дух знаний, наблюдавший за всем этим, остался доволен и решил вознаградить самого внимательного зрителя в зале. --- История: Тёмная ложа Кайл провалил экзамен по ментальной защите. Наказание — дополнительные занятия. Сидеть в тёмной кабинке и наблюдать за тренировкой суккуба. Академическое упражнение. Скука. Свет на арене был приглушённым, но в центре стояла Аза. Суккуба. Старая и опытная. Хотя говорить “старая” о суккубах бессмысленно - они всегда выглядят молодо, и прошедшие столетия (тысячелетия?) на их внешности почти не отражаются. Вот и Азе на вид не дашь даже двадцати пяти лет. Взгляд Кайла скользнул по её фигуре, задержавшись на открытых бёдрах и глубокому вырезу на груди. Она щёлкнула пальцами. Рядом возник её двойник — иллюзия. Совершенная копия. Иллюзорная Аза скинула с плеча тонкую бретельку, обнажив грудь. Её рука скользнула вниз, под юбку. Кайл видел, как ткань натягивается от движения её пальцев. Она начала дрочить свою киску — резко, технично, без лишних эмоций. Её пальцы быстро двигались туда-сюда, иногда погружаясь глубже. По её лицу пробежала гримаса — не наслаждения, а концентрации. Кайл смотрел. Его взгляд цеплялся за детали: как натягивается кожа на её животе, как подрагивают бёдра, как её соски затвердевают. Возбуждение накатило на него тупой, тяжёлой волной. Член в штанах напрягся и стал твёрдым. Он перевёл взгляд на настоящую Азу. Она стояла неподвижно, глядя на свою иллюзию. Но её рука лежала на собственном бедре. И пальцы — те самые длинные, с острыми ногтями — медленно водили по коже, повторяя путь иллюзии, только поверх ткани. Она чувствовала отголоски. Получала своё, суккубье удовольствие от процесса. Кайл видел, как её губы приоткрылись в тихом, почти неслышном выдохе. Он расстегнул штаны, высвободил член. Начал дрочить грубо, в такт яростным движениям иллюзии. Его взгляд метался: вот иллюзия закидывает голову, вот её пальцы выходят из влажной щели блестящими, вот настоящая Аза прикусывает губу, и её рука замирает у своего паха, надавливая. Иллюзия ускорилась. Её тело затряслось в беззвучном крике. В тот же миг настоящая Аза резко провела рукой между ног, её пальцы впились в ткань, а плечи содрогнулись от короткой, сдержанной судороги. Она кончила. Тихо. Профессионально. Это было последней каплей для Кайла. Он кончил, стиснув зубы, чтобы не застонать. Горячая сперма брызнула на пол тёмной кабинки. Он сидел, тяжело дыша, глядя, как иллюзия тает, а Аза поправляет одежду с каменным, довольным лицом. Она вытерла руку о платье. Она ничего не знала о нём. Она ушла. Кайл застегнулся и вытер лоб. В голове была ясность. Теперь он всё понимал. На пересдаче суккуб, которого прислали его тестировать, отшатнулся, будто его ударили его же оружием. Преподаватель вытаращил глаза. А Аза, проходя мимо после занятий, бросила на Кайла долгий, изучающий взгляд. Она что-то почувствовала тогда в тёмной ложе. Какой-то древний, знакомый привкус. И ей стало интересно. --- «Пыль и отражение» Элис вошла в комнату, чтобы сменить простыни в неиспользуемом будуаре. Воздух был спёртым и пах старыми духами. Она машинально дёрнула за ткань, скрывавшую огромное зеркало. Пыль взметнулась облаком. Поначалу в зеркале отражалась лишь она сама — уставшая, в простом платье служанки. Но когда она отвернулась, краем глаза поймала движение. Обернулась. В зеркале был не её силуэт. В глубине стекла, как будто за тонкой пеленой тумана, стояла девушка. Бледная, почти прозрачная, в старинном кружевном платье, которое не скрывало контуров её тела. Призрак. Она смотрела не на Элис, а куда-то в своё собственное прошлое. И она была не одна. Её руки — тонкие, почти светящиеся — скользили по её собственному телу. Левая ладонь лежала прямо на груди, пальцы сжимали сосок через тонкую ткань. Правая же медленно, с невероятной нежностью двигалась вниз. Элис застыла, не в силах оторвать взгляд. Она видела, как та рука скользит по животу, как пальцы тонут в складках платья между ног. Призрак закрыл глаза. Его лицо исказилось не болью, а глубокой, печальной тоской и… наслаждением. Его правая рука под юбкой начала двигаться быстрее. Элис могла разглядеть ритм — короткие, настойчивые толчки бёдер навстречу ладони. Ткань натягивалась, обрисовывая движение пальцев, которые, должно быть, теребили её киску или входили внутрь. Элис почувствовала, как у неё между ног стало тепло и влажно. Это зрелище было бесконечно одиноким и бесконечно эротичным. Она представила, что чувствует эта девушка: холод собственного несуществующего тела, смешанный с жаром призрачного возбуждения, боль от воспоминания и острое физическое облегчение от ласки. Не думая, Элис прислонилась к косяку, её рука полезла под собственное простое платье. Её пальцы нашли уже набухший, влажный клитор. Она начала тереть его, глядя прямо в глаза призраку в зеркале, повторяя его ритм. Она дрочила свою киску, чувствуя, как жар разливается по всему телу, глядя на то, как другая делает то же самое в мире теней. Это была не похоть, а странная, глубокая солидарность. Когда призрак внезапно выгнулся, его рот открылся в беззвучном крике, а рука под юбкой замерла, вцепившись в ткань, Элис тоже кончила. Волна спазмов прокатилась по её животу, заставив её сжаться и тихо застонать. В зеркале призрак медленно расслаблялся, его черты снова стали размытыми. На его лице, казалось, мелькнула тень умиротворения. Элис, тяжело дыша, вытерла руку о платье и набросила ткань обратно на зеркало. Она вышла из комнаты, чувствуя странную лёгкость. На следующий день хозяйка похвалила её за безупречно заправленную кровать в том будуаре. --- «Пар и чешуя» Горн, гном-наёмник, шёл по лесной тропе, и каждая кость в его спине ныла от усталости и тяжести доспехов. Он свернул к потаённому термальному источнику, чтобы смыть с себя дорожную грязь и боль. Раздвинув занавес из папоротников, он замер. В небольшом водоёме, окутанном клубами пара, лежала русалка. Верхняя часть её тела — человеческая, с высокой грудью и бледной кожей — была обнажена. Нижняя — мощный хвост, покрытый переливающейся бирюзовой чешуёй, медленно покачивался в воде. Но Горна поразило не это. Её руки были заняты. Одна рука лежала на груди, большой палец водил кругами вокруг тёмного, набухшего соска. Вторая рука была под водой, но по ритмичным движениям её плеча и сжатию мышц живота было ясно — она ласкала себя и там. Горн видел, как её пальцы под водой должны были скользить между чешуйчатых складок в месте, где хвост переходил в человеческое тело. Туда, где, как он знал из баек, у русалок находится щель, похожая на вагину. Он присел на корточки, спрятавшись за камнем. Его возбуждение было мгновенным и грубым. Член в походных штанах напрягся, упираясь в ткань. Он видел, как её голова запрокинулась на валун, губы приоткрылись. Она издавала тихие, булькающие звуки удовольствия. Её бёдра (или то, что их заменяло) совершали мелкие, толкающие движения навстречу собственной руке. Она мастурбировала, представляя, наверное, какого-нибудь морского красавца или просто наслаждаясь теплом воды и прикосновениями. Горн расстегнул пояс и засунул руку в штаны. Его ладонь обхватила твёрдый, горячий член. Он начал дрочить, глядя на то, как русалка теряет контроль. Его взгляд цеплялся за детали: как дрожат её соски, как напрягается шея, как чешуйки на хвосте поблёскивают, когда она резче двигает им. Он дрочил, грубо и быстро, чувствуя, как его собственное напряжение нарастает в такт её движениям. Она кончила первой. Её тело выгнулось дугой, хвост мощно ударил по воде, подняв брызги. Из её горла вырвался низкий, горловой стон. Увидев это, Горн тоже накрыла волна. Он кончил, стиснув зубы, и тёплая сперма брызнула на мох у его ног. Он сидел, тяжело дыша, наблюдая, как русалка, придя в себя, лениво потягивается в тёплой воде, с блаженной улыбкой на лице. Она так и не узнала о его присутствии. Горн застегнулся, умылся ледяной водой из ручья и побрёл дальше. И странное дело — боль в спине куда-то ушла. Глава: Учебный опыт Воздух в аудитории для ритуалов низшего уровня пах озоном, ладаном и сухими чернилами. Студент третьего курса, Эдгар, уже в пятый раз за эту неделю выводил мелом на каменном полу заклинание призыва элементальной сущности низшего порядка. Его пальцы дрожали от волнения, но не от страха перед магией, а от предвкушения. Он не заклинатель. Он был троечником с одной, но пламенной страстью. Суккубу звали Лилия. Её появление никогда не сопровождалось вспышками ада или запахом серы. Просто воздух в центре пентаграммы сгущался, мерцал, и она материализовывалась — воплощение плавных линий и обещаний. Её кожа была цвета слоновой кости, волосы — огненными, как рассвет. И она всегда появлялась в простом, полупрозрачном хитоне, который оставлял мало для воображения. На её лобке, гладком и блестящим, как отполированный перламутр, была нанесена крошечная татуировка — символ её истинного имени, известный лишь декану. — Опять ты, ходячий провал? — её голос звучал как шёпот бархата по коже. — Опять «Фундаментальные основы» не сдал? Ну что ж, покажи, что у тебя сегодня. Эдгар, покраснев, откашлялся. Его руки потянулись не к гримуару, а к шнурке штанов. — Стань на четвереньки. Ко мне спиной. Лилия улыбнулась — улыбкой, полной снисходительного юмора и… интереса. Она медленно опустилась на колени, потом на ладони. Её спина выгнулась в идеальную, соблазнительную дугу. Хитон сполз, обнажив две безупречные половинки её ягодиц, между которыми угадывалась тонкая, тёмная щель, ведущая глубже. Но Эдгара интересовало другое. Он сделал шаг вперёд, к самой грани пентаграммы, за которую не мог переступить. — Раздвинь ноги. Шире. Лилия послушно раздвинула колени. Теперь в поле его взгляда открылось всё. Гладкий, бритый лобок, полные, слегка приоткрытые от её позы половые губы нежного розового цвета, влажный блеск между ними. Эдгар, тяжело дыша, расстегнул штаны. Его член, уже твёрдый и готовый, выскочил наружу. Он обхватил его ладонью и начал дрочить, не отрывая глаз от открывшейся ему картины. Его взгляд жадно скользил по каждой складке, каждой детали. — Крути попой… Медленно, — выдохнул он. Лилия с лёгким, едва слышным смешком выполнила приказ. Её бёдра закружились, заставляя её вагину то чуть больше открываться, то смыкаться. Она чувствовала на себе его горячий, животный взгляд. И чувствовала кое-что ещё — глубоко внутри себя, в самой глубине её магической плоти, начал вибрировать крошечный шарик из сгущённого наслаждения. Она наколдовала его себе в начале ритуала, просто чтобы скрасить монотонность. Шарик ожил, посылая по её телу мягкие, ритмичные волны. Эдгар дрочил быстрее, представляя, что это его член, а не его взгляд, заставляет её так двигаться. Он видел, как её половые губы становятся более влажными, набухают. — Кончай! — рявкнул он, уже теряя контроль, чувствуя, как шары сжимаются. Лилия, подыгрывая, застонала — искусно, но с искренней ноткой, ведь вибрации внутри неё нарастали. Она выгнула спину ещё сильнее, её ягодицы напряглись, а из её киски брызнула тонкая струйка прозрачной жидкости. В тот же миг Эдгар с хриплым криком кончил, сперма била на защитную границу пентаграммы, шипя и испаряясь. Он тяжело дышал, уставший и самодовольный. Лилия, медленно поднимаясь, снова улыбнулась, вытирая рукой влагу между ног. — До завтра, милый? — спросила она и растворилась. --- А в соседней, скрытой наблюдательной комнате, за огромным кристаллом сцены, кипела своя жизнь. Три студентки — Айрин, Виола и Кора — сидели на мягких пуфах, уставившись в кристалл, который давал им панорамный, стереоскопический вид на ритуалистическую камеру. Они видели всё: и выгнутую попу Лилии, и её открытую киску, и толстый, возбуждённый член Эдгара, и его сперму, бьющую в барьер. — Боги, он сегодня быстрый, — фыркнула Айрин, рыжеволосая девушка с веснушками. Её пальцы уже были под юбкой её магической мантии. — Но смотрите на неё… на суккубу. Видите, как у неё губки дрожат? Она реально кончила. Или притворяется гениально. — Притворяется, — уверенно сказала Виола, брюнетка с острым подбородком и ещё более острым умом. Она расстегнула свой лиф, освобождая небольшую, но упругую грудь, и начала тереть сосок. — Но это неважно. Смотрите на него. На его яйца, как они дергаются, когда он кончает. Это так… примитивно. И возбуждающе. Кора, самая тихая из них, с тёмными волосами и большими глазами, просто кивала. Она уже сидела, широко раздвинув ноги, её юбка задралась до самого паха. Её лобок, как и у всех них, был гладко выбрит. Её пальцы скользили по её собственной, уже влажной щели, собирая сок и размазывая его по клитору. — Я… я представляю, что это мой палец там, у неё, — прошептала Кора. — Что это я заставляю её так извиваться. Её попка… она такая идеальная, круглая. Я хочу шлёпнуть её. — О да, — застонала Айрин, погружая два пальца внутрь себя. Она делала это грубо, быстро, глядя на то, как сперма Эдгара стекает по невидимой стене. — А я представляю, что это не он на неё смотрит. Это я. Я смотрю на её киску, а она показывает её мне, потому что я так велела. И от этого моя собственная… ах… так пульсирует. Они мастурбировали открыто, не скрываясь друг от друга. Это был их ритуал, их «семинар». Айрин любила быстро и глубоко, имитируя проникновение, её лицо краснело, а рот приоткрывался в беззвучном стоне. Виола предпочитала играть с клитором, рисуя круги и наблюдая за реакцией своих подруг и за сценой в кристалле. Кора часто просто раздвигала свои губы пальцами, подставляя свою розовую, трепещущую плоть невидимому взгляду кристалла, представляя, что за ней тоже кто-то наблюдает. — Он думает, что это он её так возбудил, — хихикнула Виола, чувствуя, как её оргазм приближается, глядя на довольное лицо удаляющегося Эдгара. — Идиот. Она играет с ним, как с щенком. Но это… мило. И чертовски горячо. Чувствуете? Воздух здесь заряжен… её энергией, его тупостью. Это смесь такая пьянящая. Они кончали почти одновременно — Айрин сдавленно вскрикнув и вдавив ладонь глубоко в себя, Виола с тихим, протяжным выдохом и судорогой бёдер, Кора — беззвучно, просто закрыв глаза и позволив телу затрястись в серии мелких, сладких спазмов. --- А высоко в кабинете декана, за магическим зеркалом, которое показывало не одну, а сразу несколько сцен, сидела Декан Моргана. Её кабинет был обит тёмным деревом, пахло старыми книгами и властью. Но сейчас она смотрела не на отчёты. Зеркало перед ней было разделено. Одна его часть показывала пустую теперь ритуалистическую камеру с засохшей спермой на полу. Другая, большая часть, показывала комнату с кристаллом. И третья, маленькая, служивая увеличительным стеклом, позволяла разглядывать детали. Моргана, женщина в расцвете лет с серебряными нитями в чёрных волосах и строгим, но прекрасным лицом, откинулась в кресле. Её декановская мантия была расстёгнута. Под ней было только тонкое шёлковое платье. Его подол она уже задрала. Её взгляд, холодный и аналитический, изучал девушек. Он скользил по обнажённой, влажной киске Айрин, по её пальцам, которые так жадно входили и выходили. Переходил на маленькие, аккуратные груди Виолы, на её сосок, который она переминала пальцами. Останавливался на смуглой, гладкой попке Коры, на той её щели, которую та так наивно подставляла. Моргана не мастурбировала грубо. Её рука двигалась медленно, с царственной грацией. Её собственный лобок, в его возрасте, был так же безупречно гладок. Два её пальца скользили по уже возбуждённым, опытным губам её вагины, собирая влагу. Она смотрела на этих юных, глупых, пылких девчонок и чувствовала не похоть, а нечто большее — ностальгию, смешанную с презрением и странным умиротворением. Вот они, думала она, будущее магического мира. Их магия — в их кисках и в их любопытстве. Они получают знание через оргазм. Примитивно. Но… эффективно. Её пальцы нашли клитор — нежный, но отзывчивый узелок под кожей. Она начала тереть его медленно, глядя то на довольную суккубу, то на уставшего студента, то на разгорячённых студенток. Она видела всю эту цепочку: глупец, использующий демона как скот; демон, получающий удовольствие от обмана; девицы, возбуждающиеся от этой гротескной петли. Это была идеальная иллюстрация её лекции о природе желания как магической силы. И она, наблюдательница, завершала круг. Её возбуждение было холодным, интеллектуальным, но от этого не менее острым. Она представляла, как могла бы войти в ту комнату к студенткам, как они бы замерли, как она бы заставила их продолжить, но уже под её оценивающим взглядом. Как бы она их отчитала, и как от этого загорелись бы их щёки и их киски стали бы ещё влажнее. Когда девушки в кристалле затихли, удовлетворённые, Моргана тоже позволила себе тихий, контролируемый оргазм. Волна тепла разлилась по её животу, заставив её на мгновение зажмуриться. На её лице не было искажений удовольствия, лишь лёгкая, почти незаметная улыбка удовлетворения — от наблюдения, от контроля, от знания. Она вытерла пальцы о бархатную обивку кресла (плевать на этикет), поправила платье и мантию. В зеркале студентки уже одевались, хихикая. Эдгар давно ушёл. Камера пуста. Но энергия, тяжёлая, сладкая и испорченная, всё ещё висела в воздухе всех трёх помещений, связывая их невидимой, похотливой нитью. Декан Моргана взяла перо. В журнале наблюдений за практическими занятиями она вывела каллиграфическим почерком: «Занятие №457. Тема: Концентрация воли через визуальную фокусировку. Результат: удовлетворительно. Субъекты демонстрируют прогресс в удержании внимания на объекте желания. Рекомендация: продолжить практику в том же ключе. Студент Эдгар: требуется дополнительная мотивация для академических успехов. Сущность «Лилия»: поведение в норме, отмечена повышенная игровая активность. Побочные наблюдатели: группа Б, демонстрирует здоровый коллективный симбиоз и развитие эмпатической связи с объектом наблюдения.» Она поставила печать. Истина была настолько сложнее и проще, чем думали все эти дети. Они предавались пороку. А она — собирала данные. И иногда, очень редко, позволяла данным собрать и её. Всё ради науки. Всё ради магии. МОТИВАЦИЯ Ночь в башнях магической академии была тихой, нарушаемой лишь шелестом пергаментов да мерным дыханием спящих студентов. В комнате Эдгара, заваленной книгами с закладками «Срочно!» и черновиками заклинаний, царил творческий беспорядок. Сам он спал, скинув одеяло. Тело, уставшее от дневных попыток сфокусироваться, было расслаблено. Все, кроме одного места. Под тонкой тканью ночных штаников отчётливо выпирал твёрдый, внушительный бугор — непроизвольный утренний стояк, перешедший в ночной. В углу комнаты воздух замерцал, словно над раскалённым камнем. Без звука, без запаха серы, материализовалась Лилия. Она стояла, наблюдая за спящим, и её губы растянулись в хитрой, знающей улыбке. Мысленный приказ декана Морганы висел в её сознании: «Помоги с мотивацией. Действуй по своему усмотрению, но результат должен быть налицо». Суккуба была обнажена. Её кожа в лунном свете, струившемся из окна, казалась фарфоровой. Огненные волосы ниспадали на спину, подчеркивая линию позвоночника, уходящую в соблазнительный изгиб поясницы и к двум безупречным, пышным половинкам ягодиц. Между ними, в тени, таилась тонкая, тёмная щель. Она подошла к кровати бесшумно, как призрак. Её взгляд упал на тент из ткани на его бёдрах. Осторожно, с кошачьей грацией, она опустилась на колени у края кровати. Тёплой, невесомой ладонью она прикоснулась к выпуклости, почувствовала под тканью пульсацию. Эдгар во сне пошевелился, но не проснулся. Дыхание его оставалось ровным. Тогда Лилия, не отводя взгляда от его лица, пальцами потянула за пояс его штаников. Ткань поддалась, и его член, освобождённый, упруго выпрямился перед её лицом. Он был крупным, хорошо сформированным, с тёмно-розовой головкой, уже слегка влажной от предэякулята. Лилия облизнула губы. Не из голода, а из удовольствия от предвкушения игры. Она наклонилась. Её горячее дыхание коснулось чувствительной кожи, и даже во сне член Эдгара дёрнулся. Затем она взяла его в рот. Не сразу, не жадно, а с бесконечной, медленной нежностью. Её губы обхватили головку, язык скользнул по уздечке, исследуя солоноватый вкус. Она погружалась глубже, миллиметр за миллиметром, внимательно следя за его дыханием. Он крякнул, губы шевельнулись — ему что-то снилось. Лилия замерла, затем продолжила, задавая медленный, глубокий ритм. Её щёки втягивались, создавая нежное давление. Одной рукой она ласкала основание его члена и мошонку, другой упёрлась в матрас рядом с его бедром для равновесия. Её собственная поза была картиной развратной неги: она стояла на коленях, её спина была выгнута, а её пышная, круглая попа, с гладкой, бритой кожей между ягодиц, была высоко задрана, открывая взору (если бы здесь был кто-то, кто мог бы видеть) всю интимную геометрию её тела снизу. --- В кабинете декана Морганы в магическом зеркале разворачивалась именно эта картина. Вид был выбран безупречно — сбоку и чуть снизу, так что взгляду открывались и профиль Лилии, работающей ртом, и великолепный вид на её ягодицы, и даже намёк на её собственную, скрытую от Эдгара, влажную щель, мелькавшую в просвете между её бёдрами при каждом её движении вперёд. Моргана сидела в своём кресле, но её поза была далека от обычно безупречной. Мантия была сброшена на пол. Её шёлковое платье расстёгнуто на груди, а подол задрался до самого паха. Она смотрела в зеркало не глазами начальницы, а глазами женщины. Глазами, в которых смешивались холодная оценка, интеллектуальный интерес и… тлеющая искра зависти. Зависти к этой бездумной, физической близости, к этой простоте желания. «Как она… выгнулась», — прошептала декан, и её голос прозвучал хрипло в тишине кабинета. Она медленно поднялась с кресла. Её собственное тело, хоть и не юное, было ухоженным и сохранившим стройные, благородные формы. Она встала на колени перед низким столиком, на котором лежали свитки, повторяя позу Лилии из зеркала. Она выгнула спину, отставив свои собственные, более узкие, но всё ещё упругие ягодицы. В зеркале она видела отражение своего профиля — строгий подбородок, высоко закинутая голова. А перед её мысленным взором была её собственная попа в этом ракурсе — такая, какой её мог бы видеть невидимый наблюдатель. Она прикрыла глаза. Одну руку она поднесла ко рту. Два длинных, изящных пальца она медленно, с наслаждением, взяла в рот, смачивая их слюной, представляя, что это… что-то иное. Другой рукой она потянулась между своих собственных ног. Её пальцы нашли уже возбуждённые, влажные губы её вагины. Она начала мастурбировать, не быстро и жадно, а с тем же медленным, почти церемонным ритмом, с которым Лилия работала ртом. Она водила пальцами по своей складке, представляя, как выглядит её собственная, бритая и зрелая, промежность в этой позе подчинения и соблазна. Каждый взгляд на трясущиеся ягодицы Лилии в зеркале, каждый звук влажного посасывания, который она воображала, заставлял её пальцы двигаться увереннее, глубже. --- Эдгару снился сон. Яркий, невероятно реальный. Он лежал в своей кровати, но над ним, оседлав его бёдра, сидела… Декан Моргана. Не строгая и неприступная, а с распущенными серебристо-чёрными волосами, с горящими тёмными глазами. Её декановская мантия была распахнута, обнажая тело, которое в реальности он и представить не смел. Она двигалась на нём, её вагина, нежная, тугая и невероятно влажная, обхватывала его член с каждым движением вниз. Во сне он чувствовал всё — и жар её тела, и упругость её груди, и тот влажный хлюпающий звук, который сводил с ума. Он был на грани, его тело напрягалось, готовое излиться в эту божественную, запретную плоть… И в этот момент он проснулся. Вернее, его разум проснулся в странном лимбе между сном и явью. Осознание реальности нахлынуло не сразу. Первым, что он почувствовал, был тёплый, влажный, невероятно приятный вакуум, сжимающий его член. И движение. Ритмичное, умелое, доводящее до исступления. Он застонал, глаза открылись, наткнувшись на полумрак комнаты и на огненный водопад волос, спадающий на его живот. — Тссс, — услышал он знакомый, бархатный шёпот. — Не двигайся. Просто получай удовольствие. Это был голос Лилии. Осознание этого — что суккуба, которую он призывал днём, сейчас здесь, в его комнате, и делает ему минет, — вызвало в нём взрыв смешанных эмоций: шока, восторга и дикой, животной радости. Его бёдра сами собой дёрнулись навстречу. — Ах-ах… вот так… — простонал он. — Молодец, — похвалила она, ненадолго отпустив его член губами, но продолжая ласкать рукой. — Ты так стараешься… на занятиях? — в её голосе была игривая насмешка. Эдгар, всё ещё находясь в эйфории, покачал головой, уткнувшись лицом в подушку. — Нет… Всё слишком сложно. Я не могу сконцентрироваться. — Это поправимо, — сказала Лилия, и снова взяла его в рот, на этот раз более активно, заставив его выгнуться. Она работала языком, губами, создавая такие ощущения, что у него потемнело в глазах. Она довела его до самого края, а потом… отпустила. Просто так. Отстранилась. Эдгар ахнул от фрустрации, чувствуя, как член болезненно пульсирует, требуя разрядки. — Почему?! — вырвалось у него. — Потому что я могу довести это до конца, — сказала Лилия, облизывая с губ каплю его смазки. — Каждый вечер. Если ты станешь прилежнее. Если твои оценки улучшатся. Договорились? В этот момент выражение лица Лилии на миг изменилось. Её взгляд стал отстранённым, будто она прислушивалась к чему-то далёкому. В её сознании прозвучал холодный, властный голос Морганы: «Меня вызывают. Студенты, общежитие, западное крыло. Их несколько. Я сама разберусь. Ты не отвлекайся.» Лилия едва заметно кивнула в пустоту и снова сосредоточилась на Эдгаре. Тот, ничего не заметив, умолял: — Я… я не уверен, что смогу. Это так сложно… — Тогда я не могу тебе помочь, — с наигранной грустью сказала Лилия, делая вид, что собирается уходить. — Нет, подожди! — Эдгар в панике схватил её за руку. Вид его стоящего, красного от возбуждения члена был красноречивее любых слов. — Хотя бы… Хотя бы покажи себя. Дай посмотреть. Помоги… вот так. Лилия замерла, размышляя. Потом улыбнулась — улыбкой, полной обещаний и опасности. — Хорошо. Но ты мне за это должен будешь. Позже. Договорились? Эдгар жадно кивнул. Лилия медленно, словно исполняя танец, забралась на кровать. Она встала на колени, но не над его бёдрами, а выше, около его груди. Затем, глядя ему прямо в глаза, она широко расставила ноги в стороны, опускаясь в глубокий присед. Её бёдра оказались по обе стороны от его головы. Он лежал, а прямо над его лицом, в сантиметрах от него, находилось то, о чём он мог только мечтать. Вид был ошеломляющим, сокрушительным. Так близко он никогда не видел женское тело. Гладкий, бритый лобок, округлый, как спелый персик. Полные, слегка приоткрытые от позы розовые половые губы, из которых сочилась прозрачная, блестящая влага. Глубже — тёмно-розовая, пульсирующая внутренность её вагины. И чуть ниже — аккуратное, тёмное колечко её ануса. Аромат, исходящий от неё, был густым, сладковатым, совершенно животным и невероятно возбуждающим. — Ну что? — прошептала Лилия, слегка пошевелив бёдрами, заставляя её плоть колыхнуться у него перед самым носом. — Нравится? Эдгар не мог вымолвить ни слова. Его рука судорожно обхватила его член. Он начал дрочить, не отрывая взгляда от этой интимной, совершенной картины. Он видел каждую складочку, каждую дрожь её мышц. Его движения стали быстрыми, отчаянными. Он чувствовал её запах, чувствовал исходящее от неё тепло. Это было слишком. С низким, сдавленным рыком, больше похожим на стон отчаяния и восторга, он кончил. Сперма горячими струями била ему на живот и грудь, некоторые капли долетели даже до простыней. Его тело обмякло, охваченное сладкой истомой. Сознание поплыло. Лилия, наблюдая за этим, улыбнулась. Она медленно спустилась с кровати, её движения были плавными и полными удовлетворённой кошачьей грации. Она наклонилась к его уху, пока он лежал с закрытыми глазами, почти без сознания. — Не забывай, — прошептала она. — Ты должен… И растворилась в воздухе, оставив после себя лишь лёгкий, пьянящий аромат и лужицу спермы на животе у спящего студента. --- Глава: Маска похоти Воздух в заброшенной кладовке трепетал от первобытной, необузданной энергии. Пять студентов стояли вокруг кривого магического круга, их взгляды горящими угольями впивались в фигуру, материализовавшуюся в центре. «Лилия» — в точности такая, какой они её представляли: огненные волосы, как закатное пламя, безупречное тело, изгибы которого обещали райское блаженство. И выражение лица — томное, голодное, с лёгкой, похабной усмешкой на полных губах. Но за этой маской скрывалась Моргана. И сейчас она не была деканом. Она была воплощением самого грязного студенческого фантазий о суккубе. Всё её существо, каждая клеточка этого иллюзорного тела, была настроена на одну волну — волну абсолютной, разнузданной похоти. — Ого-го! — её голос прозвучал громко, хрипло и вызывающе, совсем не так, как говорила настоящая Лилия. Она сделала преувеличенно соблазнительный шаг вперёд, разрывая границы круга, и крутанула бёдрами, заставив её грудь и ягодицы соблазнительно вздрогнуть. — Пятеро сразу? Ребята, вы меня сегодня хотите разорвать на части? Я обожаю, когда меня разрывают! Парни, уже возбуждённые до предела, застыли в шоке от такой прямой наглости. Борис, самый смелый, выступил вперёд, его член оттопыривал штаны. — Сделай… чтобы вообще с ума сойти хотелось. Всё, что можешь. — Всё, что могу? — Моргана засмеялась, низким, бархатным смешком, и подошла к нему так близко, что её грудь коснулась его торса. Её руки скользнули вниз, к его поясу. — Дорогой, я могу так много, что твоя юная головка не выдержит. Но давай начнём с малого. Она не просто расстегнула его штаны. Она рывком сорвала их вместе с нижним бельём до самых колен, обнажив его огромный, вздувшийся от крови член. Не дав ему опомниться, она опустилась перед ним на колени. Но не для нежного миньета. Она взяла его в рот жадно, глубоко, до самого основания, заставив его заткнуться от неожиданности. Её голова задвигалась в быстром, отчётливом ритме, губы и язык работали с таким мастерством и такой откровенной, похабной страстью, что у Бориса перехватило дыхание. Она сосала его, громко причмокивая, издавая хлюпающие звуки, её пальцы впивались в его ягодицы, притягивая его ближе. Через минуту он закричал, и тёплая сперма хлынула ей в глотку. Моргана, не отрываясь, проглотила всё до капли, а потом, с театральным вздохом удовольствия, облизнула губы. — Ммм, вкусненький, сильный. Кто следующий? Она встала и, не теряя темпа, двинулась к следующему — рыжему Лорану. Она не стала его раздевать. Она просто развернула его к стене, прижала грудью к холодному камню и, задравая свою собственную иллюзорную плоть, провела рукой между своими ногами, собрала сок со своих губ и намазала им его анус. Потом, без предупреждения, с силой и точностью, вогнала в него два своих пальца. — Вот так, милый, расслабься. Суккубы обожают твою тугую, молодую попку. Лоран вскрикнул от боли и неожиданности, но его крик быстро перешёл в стон, когда её пальцы начали двигаться внутри него, находя его простату. Пока она работала одной рукой, другая обхватила его член спереди и начала быстро дрочить. Она довела его до края и перебросила, как мячик, к третьему — тихому Дэйну. С Дэйном она поступила иначе. Она уложила его на спину на груду мешков, села ему на лицо, буквально заткнув ему рот своей киской. — Лижи, детка, лижи, пока я не закричу! — приказала она, насаживаясь на его язык, её бёдра двигались в непристойном, жадном ритме. Одновременно она наклонилась к члену четвёртого парня, который стоял рядом, и взяла его в рот, вновь демонстрируя свою ужасающую, дьявольскую способность доставлять удовольствие в двух местах сразу. Комната превратилась в адскую, но невероятно возбуждающую кутерьму. Моргана-Лилия металось между ними, как ураган похоти. Она заставляла одного лизать её анус, пока она сосала другого. Она усаживалась на члена третьего, развернувшись задом к четвёртому, чтобы тот мог ласкать её груди и целовать её спину. Она командовала ими грубыми, похабными словами, смеялась громко и похабно, когда кто-то из них стонал, подзывала к себе следующего, едва предыдущий кончал. Она была вездесущей, ненасытной, воплощением самого разнузданного кошмара и мечты. Борис, чья первая эякуляция была лишь прелюдией, снова пристроился сзади, входя в её уже залитую смесью соков и спермы вагину. Он долбил её быстро и яростно, его руки сжимали её бока, и через пару минут снова излился в неё с диким рёвом. Не успела его сперма вытечь, как на его место встал Лоран, который к этому времени уже был вне себя от возбуждения. Он входил в неё с той же стороны, и Моргана, чувствуя, как один член сменяет другой, закинула голову и закричала — не стону, а громкий, полный животного удовольствия вопль. — Да! Ещё! Заткните меня своими палками до отказа! Дэйн, освободившись от её тисков, сзади попытался войти в её анус. Моргана, помогая ему, выдавила изо рта члена, на котором только что работала, и плюнула ему между ягодиц для смазки. — Давай, не робей! Раздолби эту тугую дырочку! И он вошёл. Теперь её тело было пронзено с двух сторон. Она была в центре развратнейшего «бутерброда», её раскачивали, как тряпичную куклу, два ритма — один спереди, другой сзади. Она кричала, смеялась, материлась похабными словами, подбадривая их. Её собственное, настоящее сознание, спрятанное глубоко внутри, не анализировало. Оно отрывалось. Оно купалось в этом потоке грубой, молодой, животной сексуальности. Она чувствовала каждый сантиметр, каждую пульсацию, каждый выброс горячей спермы в своё иллюзорное, но невероятно чувствительное тело. Её оргазмы, симулированные и настоящие, смешивались в один непрерывный водовпад спазмов. Так продолжалось, казалось, вечность. Они менялись, комбинировались, использовали её рот, киску, попу, заливая всё это семенем. Она принимала всё, требовала больше, издевалась над их быстротечностью, а потом тут же ласкала следующего до новой эрекции. Она была вечным двигателем похоти, и они, молодые, полные сил, но совершенно неопытные рядом с такой искусственностью, были её топливом. Когда последний из них, измождённый, с пульсирующим от перенапряжения членом, кончил ей на спину, обливая её белые, теперь покрытые синяками от хватки и липкие от спермы плечи, в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, прерывистым дыханием. Парни лежали или сидели, не в силах пошевелиться, с блаженными, опустошёнными лицами. Моргана поднялась. Её иллюзорное тело было использовано по максимуму: сперма стекала по ногам, сгустки висели в её рыжих волосах, из обоих её отверстий сочились белые потоки. Она повернулась к ним, и на её лице снова была эта развратная, довольная ухмылка. — Ну что, пацаны? Хватит на сегодня? Или у кого-то ещё стоит, несмотря ни на что? Они молча замотали головами, не в силах вымолвить ни слова. — Жаль, — театрально вздохнула она. — Было весело. Очень… познавательно. До следующего раза. Она щёлкнула пальцами. Исчезла. Не растворилась элегантно, а будто её выключили. Оставив после себя вонь спермы, пота, разврата и пятерых юношей, которые навсегда запомнят эту ночь. --- В своём кабинете, в образе строгой декана, Моргана не села в кресло. Она прислонилась спиной к массивной дубовой двери и медленно сползла на пол. Её собственное тело, под мантией, дрожало. Иллюзия исчезла, но память о каждом ощущении — о жжении в растянутых отверстиях, о липкой теплоте спермы на коже, о грубых руках, о вкусе чужой плоти во рту — была яркой, как ожог. Её пальцы, дрожа, потянулись к застёжкам мантии. Она сбросила её. Потом — платье. Она сидела на холодном полу кабинета полностью обнажённая, её зрелое, стройное тело, с гладко выбритым лобком, было чистым, но казалось, что оно всё ещё покрыто невидимыми следами. Она зажмурилась. И снова увидела это. Не глазами декана, а нервами той похотливой твари, которой она только что притворялась. Она вспомнила, как толстый член Бориса входил в неё сзади, как сперма Лорана затопила её изнутри, жгучая и обильная. Она вспомнила вкус солёной кожи и предэякулята, хлюпающие звуки, свой собственный, невероятно громкий и пошлый стон, когда её трахали с двух сторон. Её рука опустилась между ног. Там было мокро от её собственного, настоящего возбуждения. Она начала мастурбировать не для анализа. Она делала это, чтобы продолжить. Её пальцы скользили по её клитору, жёсткому и чувствительному, и она представляла, что это не её пальцы, а чей-то язык — язык того очкастого Дэйна. Она ввела два пальца внутрь себя, чувствуя, как её влагалище, всё ещё помнящее о наполненности, сжимается вокруг них, и представляла, что это снова член Лорана, входящий медленно и глубоко. Она вспомнила, как её анус растягивался, и её свободная рука потянулась назад, к той самой розетке, осторожно касаясь её, повторяя ту боль и странное удовольствие. Она мастурбировала на полу своего кабинета, громко, без стыда, как та самая Лилия. Её дыхание срывалось, на губах появлялись похабные слова, которые она никогда не произнесла бы вслух в своём настоящем облике. Она кончила, крича в пустоту, её тело билось в судорогах, гораздо более сильных, чем когда-либо прежде. Потом она лежала, раскинувшись на полу, тяжело дыша, глядя в темноту потолка. На её губах медленно расплывалась улыбка. Не улыбка учёного, довольного экспериментом. А улыбка женщины, которая только что открыла в себе какую-то тёмную, дикую, невероятно сладкую грань. Она подняла руку, понюхала пальцы. Они пахли ею. И ей — призрачно, но явственно — чудился запах спермы и молодого пота. «До следующего раза», — прошептала она в темноту, уже строя планы. Надо будет придумать для них что-то… особенное. Что-то, о чём они даже мечтать не смели. Всё ради поддержания легенды, разумеется. И ради того, чтобы снова почувствовать эту всепоглощающую, животную свободу. Приключение первое: Танец лесной нимфы Троица искателей приключений пробиралась сквозь чащу Зачарованного Бора. Впереди шла Элвира, эльфийка-следопыт, чьи чуткие уши улавливали каждый шелест. За ней топал Горн, гном-воин, чья секира сияла даже под пологом леса. Замыкал шествие Сайлас, молодой маг-недоучка, вчерашний студент, сжимавший в потной руке кулёк с кристаллами. Легенда гласила, что в сердце этого леса живёт дух, исполняющий желания, если поднести ему дар. Их даром был магический артефакт — поющий камень. Но чем глубже они заходили, тем сильнее лес менялся. Воздух становился густым, сладким, пьянящим, как перезрелые фрукты. Тишину нарушали не крики птиц, а странные, мелодичные шорохи. — Будь настороже, — прошептала Элвира, останавливаясь у поляны, затопленной лунным светом. — Воздух пропитан… древней магией. Магией роста и желания. В центре поляны рос огромный, искривлённый дуб, а у его подножия, в луже лунного света, танцевала нимфа. Это было не человеческое существо. Её тело было соткано из гибких лоз, покрытых нежной, перламутровой корой, напоминающей кожу. Её волосы — струящийся водопад из листьев папоротника и фиалок. Она двигалась в странном, гипнотическом ритме, её руки скользили по собственному «телу». Элвира замерла, прижавшись к стволу сосны. Её эльфийская сущность отозвалась на этот древний зов природы глухим эхом в низу живота. Она видела, как пальцы нимфы, похожие на нежные побеги, исследуют изгибы «грудей», вылепленных из набухших почек, как они скользят вниз, к месту, где лозы переплетались, образуя глубокую, тёмную щель, похожую на вульву. Нимфа, казалось, была в трансе, её движения были медленными, самодостаточными, ритуальными. Она ласкала себя не для удовольствия, а как часть какого-то природного цикла, как дерево пускает сок весной. Горн, стоявший рядом, фыркнул: «Цветочки шевелятся. И что?» Но его рука сама потянулась к застёжке пояса. В нём, привыкшем к грубым радостям, это зрелище вызвало не похоть, а странное, глубокое уважение. Это была сила. Первозданная, мощная. Его член напрягся — не от желания обладать, а от желания… участвовать. От желания быть частью этой силы. Он представил, как его грубые, покрытые мозолями пальцы касаются этой нежной, живой коры, и его ладонь обхватила его уже твёрдое возбуждение через ткань штанов. Он начал дрочить, глядя, как нимфа вращает бёдрами, и в его голове звучал не стон, а низкий, одобрительный рокот, будто он одобрял работу хорошего ремесленника. Сайлас же смотрел на это с открытым ртом. Его учёный ум лихорадочно работал: «Биомантическая форма… Автоэротический ритуал как способ концентрации жизненной энергии…» Но все теории разбились о простую, грубую физиологию. Он увидел, как из щели нимфы сочится густой, янтарный нектар, блестящий в лунном свете. Увидел, как её тело вздрагивает в такт её прикосновениям. И его собственная юная, нетронутая плоть отозвалась взрывной волной возбуждения. Ему казалось, что он не подглядывает, а подсматривает за самой сутью мироздания. Его рука судорожно полезла в штаны. Он дрочил быстро, жадно, почти болезненно, глотая воздух. Каждый стон нимфы (а она начала издавать тихие, похожие на шелест листвы звуки) заставлял его двигаться быстрее. Когда нимфа, наконец, замерла, выгнувшись в немом крике, и из её щели брызнула струя того самого нектара, поливая корни дуба, троица кончила почти синхронно. Элвира, стиснув зубы, почувствовала, как спазм прокатывается по её животу — её пальцы были мокрыми от её собственного сока. Горн издал тихое «Хм-да» и вытер руку о мох. Сайлас, уронив кулёк с кристаллами, прислонился к дереву, тяжело дыша, с чувством, что он только что сдал самый важный экзамен в своей жизни. Нимфа, словно ничего не заметив, медленно растворилась среди деревьев. На земле остался лишь блестящий, липкий след. Элвира, придя в себя, первая нарушила тишину: «Дар… принят. Дух леса удовлетворён. Можно идти». Они двинулись дальше, не глядя друг на друга, но между ними повисла новая, странная связь — связь соучастников древнего, безымянного ритуала. Приключение второе: Кузница желаний Их путь лежал через Медные горы, царство гномов и древних рудников. Задание было простое: разведать старый, заброшенный ход, где, по слухам, остались самоцветы, питающиеся земным жаром. Проводником был Горн. С ним были Лира, ловкая воровка-полуэльфийка, и Бренд, циничный наёмник-человек. Шахта оказалась не совсем заброшенной. В её глубине, в пещере, с потолка которой свисали светящиеся сталактиты, работала Мирина, девушка-голем. Не из бронзы или камня, а из вулканического стекла — обсидиана. Её тело было скульптурным и абсолютно прозрачным в некоторых местах. Внутри, по своеобразным «венам», медленно переливалась и пульсировала оранжевая, огненная субстанция — её жизненная сила, магма. Она стояла у каменной наковальни, но не ковала. Её чёрные, как ночь, руки с пальцами, отточенными как скальпели, скользили по её собственному прозрачному торсу. Они не ласкали, а словно настраивали. Кончики её пальцев касались мест, где сгустки магмы бились особенно ярко — у «груди», в низу «живота». При каждом прикосновении огненная субстанция внутри неё вспыхивала ярче, и по пещере расходилась волна согревающего, но не обжигающего тепла. — На редкость… эффективная система подзарядки, — процедил Бренд, привыкший всё оценивать с утилитарной точки зрения. Но его глаза не отрывались от неё. Видеть, как кто-то буквально настраивает своё удовольствие, как инженер настраивает машину, было чертовски возбуждающе. Это был контроль. Абсолютный. Его рука нащупала член, уже твёрдый, как сталь. Он начал дрочить с тем же расчётом, с каким Мирина «настраивала» себя. Каждая вспышка внутри неё была для него сигналом, точкой фокуса. Он кончил быстрее всех, с тихим, удовлетворённым выдохом, как будто выполнил сложную работу. Лира, полуэльфийка, привыкшая к мягкости и тени, была очарована. Это была красота иной, геометрической, опасной эстетики. Она присела на камень, не сводя с Мирины глаз. Её собственные пальцы, тонкие и проворные, нашли путь под кожаную кирасу. Её киска была уже влажной. Она мастурбировала, глядя, как огонь танцует внутри прозрачного тела, представляя, что её собственное возбуждение — это такой же скрытый, горячий огонь. Когда Мирина, наконец, замерла, и её «сердце» — шар магмы в центре груди — вспыхнул ослепительно, Лира тоже стиснула зубы от беззвучного оргазма, чувствуя, как её тело наливается теплом, похожим на то, что излучал голем. Горн же смотрел на это как на таинство ремесла. Он видел не тело, а материал. Искусную работу. «Отличная полировка швов, — думал он. — И внутренний узор… Мастер знал толк в эстетике». Его возбуждение было эстетическим, профессиональным. Он дрочил, разглядывая игру света в обсидиане, оценивая форму. Его кульминация была долгой, тягучей, и он кончил, уставившись на блик на плече голема, с чувством глубокого уважения к неизвестному создателю. Мирина, завершив «цикл», взяла молот и снова принялась за работу, будто ничего не произошло. А троица, забрав несколько упавших светящихся кристаллов, выбралась на поверхность. Бренд подсчитывал потенциальную выгоду, Лира ещё чувствовала внутреннее тепло, а Горн всю дорогу ворчал, что современные големы — уже не те, что раньше, но эта… эта была сделана с душой. Приключение третье: Водопад наслаждения Хребет Алмазного Хребта остался позади, оставив в мышцах троицы искателей приключений ноющую, сладкую усталость. Их путь к перевалу лежал мимо высокогорного озера, чья гладь была холодна и неподвижна, как зеркало загробного мира. Первой к его краю, сбивая тяжёлый дорожный сапог, подошла Элвира, эльфийка-следопыт. Её уши, чуткие к любым звукам леса, уловили не тишину, а странное, ритмичное журчание. — Там кто-то есть, — прошептала она, и её голос зазвучал напряжённо, но не от опасности. В нём послышалось любопытство, граничащее с предчувствием. Бренд, циничный наёмник, лишь хмыкнул, плюхнувшись на плоский валун и доставая точильный камень для своего кинжала. Сайлас, молодой маг, молча последовал за Элвирой, его усталый разум всё ещё пытался классифицировать виды горных мхов. Они обогнули скальный выступ, за которым низвергался в озеро небольшой, но шумный водопад. И замерли. Под серебряной пеленой падающей воды стояла Наяда. Она была воплощением самой стихии — не девушкой из воды, а самой водой, принявшей чарующую форму. Её тело не было плотным; солнечный свет, преломляясь через него, рисовал на дне радужные зайчики. Но очертания были безупречно женственными, пышными и соблазнительными. Её груди, такие же прозрачные, колыхались в такт движению водопада, и в их глубине поблёскивали, как самоцветы, более тёмные, похожие на ягоды, ареолы. Её бёдра были широкими, а между ними, в месте, где сходились потоки её сущности, виднелось смутное, мерцающее углубление — подобие вульвы, постоянно рождаемое и размываемое течением. Именно туда, в эту мерцающую, текучую складку, Наяда направляла своё внимание. Её руки были такими же прозрачными, но они не просто скользили. Они лепили. Из воды, окружавшей её, она создавала тонкие, вибрирующие жгуты, похожие на щупальца или живые струйки. Один такой жгут, не толще мизинца, с острым, упругим кончиком, она направила прямо к своей лобковой области. Он не просто касался — он входил. Легко, без сопротивления, погружаясь в ту самую мерцающую глубину. Элвира, с её эльфийской остротой зрения, видела, как водяной стержень исчезает внутри, как форма Наяды в этом месте становится чуть плотнее, темнее от концентрации энергии. Второй жгут она обвила вокруг одной из своих прозрачных грудей, и его кончик закручивался вокруг тёмного, почти осязаемого соска, который под этой лаской набухал и твердел, становясь ядром крошечного водоворота. Наяда запрокинула голову, и хотя у неё не было рта, по её шее, груди, животу пробежала серия мелких, интенсивных волн — подобие стонов, выраженных языком текучей плоти. Она двигала бёдрами, принимая на себя несуществующий член, её водяное естество сжималось и расслаблялось вокруг проникающего жгута. У Элвиры перехватило дыхание. Внизу живота, в сокровенных глубинах женского естества, вспыхнуло знакомое, но никогда не бывшее таким острым тепло. Это был не просто вуайеризм. Это было созерцание чистого акта, освобождённого от кожи, костей, стыда. Её собственная плоть, вспотевшая и усталая после перехода, вдруг стала невероятно чуткой. Она почувствовала, как намокает тонкая ткань её исподнего, как её собственные, маленькие и упругие, груди тяжелеют, а соски набухают, упираясь в кожаную куртку. Рука её, будто против воли, потянулась вниз. Она расстегнула пояс, просунула ладонь под стягивающие брюки и нашла свою киску. Она была уже набухшей, горячей, и её пальцы легко утонули во влаге. Элвира начала теребить свой клитор — нежно сначала, потом быстрее, глядя, как водяной жгут исчезает и появляется в мерцающей щели Наяды. Она представляла, что это не вода, а чьи-то пальцы, язык, член, и её собственные движения становились отчаяннее. Когда Наяда внезапно содрогнулась всем телом, и из её глубины вырвался фонтан более тёплых, почти молочных пузырьков, Элвира тоже стиснула зубы, подавив крик, и волна оргазма накатила на неё, заставляя её колени подогнуться. Она кончила, стоя на виду у всех, её пальцы были мокрыми от неё самой, а перед глазами плясали радужные круги от воды и экстаза. Бренд наблюдал за этим с камня, и его циничная маска дала трещину. Вид Элвиры, застывшей в немом стоне, и фантасмагорическая сцена с водяным духом сложились в картину, ударившую по нему с неожиданной силой. Его глаза, привыкшие оценивать угрозы и стоимость, теперь жадно скользили по изгибам Наяды, по её прозрачным, но отчётливым ягодицам, по тому месту, куда входил жгут. Он представил, каково это — погрузиться в эту текучую, бесконечно податливую плоть. Член в его походных штанах напрягся мгновенно и болезненно, упираясь в грубую ткань. Он, не отрывая взгляда от водяной вульвы, расстегнул пояс, достал свой толстый, уже покрытый каплями возбуждения член. Он начал дрочить его грубо, сильно, глядя на то, как Наяда принимает в себя очередную струю. Его фантазия работала на полную: вот он подходит к ней, вот его член, тяжёлый и настоящий, входит в эту мнимую глубину, вот она обволакивает его, холодная и горячая одновременно… Он кончил быстро, с тихим, хриплым рыком, сперма брызнула на серый камень у его ног. Удовлетворение было глухим, животным, лишённым всякой романтики, но от этого не менее острым. Сайлас же стоял, будто парализованный. Его магическое восприятие, обычно смутное, в этот миг обострилось до боли. Он видел не тело, а поток. Поток маны, жизненной силы, который Наяда закручивала в тугой, восходящий вихрь, центром которого была та самая мерцающая точка между ног. Он видел, как энергия удовольствия, чистая и необузданная, растекается от неё волнами, заряжая воду, воздух, камни. Это было уравнение экстаза, написанное светом на воде. Его мозг, перегруженный, не выдержал. Потеря сознания была защитной реакцией. Но его тело, моложе и проще ума, отреагировало иначе. В момент падения, в судороге, его член выплеснул заряд спермы в штаны, став физическим, примитивным откликом на магическую симфонию, которую он не мог осмыслить. Когда Наяда, завершив свой странный ритуал, медленно растворилась, слившись с озером, на берегу воцарилась тишина. Элвира, поправив одежду, избегала взглядов. Бренд, вытерев руку, снова стал похож на циничного наёмника, но в глазах его ещё тлел отблеск. Сайлас очнулся, смущённый и мокрый в самом неподходящем месте. Никто не сказал ни слова. Они собрали вещи и двинулись дальше, к перевалу. Но в их памяти, ярче любого клада или битвы с монстром, остался образ: холодная вода, горячая плоть и тайное, всеобщее наслаждение, в котором каждый из них, пусть по-своему, на миг принял участие. Воздух вокруг них теперь казался не просто холодным, а пронизанным незримыми, чувственными токами. Ночная охота Три отряда авантюристов, пересекшиеся на узкой горной тропе, решили стать на ночь общим лагерем на опушке Хлюпающего Болота. Воздух вечера был тёплым и густым, пах дымом костра, жареным мясом и мужским потом. Среди общей суеты выделялись три фигуры, уединившиеся для девичьих разговоров: Элвира, эльфийка-следопыт с острыми ушами и цепким взглядом; Лира, полуэльфийка-воровка, чьи движения были беззвучны, а улыбка — хитра; и Мирина, нанятая группой Горна девушка-голем из полированного чёрного базальта, чьё тело даже в сумерках отливало тусклым блеском. «Пойдём, пока никто не занял все кусты», — кивнула Лира, и троица направилась в чащу, подальше от глаз и шума лагеря. Они не знали, что чаща уже занята. Пара глаз, узких и жадных, как щели, следила за ними из густых зарослей папоротника. Гоблины. Невысокие, покрытые бородавчатой зелёной кожей твари с длинными цепкими пальцами. Их было трое, как и девушек. Они притаились здесь ещё до заката, выслеживая дичь или что плохо лежит. А сейчас им выпал джекпот. Девушки, уверенные в безопасности рядом с большим лагерем, не стали уходить далеко. Элвира, повернувшись спиной к предполагаемому лагерю, расстегнула пояс своих кожаных штанов и присела. В полумраке гоблинам открылся вид на её упругие, бледные ягодицы, а между ними — на мгновение мелькнула розоватая щель её киски, пока струйка мочи ударяла в землю. Гоблин по имени Гнилозуб, сидевший ближе всех, затаил дыхание. Его грязный палец мгновенно нащупал под тряпьём свой короткий, но толстый и уже набухший член. Он начал дрочить его грубо, жадно, не сводя глаз с этой белой, недоступной плоти. Рядом Лира, выбравшая поваленное дерево, устроилась почти на корточках, широко расставив ноги. Её позиция была ещё откровеннее. Гоблины видели всё: смуглую кожу её внутренней поверхности бёдер, аккуратный треугольник тёмных, чуть выступающий лобок и, когда она расслабилась, — приоткрытые, влажные от её собственного возбуждения после долгого дня половые губы. Второй гоблин, Кривокоготь, застонал тихо, слюнявя свою ладонь, чтобы усилить трение о свою покрытую бородавками головку. Мирина, как существо магическое, в туалете не нуждалась. Она стояла на страже, её каменное лицо было бесстрастным. Но её спина, мощная и полированная, с глубокой ложбинкой, уходящей между ягодиц, была обращена прямо к третьему гоблину, Шнырю. Тот смотрел не на киску — её у голема и не было в привычном понимании, — а на идеальную, округлую форму её каменных ягодиц, на тень в межъягодичной складке. Ему этого было достаточно. Он дрочил, фантазируя, как эта твёрдая попка будет хрустеть под его натиском. «Фу, пописать нормально не дадут», — проворчала Элвира, подтягивая штаны. — Весь день в доспехах, пот течёт ручьями. Хоть бы в озере помыться перед сном. «Ага, — поддержала Лира, вставая и потягиваясь, отчего её небольшая, но упругая грудь выгнулась вперед, заставляя гоблинов затаить дыхание. — И волосы прополоскать. А то пахнем, как тролли после битвы». Они, посмеиваясь, поправили одежду и пошли прочь, их бёдра покачивались в такт шагу, а тени между ягодицами то появлялись, то исчезали в складках ткани. Для гоблинов это стало кульминацией. Вид этих уходящих, соблазнительных форм, мысль о том, что они только что видели самое сокровенное, свело их с ума. Гнилозуб, Кривокоготь и Шнырь кончили почти синхронно, сдавленно хрипя и заливая спермой корни папоротников перед собой. Их маленькие, уродливые тела вздрагивали в судорогах жадного, но быстротечного удовольствия. Пока девушки шли к лагерю, гоблины, облизываясь и перешёптываясь, поползли вслед за ними, но другой тропой — к берегу озера. Они знали, куда те направляются. --- Озеро было тёмным и тихим, от него веяло прохладной сыростью. Девушки, убедившись, что их не видно из лагеря, сбросили одежду на большой плоский камень. В лунном свете их тела казались призрачными и невероятно красивыми. Элвира, стройная и длинноногая, первой вошла в воду, её маленькие, острые груди с тёмно-розовыми сосками покрылись мурашками от холода. Лира, более пышная, с округлым животом и соблазнительными бёдрами, последовала за ней, смеясь, когда вода коснулась её тёплой кожи. Мирина ступила в озеро последней, её каменная кожа не чувствовала температуры, но вода стекала с неё чёрными, блестящими потоками, подчёркивая каждую грань её скульптурного тела. «Знаете, — сказала Лира, натирая плечо, — у меня такое чувство, будто на нас смотрят. Прямо вот… в спину». Элвира оглянулась на тёмный лесной берег. «Воображение. Или наши ребята всё-таки подсматривают. Горн вечно ворчит, что в походе баб не видно, а Бренд… тот на всё, что в юбке, смотрит как на добычу». Идея родилась мгновенно, игриво и порочно. Лира хихикнула. «А давайте… давайте их позлим? Ну, или порадуем, смотря как посмотреть. Будем делать вид, что не знаем, что они там. И… примем самые развратные позы, какие только можно при мытье. Пусть попустынятся, глядя на то, чего не могут взять». Элвира улыбнулась, в её эльфийских глазах вспыхнул озорной огонёк. Даже Мирина, чьё лицо не могло выражать эмоций, слегка наклонила голову в знак согласия. Ритуал начался. Лира вышла из воды и встала на самом краю камня, спиной к лесу. Она медленно наклонилась, чтобы подобрать мыло, специально задержавшись в таком положении. Её смуглые, полные ягодицы были подняты, а между широко расставленных ног, в глубине, на миг мелькнула тёмная, влажная щель её киски. Она знала этот ракурс — один из самых любимых у мужчин на дешёвых гравюрах. Из чащи донёсся едва слышный, приглушённый стон. Девушки переглянулись. Потом Элвира, выйдя из воды, села на корточки у самой кромки, будто чтобы сполоснуть волосы. Она раздвинула колени шире, чем было нужно, и наклонилась вперёд. Её длинные серебристые волосы скрывали лицо, но открывали взгляду всю её спину, узкую талию и — самое главное — вид снизу на её чистый, бритный лобок и нежные, бледно-розовые половые губы, которые были слегка приоткрыты от позы. Она провела рукой между ног, как бы смывая мыло, и её пальцы на мгновение скользнули по собственной щели, заставив её вздрогнуть. Из леса послышалось быстрое, хлюпающее движение. Мирина, следуя негласному плану, просто вышла из воды и встала в полный рост, повернувшись профилем к лесу. Она провела руками по своим каменным бёдрам, затем по плоскому животу, и задержала ладонь на месте, где у живых женщин был бы лобок. Она сделала вид, что что-то счищает, и её пальцы с лёгким скрежетом провели по полированному базальту, будто лаская несуществующий бугорок. Для гоблинов, уже обезумевших от зрелища, это было последней каплей. «Холодно, — сказала Элвира, делая вид, что дрожит. — Пойдёмте обсушимся на корнях, там ветерок». Они устроились на переплетении толстых корней старого дуба. Элвира лежала на спине, вытянувшись, её груди были открыты лунному свету, соски твёрдыми от прохлады. Лира сидела, подогнув одну ногу, и вытирала другую, снова давая возможность рассмотреть сокровенное. А потом Лира, снова поймав «удивлённый» взгляд Элвиры, предложила: «А давайте встанем на четвереньки, попой к лесу? Ветерок так лучше проходи́т, быстрее высохнет… и киски проветрит». Они встали. Три пары прекрасных ягодиц поднялись в воздух, обращённые к тёмной чаще. Элвира специально прогнулась в пояснице пониже, так что её половые губы почти что «смотрели» на невидимых зрителей. Лира раздвинула колени чуть шире, обнажая всю свою смуглую промежность. Мирина просто замерла в безупречной, скульптурной позе, её каменная щель между ягодиц была глубокой и манящей. Для гоблинов, которые уже полчаса неистово дрочили, это стало концом. Такого вида — трёх раскрытых, доступных, мокрых женских промежностей прямо перед их лицами — они не могли выдержать. Раздался одновременный, сдавленный визг, похожий на скрип ржавых петель, и звук обильного, липкого всплеска. Густые струи гоблинской спермы брызнули на листья и папоротники перед их укрытием, некоторые капли долетели почти до самых корней, на которых сидели девушки. «Ну вот, — с деланным вздохом сказала Лира, — кончили, бедняги. Теперь, наверное, пойдут спать довольные». Они, сдерживая смех, медленно, давая «зрителям» насладиться видом их уходящих тел, стали одеваться и пошли по тропинке обратно к лагерю, к огням и мужскому храпу. Но гоблины не пошли спать. Жадность, возбуждение и тупая животная наглость, подогретая только что пережитым экстазом, взяли верх. Им показалось мало. Слишком мало. Шнырь прошипел: «Они без мечей… без кольчуг… Тропа тёмная…» Тропинка от озера к лагерю шла через густую заросль ольшаника. Девушки шли, всё ещё тихо посмеиваясь над своей шалостью. Они были безоружны — зачем тащить меч, чтобы пройти сто метров до своего костра? Это была их роковая ошибка. Из темноты, прямо перед ними, выросли три корявые, зелёные тени. Пасть Гнилозуба растянулась в грязной ухмылке. Прежде чем Элвира успела вскрикнуть, грубые, сильные руки с длинными когтями впились в их руки и рты. Тряпьё, пахнущее болотом и спермой, заткнуло им глотки. Лира попыталась вывернуться, но удар тупым камнем по голове ошеломил её. Мирина, сильнейшая из них, могла бы разорвать гоблинов голыми руками, но на неё свалились все трое сразу, опутав её каменные конечности окровавленными верёвками, сплетёнными из жил. Борьба была короткой и безмолвной. Через минуту трое гоблинов, тяжело дыша, тащили три обмякших тела обратно в глубину леса, подальше от лагеря. Их глаза горели в темноте лихорадочным, победоносным блеском. Охота только начиналась. А в лагере, у потухающего костра, Горн ворчал, куда это девки подевались, а Бренд лишь пожимал плечами, думая, что те засиделись у озера, болтая о своих глупостях. Они и представить не могли, какая развратная игра обернулась для их спутниц самой реальной и мрачной опасностью. Пещера Гоблины тащили свои ноши через чащу, как грязные мешки с дичью. Корявые пальцы впивались в мягкую плоть, оставляя синяки на бёдрах и ягодицах девушек. Лира приходила в себя, её тело обмякло от удара по голове, и сквозь туман в сознании она чувствовала лишь ужас и тряску. Элвира, сохранившая ясность ума, отчаянно пыталась вывернуться, но приставленный к её горлу зазубренный ржавый клинок заставил её застыть. Гоблинский вожак, Кривокоготь, шипел что-то на своём скрипучем наречии, тыча пальцем в сторону неподвижной каменной фигуры голема, брошенной на опушке. «Тяжёлая! Камень! Не трахается! Бросить!» — донёсся до неё скупой перевод одного из похитителей. Сердце Элвиры сжалось от ледяной боли — не за себя, а за Мирину. Она была сильнее, она могла бы их всех разнести. Но сейчас она лежала в грязи, брошенная, как ненужный хлам. Пещера гоблинов была скрыта за водопадом гнилой воды, стекавшим по скале. Вход замаскировали ветками и гнилыми шкурами. Внутри пахло сыростью, экскрементами, дымом и звериной вонью. Когда троицу вволокли внутрь, из тени навстречу выползли ещё несколько пар горящих жадных глаз. Всего их было штук восемь-девять. Маленьких, уродливых, с длинными цепкими руками. Те, что притащили добычу, выпятили грязные груди и начали скрипуче рассказывать, размахивая руками. Их речь была полна похабных жестов. Они показывали на попы девушек, изображали, как дрочили, как смотрели на их «мокрые щели». Зрачки остальных гоблинов расширились. Слюна потекла по их зелёным подбородкам. Вожак гоблинов, Кривокоготь, скривил свой беззубый рот в нечто похожее на ухмылку. Его узкие глаза скользнули по трем дрожащим, обнаженным фигурам, а потом перевелись на своих соплеменников, которые уже теребили под тряпьем свои короткие члены, не сводя жадных взглядов с девичьих задниц. — Трахать? — проскрипел он, и его голос прозвучал как скрежет камня по железу. — Да, можно и трахнуть. Сейчас. Все. И не раз. — Он сделал паузу, давая ужасу просочиться в сознание пленниц. Элвира похолодела, а Лира, уже приходящая в себя, почувствовала, как по ее спине пробегает ледяная дрожь. — А можно… сначала посмотреть. Хорошо посмотреть. Как у озера. Вы нам покажете. А мы… полюбуемся. — Он обвел рукой своих сородичей, чьи глаза загорелись еще ярче. — Выбирайте. Или трахнем сейчас, всем скопом. Или покажетесь нам… и тогда, может, подождем. Выбора не было. Это была ловушка, но единственно возможная. Элвира и Лира переглянулись. В глазах эльфийки читалась холодная, отчаянная решимость. В глазах полуэльфийки — испуг, смешанный с хитрецой. Трахать всех этих уродов здесь и сейчас, в этой вонючей пещере… Нет. Лучше унижение. Лучше наблюдение. Они почти синхронно кивнули. — Смотреть, — тихо, но четко сказала Элвира. — Мы… покажем. — Умные девочки, — прошипел Кривокоготь и грубо толкнул их к большому плоскому камню в центре пещеры. — На камень! На четвереньки! Попой к нам! И не просто стоять! Шевелитесь! Качайте своими сокровищами! Пусть нам будет… интересно! Их заставили взобраться на холодный, шершавый камень и встать на четвереньки, спиной к полукругу гоблинов. Поза была максимально унизительной и откровенной. Их спины образовали соблазнительные арки, а ягодицы, такие разные — бледные и упругие у эльфийки, смуглые и округлые у полуэльфийки, — были высоко подняты. Но теперь это была не поза отчаяния, а поза вынужденного представления. Гоблины, их было человек восемь, сгрудились вокруг. Первое время они просто смотрели, тяжело дыша. Их взгляды, жадные и липкие, словно щупальца, ползали по каждой щели, каждой складочке. Элвира закрыла глаза, пытаясь отгородиться. Но тут Лира, стоявшая рядом, едва слышно прошипела: — Качай… Качай попой. Быстрее закончится. Элвира открыла глаза. Лира уже начала делать мелкие, покачивающие движения бедрами из стороны в сторону. Ее смуглые ягодицы колыхались, как желе, а в просвете между ними мелькала темная, влажная щель. Это было отвратительно, но… стратегично. Элвира, стиснув зубы, последовала ее примеру. Она начала медленно, почти незаметно вращать бедрами, описывая маленькие круги. Ее движения были более сдержанными, но от этого не менее соблазнительными. Ее бледная кожа на ягодицах и внутренней поверхности бедер напрягалась и расслаблялась, а между ног, в самой глубине, где были сжаты ее нежные розовые губы, от движений стало тепло и влажно — физиологическая реакция, которую она ненавидела в этот миг больше всего на свете. Гоблины завороженно наблюдали. Некоторые присели, чтобы лучше разглядеть «вид снизу». Элвира чувствовала на своей самой интимной части — на гладком лобке, на сомкнутых, но уже слегка приоткрывающихся от позы половых губ — их горячее, вонючее дыхание. Она видела, как грязные пальцы с длинными ногтями указывают почти вплотную к ее анусу, к ее киске, обсуждая их форму и цвет. Унижение жгло ее изнутри, но она продолжала двигаться, мысленно повторяя: «Быстрее. Пусть кончат. Пусть только кончат и отстанут». — Ближе! — скомандовал Кривокоготь, и сам подошел вплотную к Элвире. Его когти впились в ее бедра, но не причиняя сильной боли — он как будто направлял ее движения. — Раздвинь губы! Пальцами! Покажи дырочки! Хорошо покажи, и, может, оставим тебя в покое… на время. Элвира сглотнула ком в горле. Она взглянула на Лиру. Та, уже плача тихими, бессильными слезами, тоже получила такой же приказ от другого гоблина. Нет выхода. Дрожащими, ненавидящими себя пальцами Элвира раздвинула свои малые половые губы, обнажив темно-розовый, влажный от ее собственного предательского возбуждения вход во влагалище и, чуть ниже, крошечное, сжатое от ужаса отверстие ануса. Лира, рыдая, сделала то же самое, обнажив свою более темную, уже полностью готовую плоть. Этот вид — две девушки, насильно демонстрирующие свои самые сокровенные места, при этом покачивая бедрами в тщетной надежде ускорить развязку — свел гоблинов с ума. Их хриплое дыхание превратилось в предсмертные хрипы. Руки, уже давно занятые под тряпьем, задвигались с неистовой скоростью. Они толкались, стараясь занять лучший обзор, их глаза вылезали из орбит. Они кончали не вместе, а волнами. Первые струи густой, липкой, дурно пахнущей спермы ударили по смуглым ягодицам Лиры. Она вскрикнула, но продолжила держать себя раздвинутой, чувствуя, как это мерзкое тепло растекается по ее коже, затекает в щель между ягодиц. Потом очередь дошла до Элвиры. Теплые, отвратительные брызги попали ей прямо на анус и растеклись по половым губам, часть попала внутрь влагалища. Она зажмурилась, ее тело свела судорога от омерзения, но она не прекратила свои мелкие, унизительные вращения бедрами, будто помогая им, подставляясь под их извержения. Когда последние судороги удовольствия прошли по уродливым телам, в пещере повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием гоблинов и сдавленными рыданиями девушек. Они сидели на камне, облитые спермой, дрожащие, исполосованные слезами стыда, но… не тронутые. Кривокоготь, вытирая липкую руку о стену, окинул их довольным взглядом. — Хорошо показали, — буркнул он. — Умные. Теперь… в нишу. Отдохнете. А нам надо думать… про ваших мужчин. Пока они сюда не пришли, ища вас. Их, все еще обнаженных и липких, но уже не сопротивляющихся, с опустошенным взглядом, стащили с камня и потащили в темный, вонючий угол пещеры за деревянную решетку. Темнота поглотила их, принеся временное, горькое облегчение. Снаружи уже звучали скрипучие голоса, строящие коварные планы против ничего не подозревающих авантюристов у озера. Девушки выиграли немного времени, заплатив за это самой мучительной из возможных цен. И они знали — это только начало. Пещера похоти: Сделка Тишина, наступившая в лагере после исчезновения девушек, длилась недолго. Сначала Бренд, вечно циничный, предположил, что они засиделись у озера. Но когда Горн, чей гномий нюх улавливал металл и опасность за милю, не нашёл у воды ни следов, ни шума, по лагерю пробежала холодная волна тревоги. Элвира была слишком дисциплинированна, чтобы просто сбежать ночью. Лира — слишком хитра, чтобы заблудиться в ста шагах от костра. Их поиск начался с озера. Факелы выхватывали из темноты мокрые следы на камнях, обрывки ткани на ветке… и то, что заставило даже видавшего виды Бренда скривиться. На земле, среди папоротников у того самого места, где девушки «проветривались», лежали многочисленные, уже подсыхающие, липкие лужицы и брызги. В свете огня они отдавали мерзковатым желтоватым блеском. Запах был unmistakeable — резкий, животный, смешанный с болотной гнилью. — Гоблинская сперма, — хмуро прошипел Горн, тыча бородой в самое большое пятно. — Много. Кончали тут, глядя на них. Значит, подсматривали. И значит… взяли. Следы были грубыми и очевидными даже для Сайласа, чьи мысли всё ещё были заняты водяным духом. Измочаленная трава, сломанные ветки, пятна грязи — всё вело от озера вглубь леса, к скалистому склону. И там, на опушке, они нашли её. Мирину. Девушку-голема, брошенную на спине, как ненужный камень. Её полированное базальтовое тело было испачкано грязью, но цело. Горн, ворча, с помощью Бренда перевернул тяжёлую статую. В её каменных глазах, обычно пустых, горел тусклый, но ясный свет сознания. Её связали неверёвками — её опутали сырыми, крепкими жилами, которые, высыхая, стягивались, как кандалы. — Жива, — буркнул Горн, перерезая тросы своим боевым топором. — Но двигаться не может. Связали и бросили. Твари умные — знали, что с камнем не справятся. Как только последняя жила лопнула, Мирина медленно, со скрежетом, поднялась. Её движения были скованными, но целеустремлёнными. Она не говорила. Она повернула свою каменную голову и, не глядя на мужчин, пошла прочь от тропы, прямо к заросшей мхом и папоротником скале. Она остановилась в метре от, казалось бы, сплошной каменной стены, и указала на неё длинным, острым пальцем. Её магическая сущность, её связь с землёй и камнем, чувствовала пустоту за ним. Ложь в монолите. — Здесь, — прозвучал её голос, низкий и безэмоциональный, как скрежет камней. — Пещера. Дверь замаскирована. Бренд и Горн начали простукивать скалу, и вскоре их усилия увенчались успехом — часть «скалы» оказалась искусно подогнанной деревянной плахой, засыпанной землёй и облепленной мхом. Но сдвинуть её извне не получалось. Внутри явно стояла массивная задвижка или подпорка. В этот момент из-за преграды раздался скрипучий, полный злобного удовольствия голос: — Ищите своих курочек? Они у нас! Целые… пока что. И тёплые. Переговоры начались. Мирина, как самая бесстрастная, говорила за группу. — Зачем они вам? — гулко прозвучал её вопрос в каменный массив двери. Хриплый, дружный хохот был ответом. — Трахнуть! — проскрипел кто-то, и его поддержал визгливый гогот других. — Посмотреть — это хорошо. Потрогать — лучше! А вот трахнуть их упругие эльфийские задницы — это вообще праздник! Мирина не дрогнула. — Вы их трахнете. До полного изнеможения. Пока не сможете больше. Потом они вам будут не нужны. Тогда вы отдадите их нам. Мы уйдём и забудем дорогу к вашей пещере. Никакой мести. За дверью наступило задумчивое молчание. Потом тот же голос, принадлежавший, видимо, вожаку, заскрипел: — Смешно! Мы их трахнем, устанем, а они нам снова захочется! А девочек уже нет. Неравноценно. Нас не надуришь, каменная баба. Тут в разговор вступил Бренд, его голос звучал грубо и практично: — Бонусом — всё наше вино. Двадцать кожных фляг. Крепкое, дорогое. Хватит, чтобы забыть не только про них, но и как вас зовут. Это предложение вызвало за дверью оживлённый шепот, полный жадности. Алкоголь был для гоблинов большей ценностью, чем золото. — Вино… вперёд, — после недолгого совещания выдвинули условие. — Киньте фляги внутрь. Потом… может, и поторгуемся. Скрежетя зубами, авантюристы согласились. Они принесли весь свой запас — фляги с выдержанным виноградным вином, крепким пивом и даже бутыль огненной настойки на драконьем перце. Гоблины приоткрыли дверь ровно настолько, чтобы просунулась рука и отодвинула засов чуть больше. Образовалась щель в пол-ладони. Одна за другой, фляги полетели внутрь тёмного отверстия, сопровождаемые жадным хихиканьем и причмокиванием. — Клянёмся духом камня и кровью предков, — гулко сказала Мирина, когда последняя фляга скрылась в темноте, — выполнить договор: вы получаете девушек до вашего изнеможения и вино. Мы получаем их обратно живыми и уходим без мести. — Клянёмся Большой Соплёй и вонючими яйцами! — пронеслось из щели, и дверь с грохотом распахнулась. Пещера внутри была точно такой, как они и ожидали: вонючей, дымной и полной парой десятков пар горящих жадных глаз. В дальнем углу, за грубой деревянной решёткой, сидели Элвира и Лира. Они были бледны, испачканы, но, увидев своих, в их глазах вспыхнула слабая надежда. А рядом уже горкой лежали пустые, опорожнённые с дикой скоростью фляги. Гоблины были пьяны. Пьяны, возбуждены и готовы к главному акту сделки. Пир плоти Дверь захлопнулась, запирая авантюристов снаружи. Они могли только слушать. А внутри началось. Гоблины, ободрённые алкоголем, потеряли и без того тонкую намётку сдержанности. Они не просто вытащили девушек из клетки. Они выволокли их, как трофеи, и бросили на тот самый большой плоский камень в центре пещеры, который уже видел их унижение. — На спину! — скомандовал вожак, толстая туша по имени Гнилобрюх. Его глаза, налитые кровью и хмелем, бегали по обнажённым телам. — Хочу видеть лица, когда будем их долбить! Элвиру и Лиру грубо перевернули. Их запястья и лодыжки схватили другие гоблины и прижали к холодному камню, растянув в позе полнейшей уязвимости. Их груди, бледные и смуглые, лежали открытые, соски сжались от страха и холода. Но гоблинов интересовало не это. Их взгляды, словно стая паразитов, немедленно устремились вниз, к тому месту, где сходились бедра — к гладкому, бледному лобку эльфийки и к тёмному, вьющемуся треугольнику полуэльфийки. Первый, кто ринулся вперёд, был тощий, с выпученными глазами гоблин по имени Сопляк. Он даже не стал снимать свою вонючую портянку. Он просто упал между ног Элвиры, его короткий, но на удивление толстый и уже заляпанный предэякулятом член нацелился прямо в её растянутую, от ужаса сухую щель. Он не тратил время на ласки. Он упёрся руками в её бёдра, скривился в похабной гримасе и одним резким, сильным движением вогнал себя в неё до самого основания. Элвира не закричала. Её тело просто дёрнулось, как от удара током. Сопляк начал долбить её с той же неистовой скоростью, с которой гоблины пили вино. Его движения были отрывистыми, животными, каждый толчок отдавался хлюпающим звуком, пока её тело не начало поневоле выделять смазку. Он смотрел не на её лицо, а туда, где его грязный член исчезал и появлялся в её розоватом, теперь растянутом влагалище. Этот вид, видимо, довёл его до края быстрее, чем он ожидал. Уже через пару десятков толчков он завизжал, вдавил себя в неё до предела, и его тело затряслось в судорогах. Тёплая, обильная сперма хлынула внутрь Элвиры. Сопляк, тяжело дыша, вытащил свой мягкий член, с которого теперь капало смесью его семени и её соков, и отполз в сторону, довольно ухмыляясь. Его место тут же занял другой. Этот был похитрее. Он пристроился сбоку к Лире, которую держали другие гоблины. Его интересовала не вагина. Он прижал свой член к её смуглой щеке, тыча его в её губы, пока она отворачивалась, давясь рвотными позывами. Не добившись желаемого, он плюнул себе на руку, смазал головку и, раздвинув пальцами её ягодицы, приставил к её тёмному, морщинистому анальному отверстию. Он входил медленно, с натугой, заставляя Лиру выть от боли, её тело извивалось в бессильных попытках вырваться. Когда он вошёл полностью, его лицо исказилось блаженством. Он начал двигаться, и каждый его толчок заставлял всё её тело съёживаться. Он кончил, вливая в её задний проход свою сперму, а потом, вытащив, размазал остатки по её ягодицам. Так начался конвейер. Гоблины менялись, подходили, использовали девушек как живые, тёплые отверстия. Кто-то предпочитал традиционный вагинальный секс, чередуя эльфийку и полуэльфийку, сравнивая, чьё влагалище туже, чьё — горячее. Они комментировали это скрипучими возгласами, хвастались друг перед другом выносливостью. Другие, более изощрённые или просто пьяные, экспериментировали. Одного возбуждал вид, как его член выходит из ануса Лиры, покрытый её слизистой и его же спермой. Он заставлял товарищей держать её на боку, чтобы лучше видеть это зрелище, и дрочил, глядя на это, пока не кончал ей на спину. Ещё один, самый молодой и нервный, не решался войти. Он заставил Элвиру, которую в тот момент не держали, встать на четвереньки, и, присев сзади, просто смотрел, как из её растянутой, залитой спермой нескольких предыдущих «гостей» киски вытекают белые капли. Этот вид его так возбудил, что он кончил, даже не прикоснувшись к ней, облив её поясницу и начало ягодиц. Их возбуждало всё: сопротивление (когда оно ещё было), полная покорность, звуки, запах смешанных телесных жидкостей, вид измученных, покрасневших от грубых ласк женских тел. Особый восторг вызывали моменты, когда они кончали одновременно в обе девушки, стоя по обе стороны от камня, и их сперма вытекала и смешивалась под ними. Это было для них высшим проявлением власти, коллективного обладания. Прошёл час, может, два. Темп начал спадать. Фляги были пусты, а запасы семени — не бесконечны. Гоблины, выдохшиеся и пьяные до скотского состояния, валялись вокруг камня. Их члены, красные и опухшие от интенсивного использования, бессильно лежали на грязных телах. Некоторые уже храпели, облившись. Последний, кто ещё шевелился — сам Гнилобрюх, — с трудом дополз до Элвиры, попытался влезть на неё, но его член уже не слушался. Он просто повалился на неё, измазав её лобок слюной и винной отрыжкой, и заснул. Параллельные события Лесная ночь была непроглядной, но в лагере никто не спал. Тревога висела в воздухе гуще запаха гари от потухшего костра. После того как за ложной скалой с грохотом захлопнулась дверь в пещеру гоблинов, наступила тягостная тишина. Бренд стоял, вцепившись рукоятью в ножны своего клинка, лицо его было каменным. Горн, опираясь на секиру, смотрел в темноту, и каждая жилка в его налившейся шее пульсировала. Сайлас нервно перебирал компоненты в сумке, шепча обрывки защитных формул, которые тут же забывались. За дверью сначала раздался скрипучий гогот, звенящий от винной дерзости, потом – тяжёлые шаги и звяканье доспехов. Бренд инстинктивно шагнул вперёд, но железная рука гнома остановила его. «Договор, – прохрипел Горн. – Ждать». Внутри пещеры мир рухнул для Элвиры и Лиры, но не в том огненном вихре боли, которого они ожидали. Шок был иным, ледяным и сюрреалистичным. После того как грубая плаха захлопнулась, впустив последнюю пару бурдюков, гоблины набросились на них с воем. Но не на пленниц. Они набросились на вино. Бородавчатые руки рвали кожу, жадные глотки глотали, хлебали, давились, поливая себя и друг друга тёмной жидкостью. Воздух загустел от сладковато-перебродившего запаха. Девушки, прижавшись друг к другу в дальнем углу клетки, забились, ожидая, что сейчас дверь откроется и на них обрушится этот пьяный хаос. Их страх был таким плотным, что его можно было потрогать. И дверь действительно открылась. Кривокоготь, вожак, шатаясь, подошёл к клетке, его глаза были мутными и невидящими. За ним ковыляли ещё двое. Лира вжалась в стену, зажмурившись, готовясь к прикосновению грязных лап. Элвира же, встретив его взгляд, почувствовала странное несоответствие. В его взгляде не было той цепкой, хищной жадности, что была у озера. Было что-то расплывчатое, блаженно-тупое. Он потянулся к засову, скрипнул им, распахнул дверь… и замер, уставившись на них. Его пасть растянулась в идиотской ухмылке. – Э… эльфя… фятки… – просипел он, и слюна капнула с его губы. Затем он, не сделав ни шага внутрь, с тем же гикающим хохотом захлопнул дверь обратно и, пошатываясь, отвалился к своим. Девушки переглянулись в полном недоумении, не смея верить своему счастью. Но что происходило дальше, не укладывалось ни в какие рамки разума. Один из гоблинов, тот, что помоложе, вдруг с визгом сорвал свою вонючую набедренную повязку и плюхнулся на живот прямо на грязный каменный пол. Он начал яростно, с животным усердием тереться о шершавый камень своим коротким, уже налившимся членом, издавая при этом хриплые всхлипы удовольствия. Казалось, он воображал под собой не холодный пол, а мягкое, податливое тело. Другой, более коренастый, подбежал к выступу скалы. Он прижался к нему спиной и начал с чувственным стоном тереться о камень ягодицами и промежностью, как медведь о дерево, его лицо выражало ни с чем не сравнимое блаженство. Третья пара устроилась у трещины в стене. Один, зажмурившись, пытался просунуть свой член в узкую щель, ворча и кряхтя, а второй с серьёзным, деловитым видом помогал ему, толкая сзади за мокрые от возбуждения ягодицы, словно вбивая клин. Остальные же просто расселись по углам. Кто-то дрочил в поте лица, уставившись в пустоту стеклянными глазами, с которых стекали слёзы восторга. Кто-то лежал на спине, обхватив себя за яйца, и тихо хныкал, глядя на потолок, где ему, видимо, являлись самые сладострастные видения. Постепенно пещера наполнилась не криками насилия, а странной симфонией хриплого стона, шуршания кожи о камень, влажных шлепков и довольного бормотания. Воздух, уже пропитанный вином, быстро наполнился новым, резким и знакомым запахом – запахом обильной, дешёвой гоблинской спермы. Они кончали волнами. Первым с воплем брызнул на каменный выступ тот, что терся о него задом. Белые капли стекали по серому камню. Потом за ним последовал лежащий на полу, измазав собственное семя по грязи. Пара у трещины, наконец добившись желаемого, кончила одновременно, обрызгав стену. Лужицы, брызги, потёки – пещера быстро теряла вид логова, превращаясь в похабный общественный туалет. Силы покидали их быстро. Один за другим, издав последний удовлетворённый вздох или икоту, гоблины валились на бок, их окровавленные от трения о грубые поверхности члены бессильно лежали на брюхах. Последним рухнул вожак. Он, сидя у клетки, просто перестал двигаться, закатил глаза и повалился навзничь, храпя в полный голос. Тишина, наступившая снаружи, теперь царила и внутри. Была слышна лишь эта храпящая какофония. Элвира и Лира всё ещё сидели, обнявшись, не веря своим глазам. Слёзы высохли, оставив на щеках грязные дорожки. От ужаса не осталось и следа – его вытеснило оцепенение и глубокая, всепоглощающая брезгливость. Именно в этот момент дверь снова заскрипела. В проёме, зажав факелы, осторожно возникли фигуры Бренда, Горна и Сайласа. Они замерли на пороге, вглядываясь в полумрак. Картина, открывшаяся им, была столь же нелепой, сколь и отвратительной. Горн фыркнул, отводя взгляд от валяющихся тел. Бренд, стиснув зубы, шагнул вперёд, стараясь не наступать в липкие лужицы, разбросанные повсюду, как мерзкие грибы после дождя. Они быстро подошли к клетке. Засов был не заперт. Элвира молча вышла наружу, её движения были скованными, как у марионетки. Лира последовала за ней, не глядя ни на кого. Горн накинул на её дрожащие плечи свой походной плащ. – Как? – односложно спросил Бренд, обводя рукой спящее царство похабства. – Что это было? Ответ раздался не от девушек. Сзади, заполняя проём двери, возникла тёмная, полированная фигура. Мирина вошла внутрь, её каменные стопы гулко ступали по полу. Она остановилась, и её безэмоциональный голос прозвучал в гробовой тишине: – Иллюзия. Пока я вела переговоры и передавала вино, я наложила на него простейшие чары внушения. На подкорку. Для такого примитивного сознания, – она слегка кивнула в сторону гоблинов, – этого достаточно. Они пили не просто вино. Они пили образ. Им казалось, что они делают с пленницами всё, что хотели. Их мозг дал телу соответствующие команды. Они получили своё удовольствие. Полное и исчерпывающее. Лира впервые подняла на неё глаза. В них бушевала буря – облегчение, ярость, неверие. – Ты… ты знала? Ты смотрела, как мы… как они подходили… – Я знала силу чар, – холодно парировал голем. – Риск был минимальным. И это сработало. Вы целы. Вас не тронули. – НЕ ТРОНУЛИ?! – взорвалась Элвира, её голос сорвался на хриплый шёпот. Она показала на покрытые высыхающими брызгами стены, на спящих существ. – Посмотри на это! Посмотри на эту… эту мерзость! Они осквернили это место своими мыслями! Я хочу их оружие. Дай мне мой клинок. Сейчас же. – Нет, – твёрдо сказал Горн, перекрывая её. – Мы поклялись. Духом камня и кровью. Они получили свою плату – иллюзию и выпивку. Мы уходим. Без мести. – Это не месть! Это гигиена! – прошипела Лира, но в её голосе уже звучала усталость, граничащая с истерикой. Бренд молча собрал их немногочисленные вещи, валявшиеся в углу: пояса, ножны, лёгкие доспехи. Он протянул им. Элвира, дрожа от ярости, схватила свой пояс с коротким мечом, но не надела его. Её взгляд метнулся по пещере, выискивая… что-то. Он упал на пустой, валявшийся в углу мешок из грубой ткани, в котором, видимо, гоблины хранили свою скудную добычу. Не говоря ни слова, она рванулась к нему, подняла и вывернула. Пыль взметнулась облаком. Затем, сжав пустой мешок в руке, она бросилась к выходу, проскользнув мимо удивлённого Сайласа и исчезнув в ночном лесу. – Элвира! – крикнул ей вслед Бренд, но она не ответила. Минуту они простояли в тягостном молчании, прислушиваясь к храпу. Звук этот, смешанный с тяжёлым дыханием и прерываемый всхлипыванием спящих, казался теперь отвратительной музыкой их победы и унижения одновременно. Лира смотрела в пол, её пальцы судорожно сжимали плащ Горна. Элвира же стояла неподвижно, её взгляд метался по пещере, горящий холодным, нечеловеческим огнём. Он скользил по валяющимся телам, по лужицам на полу, по забрызганным стенам. Казалось, она что-то ищет. И нашла. Её глаза остановились на пустом, перевёрнутом мешке из грубой рогожи, валявшемся в углу у клетки — вероятно, в нём гоблины хранили свой скудный скарб. Ни слова не говоря, она рванулась к нему, подхватила, энергично вытряхнула пыль и, сжав в руке, метнулась к выходу, проскользнув мимо удивлённого Сайласа в чёрную пасть ночного леса. — Элвира! Куда?! — рявкнул ей вслед Бренд, но в ответ донёсся лишь шелест листьев и треск ветки под быстрыми ногами. Оставшиеся молча переглянулись. Бренд сжал рукоять меча, готовый броситься вдогонку, но Горн мрачно покачал головой. — Не убежала бы далеко. Ждём. Минута тянулась за минутой. Внутри пещеры зловещая пантомима продолжалась: один из гоблинов, содрогнувшись во сне, громко испустил газы, заставив Лиру с отвращением сморщиться. Наконец, снаружи послышался осторожный шорох. В проёме появилась Элвира. На её лице не было ни прежней ярости, ни страха. Было пустое, отстранённое выражение профессионального могильщика. В руках она тащила тот же мешок, но теперь он был полон, тяжёл и извивался, издавая тихие, слизисто-булькающие звуки. Не заходя глубоко внутрь, Элвира остановилась у самого порога. Под пристальными взглядами спутников она развязала верёвку у горловины и с силой, почти с яростью, вытряхнула содержимое на каменный пол прямо у входа. На камни с мягкими, влажными хлопками вывалилось нечто. Это не были змеи или насекомые. Это были слизни, но не простые, садовые. Их тела, размером с крупную мужскую ладонь, были полупрозрачными, мерцающими в отсветах факелов тусклой желтизной и болотной зеленью. Внутри пульсировали тёмные пятна — переваренная добыча. Движения их были медленными, волнообразными, но целенаправленными. Едва коснувшись камня, их щупальца-антенны зашевелились, уловив в воздухе букет — едкий запах пота, металлический привкус свежей крови от содранной кожи и густой, тяжёлый аромат разлитой повсюду спермы. — Они ползут на запах крови, — голос Элвиры звучал плоским, лишённым эмоций тоном лектора. — И на запах… эссенции жизни. Особенно тёплой. Эти слизни медленные, но очень настойчивые. И голодные. У них нет зубов, но их слизь растворяет плоть. А потом они вползают в… образовавшиеся полости. Особенно их привлекают тёплые, мягкие, выступающие части тела. Она бросила последний, беглый взгляд на распростёртое тело вожака, на его окровавленный, отёкший член, лежащий на грязном животе. В уголке её рта дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку, но до глаз оно не дошло. — Я, — чётко произнесла она, — не давала никаких обещаний. Ни духу камня, ни вонючим яйцам. Не дожидаясь реакции, она резко повернулась и исчезла в темноте тропы, ведущей к лагерю. Бренд и Горн переглянулись. На лице наёмника мелькнуло что-то вроде мрачного одобрения. Гном же фыркнул и проворчал себе в бороду: «Грязно. Но… справедливо. Черви червям — рознь». Сайлас, бледный, смотрел, как первый, самый крупный слизень, оставляя за собой влажный блестящий след, медленно, но неотвратимо пополз в сторону ближайшего гоблина — того самого, что терся о пол. Слизь зашипела, коснувшись окровавленного бедра. Гоблин во сне дёрнулся, но не проснулся. Больше смотреть на это не было сил. Бренд резким жестом велел уходить. Они выскользнули из пещеры, оставив дверь приоткрытой. Последнее, что они увидели, — это десятки медленно пульсирующих, студенистых комков, начинавших своё неторопливое, тихое пиршество в зловонном полумраке. --- Возвращение в лагерь было безмолвным шествием призраков. Факелы выхватывали из темноты корни да стволы, но не лица. Никто не смотрел друг на друга. Воздух между ними был густым, как смола, от невысказанного. Лишь запах — едкий, сладковатый и отвратительный — тянулся за ними невидимым шлейфом, напоминая о том, что они несли на себе не только пыль пути. У потухшего, остывшего костра, чьи угли уже не давали тепла, Лира внезапно остановилась как вкопанная. Она сбросила с плеч тяжёлый плащ Горна, и он упал к её ногам бесформенной тёмной кучей. Обхватив себя за плечи, будто от внезапного озноба, она прошептала, не глядя ни на кого: — Я… не могу. Я не могу так идти. Всё это… на мне. Эта вонь. Я должна смыть. Хотя бы в озере. Сейчас. Её голос, обычно такой насмешливый и уверенный, звучал тонко и надтреснуто, почти детски. — Нет, — отрезал Бренд, даже не оборачиваясь. Он методично, с каменным лицом травил остатки лагеря, сворачивая свою палатку в тугой рулон. — Это самоубийство. Мы и так провели здесь пол-ночи на переговорах и этот… цирк. Где один отряд этих тварей, там и другие. Пока мы были заняты, я осмотрел периметр. К реке, к той же воде, ушла свежая цепочка следов. Поменьше, разведка. Но они могли услышать гогот или почуять вино за милю. Мы уходим. Немедленно. — Но мы в грязи! — это уже крикнула Элвира. Её ледяное спокойствие дало трещину, и в голосе прорвалась отчаянная, животная потребность. — Эта вонь… она въелась в кожу! Я чувствую её в носу, в горле! — Она въелась и останется, даже если ты проползёшь через озеро, — грубо, но беззлобно констатировал Горн, нахлобучивая свой шлем. — А мокрые, с промокшей кожей и одеждой, да ещё и без доспехов, вы будете не воинами, а дичью. Лёгкой. Ароматной. Терпи. До вечера. К ночи уйдём подальше от этой проклятой выгребной ямы, найдём ручей в скалах. Там и отмоетесь. Спорить не было сил — ни физических, ни душевных. Девушки, бледные и поникшие, молча, будто автоматы, стали помогать сворачивать остатки лагеря. Их движения были медленными, угловатыми. Они брали котлы, свёртки, прикосновениями дрожащих пальцев, словно боялись заразить или осквернить предметы. Они старались не касаться собственной одежды, не проводить рукой по лицу. Грязь пещеры и невидимый, но для них ощутимый до боли осадок случившегося казались жирной плёнкой на коже. Когда последний свёрток был закреплён на спине Горна, маленький отряд тронулся в путь. Они не пошли назад к озеру — они углубились в лес, прочь от Хлюпающего Болота, в сторону серых скалистых холмов, вырисовывавшихся на светлеющем востоке. Они шли быстро, почти бежали рысцой, и под ногами хрустел не только валежник — хрустела тишина, напряжённая и густая. За ними, растворяясь в утреннем тумане, тянулся не только их след — тянулся тот самый шлейф, смесь лесной сырости, пота, страха и сладковатого призрака гоблинской иллюзии. Им казалось, что этот запах никогда их не отпустит. Засада у ручья (вторая банда гоблинов) Жаркое полуденное солнце, пробиваясь сквозь густую листву старого леса, разбивалось на миллионы золотых зайчиков на поверхности небольшого, но глубокого ручья. Воздух, густой от аромата нагретой хвои, влажной земли и цветущего папоротника, вибрировал стрекотом цикад. И именно этот ручей, скрытый в самой чаще, выбрали своим временным пристанищем три путницы. Торк, вожак маленькой, всего из восьми особей, шайки лесных гоблинов, первым уловил смех — звонкий, как журчание той самой воды. Его узкие, желтые глаза, идеально приспособленные к сумраку подлеска, сузились еще больше. Жестом, отточенным сотней набегов и засад, он замер, подняв волосатую, с длинными когтями, руку. Его сородичи, такие же тщедушные, зеленовато-серые, с огромными ушами и прожорливыми ртами, застыли как один, превратившись в часть лесного пейзажа. Запах человека — смесь пота, кожи и чего-то сладкого, цветочного — ударил в ноздри, заставляя слюнные железы работать вхолостую. Но Торк был стар и хитер. Мясо — это хорошо. Но сначала — разведка. Они подползли к самому краю высокого, обрывистого берега, густо поросшего папоротником и колючим кустарником. Отсюда, сверху, открывалась идеальная, как на ладони, картина. Вода, чистая и прохладная, сбегала по каменистому ложу, образуя перед песчаной отмелью небольшой, почти круглый омут. На отмели, на разостланных плащах, лежали их вещи: дорожные сумки, мечи в простых ножнах, доспехи, сложенные аккуратной кучкой. Но гоблинов интересовало не это. В воде резвились две девушки. Одна, рыжеволосая и веснушчатая, с упругими, невысокими грудями, чьи розовые, налитые от холода соски твердо вычерчивались на белой коже, пыталась брызгаться на свою подругу. Вторая, брюнетка с волосами цвета воронова крыла, стекавшими мокрыми прядями по стройной спине, отплевывалась и смеялась. Её тело было более зрелым, с формами, от которых у любого гоблина, знавшего толк в самках, будь то гоблиниха или захваченная рабыня, перехватывало бы дыхание. Широкие, но изящные плечи, тонкая талия и затем — резкий, соблазнительный изгиб бедер. Когда она повернулась, вытирая лицо, Торк и его братья увидели ее грудь — полную, тяжелую, с крупными ареолами цвета темного меда. Она задрала голову, обнажив длинную шею, и потянулась, и в этот момент каждый гоблин невольно проследил взглядом линию её боков, живота — плоского, с легким, едва заметным изгибом ниже пупка — и далее, в сокрытую водой, но угадываемую по округлостям треугольную тень между ног. Но их внимание, как магнитом, притянула третья. Она стояла по колено в воде у самого берега, спиной к скрывавшим их зарослям, и спокойно, почти ритуально, мыла свои длинные, соломенного цвета волосы. Её кожа была не молочно-белой, как у рыжей, а смуглой, золотистой, будто впитавшей в себя само солнце. Каждая линия её тела дышала спокойной, уверенной силой. Широкие плечи пловчихи, сильная спина с ямочками у основания позвоночника, которая плавно, без излома, переходила в невероятной формы ягодицы. Они были не просто круглыми; они были пышными, упругими, идеально очерченными двумя полушариями, между которыпроваливалась глубокая, манящая ложбина. Даже под водой, сквозь искажающую поверхность, было видно, как они напрягаются и играют мышцами при каждом её движении. Торк почувствовал, как у него в потрепанных штанишках из грубой кожи что-то шевельнулось и начало наливаться тяжестью. Рядом послышался тихий, прерывистый вздох. Он бросил взгляд на своих. У всех глаза были широко раскрыты, ноздри раздувались, ловя недосягаемый запах, а руки, будто повинуясь единому, древнему как мир приказу, медленно, крадучись, потянулись к застежкам на одежде. Он не стал их останавливать. Зачем? Это был лес. Их лес. А то, что происходило внизу, было… зрелищем. Зрелищем, от которого кровь стучит в висках, а в паху становится тесно и горячо. Вожак, не сводя глаз со смуглой девушки, расстегнул свою поршню. Его член, короткий, но толстый и уже наполовину возбужденный, вывалился на волосатый лобок. Шершавая ладонь обхватила его у основания. Движение было привычным, машинальным. Рядом зашуршало. Один за другим, гоблины высвобождали свои достоинства — кто толстые и бугристые, кто длинные и изогнутые, — и начинали медленно, почти лениво, в такт неспешным движениям девушек в воде, двигать кулаками. Их взгляды скользили по мокрым телам, выхватывая детали: как рыжая, выходя на берег, отряхивалась, и капли воды скатывались с её острых, набухших сосков по плоскому животу текут по внутренней стороне её бёдер, как бы повторяя путь мужских взглядов. Как брюнетка, приседая, чтобы зачерпнуть воду в ладоши, на мгновение раскрывала вид между своими смуглыми ногами — темная щёлочка, скрывавший тайну. Но главным фокусом оставалась та, с золотистой кожей и пышными ягодицами. Она наконец закончила с волосами, отжала их и, все еще стоя спиной, подняла руки, чтобы заплести их в грубую косу. Это движение заставило её спину выгнуться, а ягодицы податься вперед, сделав их очертания под водой еще четче, почти осязаемыми. Один из молодых гоблинов, тот что поменьше и азартнее, издал тихое, хриплое урчание и ускорил движения своей тёмной, покрытой шрамами руки. Его дыхание стало прерывистым. И тут смуглая девушка повернулась и вышла на берег. Вода стекала с неё потоками, обрисовывая каждую выпуклость, каждую впадину. Она была выше своих подруг, статная. Её груди оказались такими же совершенными, как и остальные части: не огромные, но полные, с небольшими, упругими, направленными чуть в стороны сосочками нежно-коричневого цвета. Живот был плоским, с четко прорисованными мышцами пресса, и от пупка вниз бежала тонкая, темная дорожка волос, которая расширялась, превращаясь в опрятный, густой треугольник на самой вершине её бедер. Но даже этот треугольник, манящий своей формой и цветом, контрастирующим с золотой кожей, не мог затмить то, что было ниже. Её ноги были длинными, сильными, с четкими икрами и стройными бедрами. И между этими бедрами, в самом их основании, покоилась её вульва. С такого расстояния нельзя было разглядеть тонкие детали, но было видно главное: густые, темные, слегка вьющиеся лобковые волосы не скрывали, а скорее оттеняли и подчеркивали саму форму. Полные, выступающие большие половые губы, чуть приоткрытые, создавали сочную, выраженную щель. Даже в состоянии покоя она выглядела не как просто часть тела, а как некий отдельный, совершенный орган, созданный для наслаждения. Она была воплощением плодородной, дикой силы, и вид её заставил сердца гоблинов забиться чаще, а руки на их членах заработали с новой, жадной силой. Девушка вытерлась куском ткани, лениво потянулась, заставив мышцы груди и пресса красиво поиграть, и вдруг слегка замялась, положив руку на низ живота. Она перекинулась парой слов с подругами, кивнула в сторону густых кустов, росших метрах в двадцати от ручья, выше по склону, и, накинув на плечи тонкую рубашку, не застегивая её, двинулась в их сторону. Взгляд Торка, острый и алчный, встретился с взглядами двух его самых верных и таких же подлых братьев — Гракка и Шныря. Без слов, одним кивком, было решено. Пока остальные пятеро, облизываясь, продолжали следить за двумя купальщицами, их руки работали в унисон, Торк, Гракк и Шнырь, придерживая свои наполовину возбужденные члены, чтобы не цепляться за сучья, бесшумно, как тени, поползли параллельно курсу девушки, используя каждый бугорок, каждое дерево как укрытие. Она вошла в чащу кустов — малинника и дикого крыжовника — и выбрала небольшое, скрытое со всех сторон деревьями и листвой место. Здесь, на небольшой полянке, лежал огромный, плоский, наклонный камень, нагретый солнцем почти до горяча. Девушка огляделась, прислушалась к смеху у ручья, и, видимо, решив, что полностью одна, скинула с плеч рубашку. Она повесила её на ветку и, совершенно обнаженная, подошла к самому краю полянки, к старому, поваленному бурей дубу. Торк, Гракк и Шнырь, притаившиеся в трех шагах, за густой стеной папоротника, затаили дыхание. Их глаза, казалось, готовы были вылезти из орбит. Девушка присела на корточки, опершись спиной о мохнатый ствол дуба. Она широко, очень широко развела ноги, уперев ступни в землю. И в этом положении, в лучах солнца, пробивавшихся сквозь крону, она предстала перед ними во всей своей откровенной, шокирующей красоте. Её поза была настолько открытой, настолько лишенной стыда, что это было даже не возбуждающе, а почти священно в своей природной естественности. Влагалище, которое издалека казалось просто сочной щелью, теперь было видно во всех мельчайших, пикантных деталях. Темные, густые лобковые волосы обрамляли не просто вульву, а настоящее произведение искусства плоти. Большие половые губы, полные и мясистые, были того же золотисто-смуглого цвета, что и всё её тело, но чуть более насыщенного, розовато-коричневого оттенка. Они не смыкались, а были мягко развернуты в стороны, как лепестки экзотического цветка, открывая взгляду то, что скрывалось внутри. А внутри, во влажной, блестящей от естественной смазки глубине, виднелись малые половые губы — более темные, почти лиловые, изящные и тонкие, выступающие за пределы больших. Они были слегка гофрированными, и в самой их верхней точке, у слияния, покоился клитор. Не просто бугорок, а вполне выраженный, капюшончиком прикрытый орган размером с небольшую горошину, который сейчас, возможно, от возбуждения или просто от прикосновения воздуха, казался слегка набухшим. Но это была не вся картина. Разведя ноги так широко, девушка обнажила не только вульву спереди. Взгляд неминуемо скользил ниже, вдоль всей протяженности этой влажной, розовой щели, к её завершению. И там, в самой глубине, там, где сходились её ягодицы, приоткрывалось другое отверстие — маленькое, темно-розовое, плотно сомкнутое анальное отверстие. Оно было аккуратным, окруженным тонкой, почти невидимой каймой более темной кожи. Ягодицы, эти пышные, совершенные полушария, в такой позе были раздвинуты, обнажая межъягодичную ложбину во всей её интимной протяженности — от копчика, вниз, мимо ануса, и до самых влажных врат её женственности. Это была картина абсолютной, невероятной доступности. И затем она начала. Сначала она просто помочилась. Струйка, прозрачная и сильная, брызнула из глубины её влагалища, ударив в сухие листья с тихим, журчащим звуком. Торк видел, как мышцы её низа живота слегка напряглись, как дернулась тонкая внутренняя перегородка. Гракк рядом сдавленно застонал, и его рука на члене заработала как поршень. Сам Торк чувствовал, как его собственный орган, уже каменный от напряжения, пульсирует в его ладони. Они наблюдали, как последние капли стекают по её мал ым губам, смешиваясь с естественной влагой, делая всё это место сияюще-мокрым, живым. Девушка выждала момент, затем наклонилась, сорвала несколько широких, мягких листьев лопуха и тщательно, без тени брезгливости, вытерла себя. Движения её пальцев были уверенными, точными. Она промокла большие губы, затем аккуратно, листком, свернутым в трубочку, прошлась между ними, осушив малые. И тут её движение замедлилось. Палец, обернутый в прохладную зелень, случайно или намеренно, коснулся того самого, выступающего бугорка клитора. По её телу пробежала легкая, едва заметная дрожь. Губы чуть приоткрылись, выдох стал глубже. Она отбросила использованный лист, и теперь уже чистый, теплый указательный палец её правой руки вернулся на то же место. Нежно, почти невесомо, подушечка пальца начала водить по капюшону клитора, не открывая его, а просто массируя через тонкую кожу. Левая же рука опустилась ниже. Два её пальца — указательный и средний — скользнули вдоль всей длины её половой щели, от клитора вниз, собирая влагу, а затем мягко, но настойчиво, погрузились внутрь себя самой. Торк задохнулся. Он видел, как темно-розовые, блестящие малые губы раздвинулись, приняв в себя фаланги её пальцев. Он видел, как её влагалище, казавшееся таким узким, эластично обхватило их. Девушка закинула голову на ствол дерева, глаза её закрылись. Грудь приподнялась на глубоком вдохе, и сосочки, уже и без того твердые, стали похожи на две темные бусинки. Её таз начал едва уловимо двигаться навстречу руке, в мелких, кружащих толчках. Но этого ей, видимо, показалось мало. Она вынула пальцы, блестящие до самых суставов прозрачной слизью, посмотрела на них расфокусированным взглядом и… улыбнулась. Такая улыбка — томная, самодостаточная, полная знания собственного тела и его потребностей — была, пожалуй, самым эротичным из всего, что видели гоблины. Она поднялась. Неспешно, словно в трансе, она подошла к плоскому, нагретому камню. Она повернулась к нему спиной, погладила ладонью его теплую поверхность и… села. Не просто опустилась, а именно села на него, широко, по-царски раздвинув ноги, уперев ступни в землю по бокам. Солнце падало на неё почти вертикально, освещая и подсвечивая каждую складку, каждую капельку влаги. Теперь её позиция была еще более вызывающей. Камень, как трон, поддерживал её ягодицы, слегка приподнимая таз. Ноги, разведенные практически до предела, образовывали широкую букву «V», в центре которой, на самом виду, покоилась её распахнутая, сияющая влагой вульва. Она была полностью открыта. Большие губы, раздвинутые весом тела и позицией, лежали по бокам, как обрамление. А между ними, во всей своей смугло-розовой, мокрой красоте, зияло само влагалище — вход в него был чуть приоткрыт, виднелись темно-розовые, бархатистые стенки. Выше, под капюшончиком, отчетливо вырисовывался набухший клитор. Её живот был втянут, мышцы напряжены в ожидании. Она положила обе руки себе на лобок. Большие пальцы легли на большие половые губы, разводя их еще чуть шире. А указательные и средние пальцы обеих рук нашли свои цели: одни — клитор, другие — вход во влагалище. И она начала. Это не было просто механическим трением. Это был танец, ритуал. Пальцы на клиторе двигались быстрее — мелкие, вибрирующие круги, иногда сменяющиеся легкими постукиваниями. Пальцы у входа во влагалище двигались иначе: они то погружались внутрь на первую фалангу, чувствуя, как внутренние мышцы тут же сжимаются на них, то выходили, размазывая смазку по окружающим тканям, то сводились вместе, стимулируя самую чувствительную точку у входа. Иногда она меняла руки, и пальцы, только что бывшие внутри, переходили на клитор, неся с собой её же запах и влагу. Её дыхание стало громким в тишине полянки — глубокие, хриплые вдохи и резкие, стонущие выдохи. Грудь вздымалась, сосочки казались почти фиолетовыми от напряжения. По золотистой коже живота и бедер пробегали судороги предоргазмического наслаждения. Она откинулась назад, опершись на локти, и это движение еще сильнее вывернуло её лоно навстречу солнцу… и навстречу трем парам жадных, воспаленных глаз. Шнырь не выдержал первым. С тихим, сдавленным всхлипом, он, не переставая смотреть на этот влажный, движущийся под пальцами фокус, замер, и из его толстого, изогнутого члена брызнула белая струйка семени на корни папоротника. Вслед за ним, с разницей в несколько секунд, с хрипом кончил Гракк, пачкая свою мохнатую руку и живот. Торк был крепче. Жажда в нём пересилила сиюминутную слабость. Но вид этой женщины, этой самодостаточной богини плоти, доводившей себя до края на их глазах, сводил его с ума. Он видел, как её движения становятся резче, хаотичнее. Видел, как всё её тело напряглось в дуге, как она закусила губу, сдерживая крик. Она была на грани. Ещё мгновение, и она обрушится в пучину собственного оргазма, и они останутся просто наблюдателями. Этого было недостаточно. Не для Торка. В тот момент, когда её глаза закатились под веки, а пальцы на клиторе замерли в судорожной вибрации, он, отбросив всякую осторожность, выскочил из укрытия. Его братья, опомнившись, последовали за ним. Девушка, погруженная в волну накатывающего наслаждения, ничего не услышала. Первое, что она почувствовала, — это грубые, когтистые руки, впившиеся ей в плечи и шею сзади. Её глаза дико распахнулись от ужаса, но крик был задавлен в горле ладонью, пахнущей грязью и потом. Её рывком подняли с камня и повалили на спину на мягкий мох. Она отчаянно забилась, но Гракк и Шнырь, сильные, несмотря на тщедушность, прижали её руки к земле, а Торк сел ей на грудь, пригвоздив своим весом. Она была в их власти. И теперь её тело, только что принадлежавшее только ей и солнцу, было выставлено перед ними как трофей, как пиршественный стол. Торк сполз с неё, встал на колени между её широко разведенных ног. Впервые так близко. Запах — густой, терпкий, сладковато-кислый, смесь её возбуждения, пота и лесной влаги — ударил ему в голову, как дурман. Его член, фиолетовый от прилива крови, дергался в ожидании. Он не стал сразу лезть внутрь. Нет. Вместо этого он наклонился, схватил её за бедра и притянул её таз к своему лицу, почти уткнувшись носом в её вульву. Он смотрел. Смотрел, как малые губы, темные и блестящие, слегка подрагивают от её учащенного дыхания. Смотрел, как из чуть приоткрытого, темно-розового входа во влагалище сочится прозрачная, тягучая смазка. Смотрел на ту самую, изящную горошинку клитора, всё еще пульсирующую от несостоявшегося оргазма. Это было прекраснее любой добычи, любой драгоценности. — Держи её, — хрипло бросил он Гракку. И, не отрывая взгляда от этого зрелища, Торк взял свой толстый, покрытый сетью синих жил член в руку и поднес его головку прямо к её влагалищу. Он не вставлял его. Он лишь провел тупым, мокрым от предсеменной жидкости кончиком вдоль всей её щели. От ануса, по межъягодичной складке, вверх, через всё влагалище, собирая на себя её смазку, и до клитора, где задержался, слегка надавив. Девушка под ним вздрогнула всем телом и издала приглушенный стон. Её глаза, полные ужаса и слез, смотрели куда-то в небо. Торк повторил движение. И снова. И снова. Гладя, смазывая, подготавливая. Каждый такой проход заставлял её внутренние мышцы рефлекторно сжиматься вхолостую, а из влагалища выделяться новая порция влаги. — Моя очередь! — прохрипел Гракк, не в силах больше ждать. Они поменялись местами. Гракк, с животом и грудью, испачканными своим семенем, стал на колени, и его более длинный, тонкий член сразу же нашел цель. Он так же, как Торк, не стал проникать, а начал водить им по её половым губам, но его движения были грубее, жаднее. Иногда головка члена соскальзывала и тыкалась в её напряженный клитор, иногда проскальзывала ниже, к анусу. Девушка непрерывно мотала головой, пытаясь вырваться, но рука на её рту была железной. Торк тем временем стоял рядом и дрочил, глядя на это. Видеть, как член его брата, грязный и чужой, скользит по сияющей, совершенной плоти этой женщины, было невыносимо сладко. Его рука работала с бешеной скоростью. Гракк, наконец, не выдержал. Он приподнялся, нацелился, и одним резким толчком вогнал свой член в её влагалище примерно на треть. Девушка дико выгнулась, её глаза закатились. Но дальше Гракк не пошел. Он замер, наслаждаясь тесным, обжигающе-горячим влажным обхватом, и через несколько судорожных толчков кончил. Теплая, густая сперма брызнула внутрь неё, смешиваясь с её соками. Гракк с хрипом вытащил свой обмякший член и отполз в сторону. Теперь подошла очередь Торка. Но и он не стал тратить время на долгое соитие. Жажда обладания сменилась более примитивной, но не менее мощной потребностью — пометить, осквернить, покрыть своим семенем это совершенство. Он встал над ней, его член навис над её животом. Он дрочил быстро, глядя вниз: на её перепачканное спермой Гракка влагалище, из которого теперь сочилась беловатая жидкость, на её плоский, трясущийся от рыданий живот, на её грудь с твердыми, темными сосками. Он кончил мощно, с низким рыком. Струи горячего семени легли на её кожу белыми полосами: поперек живота, на лобок, одна даже долетела до нижней части груди. Последние капли он дожал, целясь прямо в её вульву, в уже залитое спермой влагалище. Шнырь, к этому времени снова возбужденный, подскочил и, не долго думая, добавил свою порцию, размазывая её по уже имеющимся пятнам. Они тяжело дышали, глядя на свою работу. Девушка лежала неподвижно, в полуобмороке, её тело было покрыто их семенем, грязью и слезами. Но Торку показалось этого мало. Картина была незавершенной. — Перевернуть, — скомандовал он хрипло. Гоблины грубо перевернули её на живот. Она не сопротивлялась. Они поставили её на колени, потом приподняли, заставив встать на ноги, но сильно наклонив вперед. Её прекрасные, пышные ягодицы, объект их самого первого, самого жгучего вожделения, теперь были выставлены перед ними в самом унизительном и откровенном ракурсе. Они раздвинули её ноги. И теперь вид был еще более сокрушительным: две округлые, полные, золотистые половинки попы, разделенные глубокой, темной ложбиной. В самой глубине этой ложбины покоился её маленький, сморщившийся от напряжения и унижения анус. А ниже, между разведенных бедер, виднелась её многострадальная вульва — опухшая, покрасневшая, залитая спермой, из которой медленно капала белесая жидкость. Торк и Шнырь, последние, у кого ещё оставались силы, встали по бокам. Они не стали ничего трогать. Они просто смотрели на эту картину абсолютного падения и осквернения, на эти ягодицы, которые всего полчаса назад сводили их с ума своей дистанционной красотой, а теперь были так близки, так доступны. Их руки работали синхронно. И они кончили почти одновременно. Горячие струи хлестнули по смуглой коже. Они покрыли верхнюю часть её ягодиц, стекли в межъягодичную щель, облепили анус, смешались с уже засохшей спермой на её половых губах. Последние капли упали на её бедра. Тишина. Только тяжелое дыхание гоблинов и прерывистые всхлипы девушки. Торк, наконец, отступил, застегивая свою поршню. Он бросил последний взгляд на это изувеченное наслаждение, на тело, превращенное в сосуд для их самого низменного инстинкта. Глубокого удовлетворения не было. Была пустота и щемящая, острая жажда повторить всё снова. Уже завтра. Он свистнул, призывая остальных братьев у ручья. Пора было уходить, пока другие две самки не хватились подруги. Они растворились в лесу так же бесшумно, как и появились, оставив девушку одну на поляне, лежащую в луже собственного позора и чужого семени, под безразличным полуденным солнцем Милосердие и воздаяние у лесного ручья Тишина, наступившая после бегства гоблинов, была густой, звенящей, будто сама природа затаила дыхание от содеянного. Брат Моней вышел из чащи на берег ручья по другой тропе, направляясь к воде, чтобы наполнить флягу перед ночлегом. Первое, что он почувствовал, — странную, непривычную тишину, лишенную девичьего смеха, который, по логике вещей, еще должен был звучать здесь. Затем его нос уловил запах — острый, животный, знакомый и чуждый одновременно: запах мужского семени, смешанный со сладковатым ароматом женского возбуждения и страха. И тогда он увидел. На мягком мху, у самого подножия плоского нагретого камня, лежала она. Девушка. Её золотисто-смуглая кожа, еще недавно сиявшая под солнцем, была теперь испещрена грязными полосами, следами грубых рук. Длинные волосы цвета спелой соломы растрепались и слиплись. Но не это привлекло и не это остановило его дыхание. Она лежала на спине, ноги были раскинуты широко, бессильно, с неестественной, шокирующей откровенностью. Её прекрасные, пышные ягодицы покоились на мху, а между бедер, в самом центре этой неприкрытой наготы, зияла картина совершенного осквернения. Её лоно, которое должно было быть гордым и чистым, было залито. Густая, белесая, уже начинавшая подсыхать и стягивать кожу сперма покрывала всё: её гладко выбритый лобок, пухлые, темно-розовые большие половые губы, которые сейчас были болезненно распухшими и разомкнутыми, обнажая влажные, покрасневшие внутренние складки. Семя запеклось в её лобковых волосах (здесь они, вопреки обычаю, были — темный, густой треугольник, что делало картину еще более дикой), стекало белыми потеками по внутренней стороне её бедер, пачкало нежную кожу паха. Несколько капель, более свежих, блестело даже на её напряженном, маленьком клиторе, выглядывавшем из-под капюшона. Вся эта область представляла собой месиво из её собственных соков, слёз и чужого, грубого семени. Запах стоял тяжелый, похабный. А чуть выше, на её плоском, мускулистом животе, также были размазаны густые белые полосы — отметины другого, более поверхностного извержения. Её груди, прекрасные и полные, с коричневыми, крупными сосками, тоже были забрызганы, одна капля застыла прямо на ареоле. Она дышала прерывисто, хрипло, в полузабытьи, глаза закатились под веками, по щекам текли грязные дорожки от слёз. Вид этой красоты, так жестоко и цинично опозоренной, ударил в Монея не волной сострадания, а чем-то первобытным и немым. Его взгляд, привыкший выискивать эротизм в откровенности, нашел его и здесь, в этом акте насилия. Контраст между совершенством её тела и мерзостью того, что с ним сделали, был чудовищно возбуждающим. Кровь бросилась в голову, а затем ринулась вниз, к паху. Он почувствовал, как его член, уже уставший за день, но всегда отзывчивый на сильный визуальный стимул, дрогнул и начал наполняться тяжелой, неумолимой силой. Рука его сама потянулась к поясу. Мысль пронеслась, быстрая и грязная: Присоединиться. Оставить и свою метку на этом уже оскверненном храме. Закончить, глядя прямо в её распахнутую, залитую спермой вагину. Довершить то, что начали они. Боги ведь смотрят? Пусть увидят и это. Его пальцы уже нащупали завязки пояса. Дыхание участилось. Он сделал шаг вперед, к её раздвинутым ногам. Его тень упала на её тело. Он смотрел на блестящие, липкие складки её половых губ, на крошечное, темное отверстие, из которого сочилась смешанная жидкость. Это было отвратительно. И безумно эротично. Его рука уже была внутри одеяния, обхватывала основание члена, который твердел с каждым ударом сердца. И тут её губы, потрескавшиеся и окровавленные от укуса, дрогнули. Из горла вырвался тихий, совсем детский стон — не страсти, а боли и беспомощности. Этот звук, такой жалкий и чистый на фоне всей этой грязи, пронзил Монея как нож. Его возбуждение не схлынуло — оно замерло, застыло, отяжелев внезапным грузом стыда. Что он делает? Он — брат Моней, странствующий жрец, пусть и забывший половину догм, но всё же служитель. Его призвание — наблюдать красоту и отвечать на неё творческим актом, а не усугублять поругание. Он резко отдернул руку, как от огня. Член, полувозбужденный, неприкаянно дрогнул под одеянием. Чувство вины, острое и жгучее, залило его с головой. Он отвернулся от соблазнительно-отвратительного зрелища, схватился за флягу у пояса и, с трудом оторвав взгляд от тела девушки, побежал к ручью. Легко и быстро наполнив флягу ледяной, кристально чистой водой, он вернулся к ней. Встав на колени у её головы, он осторожно приподнял её за плечи. Она бессильно запрокинула голову. Он поднес флягу к её губам, но она была без сознания. Тогда он, слегка наклонив флягу, плеснул ей прямо в лицо. Холодная вода подействовала мгновенно. Девушка вздрогнула всем телом, закашлялась, забилась. Её глаза, прекрасные, даже сейчас, распахнулись, полные животного ужаса. Увидев склонившегося над ней мужчину в странном одеянии, она вскрикнула — коротко, пронзительно — и попыталась отползти, но тело не слушалось. — Тише, тише, сестра, — заговорил Моней, стараясь сделать голос как можно мягче. — Вреда тебе больше не будет. Они ушли. Я тебе помогу. Она замерла, смотря на него дикими глазами, дыхание хрипело в груди. Потом её взгляд скользнул вниз, на собственное тело, на залитые спермой бёдра и живот. И тут с ней случилась истерика. Не плач, а яростный, горловой, нецензурный поток ругани, какой Моней не слышал, пожалуй, никогда. Она материла гоблинов, их матерей, их предков до седьмого колена, материла лес, солнце, день, в который решила пойти купаться. Материла свою глупость. Голос её, сначала хриплый, набирал силу, звонкость, и в нём было больше бешенства, чем страха, больше оскорблённой гордости, чем боли. — …чтоб им кишки на этот же посох намотало! Чтоб их жёны рожали им одних лягушек! Твари! Мразь! Глаза им выцарапать! — она кричала, пытаясь прикрыть руками свою испачканную наготу, но руки дрожали и не слушались. Её крик услышали. Из-за поворота ручья, с песчаной отмели, прибежали две другие девушки — та самая рыжая веснушчатая и брюнетка с волосами воронова крыла. Они были полуодеты, наскоро накинув рубахи, и лица их были бледны от ужаса. Увидев свою подругу и склонившегося над ней жреца, они на мгновение застыли, но затем бросились к ней. — Лира! Боги, что с тобой?! — вскрикнула рыжая, падая на колени рядом. — Отойди от неё! — с готовностью бросилась защищать брюнетка, но Моней уже отошел в сторону, давая им место. Девушки обняли свою подругу, закрывая её телами от его взгляда, но картина была у всех перед глазами. Рыжая, увидев состояние Лоры, ахнула и прижала её голову к плечу. — Твари… эти зеленомордые твари… — бормотала брюнетка, срывая с себя накинутую рубаху и пытаясь вытереть подругу, но сперма уже засыхала. — Всё, всё, успокойся, — убаюкивала рыжая, качая Лиру на руках. — Они ушли. Ты жива, цела. Это главное. Всё отмоем. Всё заживет. Лира, найдя опору в подругах, постепенно перестала кричать. Её рыдания стали глухими, надрывными. Она уткнулась лицом в плечо рыжей, её тело содрогалось от каждого всхлипа. — Они… они на меня… всё… — выдавила она сквозь слезы. — Знаем, видим, — брюнетка говорила резко, но в её голосе тоже дрожали слёзы. — Ничего. Мы с тобой. Сейчас в деревню, к стражникам. Им хвост надерём. Моней стоял поодаль, чувствуя себя лишним и виноватым одновременно. Он наблюдал, как девушки, забыв о своей полуодетости (рыжая была лишь в мокрой рубахе, облегающей её маленькую, упругую грудь с острыми сосками, брюнетка — теперь без верхней одежды, только в простых полотняных трусиках, обрисовывающих её пышные бедра), утешают подругу. Они были красивы в своей ярости и сострадании. Их тела, молодые и здоровые, сияли влагой и волнением. Но теперь это зрелище не вызывало в нём привычного отклика. Совесть, разбуженная жалким стоном Лиры, грызла его изнутри. Наконец, Лира немного успокоилась. Она отстранилась от подруг, всё ещё всхлипывая, но уже с сухими, горящими глазами. — Помогите встать, — хрипло сказала она. Девушки помогли ей подняться. Лира пошатнулась, но устояла. Она бросила уничтожающий взгляд на свои испачканные бёдра, сжала губы. — Воды. Надо смыть эту… гадость. — Пойдем к глубокому месту, — сказала брюнетка, поддерживая её под руку. И тут, уже собираясь идти, рыжая обернулась к Монею. Её взгляд, полный благодарности, упал на него. — Спасибо вам, брат. Что нашли её, что помогли. Если б не вы… — она не договорила, содрогнувшись. — Да, спасибо, — кивнула брюнетка, её тёмные глаза тоже смягчились. — Вы… вы оказали ей милость. А не каждый мужчина на вашем месте… — её взгляд на миг скользнул к его поясу, и в её глазах мелькнуло понимание. Она, как и любая женщина в этих краях, знала, чем занимается странствующий жрец. И, видя его смущение и отведённый взгляд, она, вероятно, догадалась, какую внутреннюю борьбу он только что выдержал. — Вам самому… помощь не требуется? — спросила она тихо, почти участливо. — После такого… зрелища. Должно быть, непросто. Моней вздохнул, глядя в землю. Его член, окончательно успокоившийся, теперь напоминал лишь о минутной слабости. — Признаться, сестры, дух мой слишком смущён, а сердце слишком полно участия, чтобы помышлять о служении сейчас, — сказал он искренне. — Вид страдания… он гасит всякое иное пламя. Девушки переглянулись. Между ними пробежало мгновенное, беззвучное соглашение. Благодарность, смешанная с привычным, глубоко укорененным желанием помочь «божьему человеку» в его нужде, пересилила всё. Они не могли оставить его в таком состоянии — смущённым, с неудовлетворенной потребностью, после того как он проявил такое благородство. — Ну уж нет, — решительно сказала рыжая, и на её лице появилась лукавая, ободряющая улыбка. — Мы не можем позволить, чтобы наш благодетель ушёл с тяжестью на душе… и в другом месте. После такого дня вам точно нужно облегчение. И мы с радостью поможем. — Абсолютно, — поддержала брюнетка, и её глаза заиграли тёплым, соблазнительным огоньком. — Лира сама справится. А мы… мы исправим настроение. Лира, уже стоявшая по колено в воде и яростно скребшая кожу песком, обернулась и махнула им рукой, явно давая понять, что не нуждается в сопровождении. Её лицо было сосредоточенным, она смывала с себя не только грязь, но и унижение. Рыжая, не теряя времени, огляделась. Её взгляд упал на старое, раскидистое дерево, росшее у самой воды. Одна его ветка, толстая и крепкая, низко нависала над самым берегом, образуя естественный помост на высоте примерно груди взрослого мужчины. — Идеально, — прошептала она и, ловко ухватившись за более тонкие ветви, с грацией белки вскарабкалась на этот природный подиум. Она встала на ветку, потом присела на корточки, обхватив ствол дерева для равновесия. И вот она была там, прямо перед лицом Монея, который замер, не веря своим глазам. Она сидела на корточках, широко, до предела раздвинув колени. Её простая, мокрая рубаха, и без того короткая, теперь задралась так высоко, что совершенно не скрывала её низа. И этот вид был преднамеренно совершенен. Её ноги были стройными, сильными, загорелыми до бедер, а выше кожа была ослепительно белой, нежной. И в центре этого контраста, в самой развилке её бедер, покоилось сокровище. Лобок её, как и у всех женщин в этих краях, был безупречно гладким, голая кожа сияла перламутровой белизной. А на этом фоне — её вульва. Маленькая, аккуратная, пухлая. Большие половые губы были нежно-розового, почти кораллового цвета, слегка приоткрытые, как будто в ожидании. Между ними виднелся влажный, более тёмный розовый проблеск внутренних губ. Всё было чисто, свежо, невинно и в то же время невероятно соблазнительно из-за откровенности позы и близости. — Смотри, брат, — мягко сказала рыжая, и её голос прозвучал как ласковый приказ. — Смотри и забудь о всей той гадости. И она начала. Её правая рука, тонкая, с изящными пальцами, опустилась вниз. Кончиками пальцев она коснулась сначала внешних губ, просто погладила их, как бы представляя их взгляду. Потом два пальца — указательный и средний — легли по обе стороны от её узкой, влажной щели и нежно раздвинули большие губы в стороны. Теперь её интимность была раскрыта полностью. Моней, завороженный, увидел тёмно-розовые, бархатистые малые губы, плотно прилегающие друг к другу. Увидел крошечное, подрагивающее отверстие клитора под его капюшончиком. Увидел, как из глубины, из самого влагалища, уже начинает выступать прозрачная, блестящая смазка, делая всю картину влажной, живой, готовой. Запах от неё пошёл тонкий, свежий, как лесные ягоды после дождя, совершенно отличный от тяжёлого смрада насилия. Рыжая не торопилась. Она водила подушечками пальцев вдоль малых губ, собирая влагу, потом поднималась выше, к клитору, и совершала над ним лёгкие, круговые движения, едва касаясь. Под её пальцами плоть, казалось, оживала ещё больше: малые губы слегка набухали, становясь более тёмными, сочными, клитор увеличивался, выступая из-под капюшона. Влага выделялась активнее, покрывая всё блестящей, возбуждающей плёнкой. Она делала это не как человек, охваченный страстью, а как искусная демонстраторша, показывающая товар лицом — медленно, акцентированно, давая ему рассмотреть каждую складочку, каждый отблеск. Монея дыхание перехватило. Вид, который он наблюдал сверху, был настолько интимным, настолько прекрасным в своей откровенной анатомической чистоте, что вся недавняя грязь и стыд будто испарились. Его кровь снова застучала в висках и мощной волной прилила ниже. Под одеянием член проснулся мгновенно, наливаясь тяжестью и жаром, требуя участия. И в этот самый момент вторая девушка, брюнетка, подошла к нему спереди. Она опустилась перед ним на колени на мягкий мох, её тёмные, мокрые волосы рассыпались по плечам. Она смотрела на него снизу вверх, и в её карих глазах светилась и благодарность, и обещание, и спокойная, уверенная готовность помочь. Без лишних слов, она потянулась к его поясу. Её пальцы, тёплые и умелые, развязали узлы, отодвинули ткань одеяния. Его член выпрямился перед её лицом — твёрдый, готовый, с набрякшей, тёмно-красной головкой, уже влажной от предсеменной жидкости. Брюнетка оценивающе кивнула, как мастер, довольный качеством материала. Затем она обхватила его основание одной рукой, а другой мягко придержала его яйца. И, не сводя с него глаз, медленно, как бы давая ему привыкнуть, склонила голову и взяла головку его члена в рот. Ощущение было невероятным. Тёплота, влажность, нежное, но уверенное давление её губ и языка. Она не стала сразу глубоко брать его, а играла головкой, облизывая её снизу, проводя кончиком языка по уздечке, по венцу. Её движения были неторопливыми, почти ленивыми, но от этого — невыносимо сладостными. А над ним, в сантиметрах от его лица, продолжалось другое представление. Рыжая, видя, что он полностью вовлечён, ускорила движения пальцев. Теперь она не просто раскрывала и поглаживала, а начала мягко мастурбировать. Два пальца её правой руки погрузились на фалангу внутрь себя, вышли, блестящие, и снова вернулись, в то время как большой палец совершал мелкие, вибрирующие круги вокруг её выступающего клитора. Её дыхание участилось, по её белой коже пробежал лёгкий румянец. Она слегка откинула голову назад, обнажив длинную шею, и её губы приоткрылись в беззвучном стоне. Вся она была воплощением чистого, самоценного, демонстративного сладострастия. Моней не мог оторвать глаз. Его взгляд метался между двумя очагами наслаждения: крупным планом влажной, розовой, подвижной вульвы над ним и прекрасным лицом женщины у его ног, с полуприкрытыми глазами и губами, обхватившими его плоть. Ощущения сливались в один огненный вихрь. Его рука, уже не контролируя себя, легла на голову брюнетки, не толкая, а просто касаясь, чувствуя ритм её движений. Его собственный таз начал непроизвольно двигаться навстречу её рту мелкими, короткими толчками. Рыжая, доведя себя до пика возбуждения, замерла на секунду, её тело изогнулось, а из её влагалища выступила обильная, прозрачная струйка смазки, которая медленно стекла вниз. Это зрелище стало последней каплей. Моней почувствовал знакомое, неотвратимое сжатие в самом низу живота, огненную волну, поднимающуюся по позвоночнику. — Сейчас… — успел он прохрипеть. Брюнетка, поняв, не отстранилась. Наоборот, она взяла его глубже, до самого основания, её горло расслабилось, принимая его. И он кончил. Кончил мощно, с долгим, сдавленным стоном, изливая тёплую, густую сперму прямо в её готовый, принявший рот. Она не отпрянула, не закашлялась. Она оставалась на месте, глотая, её щёки втягивались, а гортань работала ритмичными глотками. Лишь когда пульсации стали слабеть, она медленно, с каким-то почти нежным цоканьем, освободила его член, уже мягкий и блестящий от её слюны и его семени. Она подняла на него глаза, облизала губы, и на её лице появилась довольная, немного хитрая улыбка. Наверху рыжая, тоже достигшая тихого оргазма, медленно опустила ноги с ветки и спрыгнула вниз. Её лицо сияло. — Ну что, брат? Лучше? — спросила она, поправляя рубаху. Моней, всё ещё переводя дыхание, мог только кивнуть. Его тело было расслаблено, разум очищен, а совесть наконец успокоена. Он чувствовал не только физическое облегчение, но и странную, глубокую благодарность. Они не просто «помогли» — они совершили акт почти что исцеления, заместив отвратительный образ прекрасным, добровольным и чистым. — Гораздо лучше, сестры, — выдохнул он. — Вы… вы настоящие целительницы. Девушки засмеялись, довольные. Они быстро привели себя в порядок: брюнетка сполоснула рот водой из ручья, рыжая подтянула рубаху. Лира тем временем уже вышла из воды, чистая, но мрачная, закутанная в плащ, который ей принесла одна из девушек. — Ну всё, — сказала брюнетка, становясь серьёзной. — Нам надо в деревню. Стражников поднять, этих тварей искать. А вам, брат, советую на ночь дальше от леса отойти, к постоялому двору. — Мир вашему дому и вашим сердцам, — поклонился Моней. Девушки, втроём уже, кивнули ему на прощание и быстрым шагом, разговаривая между собой, двинулись в сторону загоравшихся вдали огней деревни. Брат Моней смотрел им вслед, затем взглянул на свой посох, на темнеющий лес. Восьмое извержение за день было, пожалуй, самым сладким и самым значимым. Оно стёрло грязь, вернуло гармонию. Он поправил одеяние, взял посох и пошёл своей дорогой, уже в сумерках, чувствуя, что какой-то баланс в мире — пусть и на очень маленьком, личном уровне — был восстановлен. Город. Проблемы юности. Питу было четырнадцать, и его мир сузился до одного невыносимого, жгучего ощущения. Оно жило где-то внизу живота, тупым, постоянным давлением, и вырывалось наружу несколько раз в день, превращаясь в болезненно-приятную твердь под тканью штанов. Уроки, поручения, разговоры — всё расплывалось, теряло смысл перед этим всепоглощающим зудом. Его тело, опережая разум, требовало разрядки с настойчивостью голодного зверя. Стояки приходили в самые неуместные моменты — за завтраком, на улице, в тишине спальни перед сном, заставляя его сгибаться, менять позу, краснеть. Он дрочил в туалете, украдкой, быстро и без образов, на скучных иллюстрациях в старой энциклопедии, на смутные фантазии, составленные из обрывков случайно увиденного. Но это не помогало. Наступало лишь короткое облегчение, сменяющееся пустотой и новой, ещё более острой потребностью. Ему нужен был объект. Настоящий, живой, подробный. А вокруг были лишь скучные взрослые и сверстники, не вызывавшие ничего, кроме раздражения. Единственным, что отзывалось в нём смутным эхом, был мимолётный образ их служанки Элис,блондинки с точёной фигурой восемнадцати лет. Пару недель назад ему удалось застать её на лестнице: она несла тяжёлую корзину белья и, поднимаясь, высоко задирала подол платья горничной. Пит, притаившийся внизу, на миг увидел оголённое до самых бёдер — гладкие, сильные икры, смуглую кожу внутренней стороны бедра, мелькнувший край простых хлопковых панталон и, на мгновение, когда она сделала слишком широкий шаг, — смутный изгиб ягодицы и тёмную тень в самой глубине. Этого было мало. Он раз за разом прокручивал в голове этот кадр, домысливая то, чего не увидел: цвет кожи под панталонами, форму того места, откуда тень. Он спрятался в чулан под лестницей, и, зажмурившись, пытаясь удержать в воображении тот мелькнувший изгиб, грубо дрочил до изнеможения. Но картинка была смутной, неясной, она ускользала, оставляя после себя лишь горькое разочарование и ещё более острый голод. Но мимолётный вид смуглых ног и тени под юбкой лишь разжёг аппетит, сделав его почти болезненным. Теперь Пит уже не просто хотел облегчения – он жаждал увидеть. Увидеть то самое место у женщины, голым и настоящим. Образы из краденых книг и случайных разговоров сливались в мучительный, нечёткий идеал. И его мольбы, казалось, были услышаны. И вот, в один душный вечер, когда напряжение в его яичках казалось готовым взорваться, судьба смилостивилась. Родители ушли к соседям. В доме стояла тишина, нарушаемая лишь плеском воды из дальней, маленькой комнаты для омовений — бывшей кладовки, где вместо ванны стояло неглубокое, длинное деревянное корыто. И там была Джесс. Сердце Пита заколотилось, заглушив всё. Он, затаив дыхание, подкрался к двери. Она была приоткрыта на волосок, ровно настолько, чтобы образовалась щель. Он припал к ней глазом, и мир сжался до размеров этой влажной, тёплой комнатки. Джесс, его шестнадцатилетняя сестра, стояла в корытце, спиной к двери. Она была обнажена. Сначала Пит увидел лишь общую картину: длинные мокрые каштановые волосы, стекающие по стройной, гибкой спине, узкую талию и мягкий изгиб бёдер. Потом детали врезались в сознание с болезненной чёткостью. Она наклонилась, чтобы зачерпнуть воду ковшом, и две полусферы её ягодиц, безупречно круглые, с гладкой, матовой кожей, напряглись. Между ними, в самой глубине, лежала тёмная, мокрая ложбинка. Он замер, чувствуя, как кровь с грохотом ударила в виски и ринулась вниз, наполняя член до состояния твёрдой, пульсирующей боли. Джесс выпрямилась и повернулась боком. Пит ахнул про себя. Её груди были больше, чем он представлял, — полные, тяжёлые, с широкими ареолами цвета спелой клубники и тёмными, набухшими от тепла воды сосками. Она подняла руку, чтобы смыть мыло с подмышки, и мышцы её бока плавно играли. Но его взгляд, словно на верёвочке, тянуло вниз. Вниз, к тому месту, где сходились её бедра. И вот она повернулась к нему почти в фас, наклоняясь за куском мыла. И он увидел. Всё. Её лобок был гладким, аккуратно выбритым, кожа там сияла перламутровой белизной. А на этом безупречном холме покоилось сокровище. Её вульва. Полные, мясистые, чуть приоткрытые большие половые губы нежно-розового цвета, напоминающие спелый, надрезанный персик. Они были влажными, блестели в тусклом свете лампы. Между ними, в самой щели, виднелся влажный, тёмно-розовый проблеск — её внутренние складки. Чуть ниже угадывалось другое отверстие, но она стояла не так. Пит не дышал. Его рука уже была в штанах, обхватывая пылающий, каменный член. Он боялся пошевелиться. Элис, казалось, наслаждалась одиночеством. Она мылилась медленно, чувственно. Она закинула ногу на низкий табурет, чтобы натереть мылом икру, и этот простой жест раскрыл её полностью. Теперь он видел всё в невозможном, шокирующем ракурсе. Её половые губы, подтянутые вверх, разомкнулись сильнее, обнажив тёмно-розовые, бархатистые малые губы и крошечное, подрагивающее отверстие влагалища. А чуть выше, у слияния губ, выступал маленький, твёрдый бугорок клитора. И тогда, когда она наклонилась ещё ниже, вытирая ногу, он увидел и другое — маленькое, тёмно-розовое, сморщенное колечко её ануса, притаившееся в самой глубине межъягодичной складки. Ощущения Пита зашкаливали. Предыдущая неудовлетворённость, тоска, напряжение — всё взорвалось, преобразовавшись в чистый, животный восторг. Его рука двигалась в такт её движениям. Когда она проводила губкой по животу, чуть касаясь нижней линии волос на лобке, его пальцы сжимались. Когда она, ополаскиваясь, поворачивалась спиной и наклонялась, выставляя свои идеальные ягодицы и ту самую сокровенную щель между ними, его движения становились быстрее, отчаяннее. Он пожирал её глазами: каждую родинку на бедре, каждую каплю, скатывающуюся по внутренней стороне бедра к её заветной розовой щели. Запах влажного дерева, мыла и чистого женского тела пьянил сильнее любого вина. Он не представлял, что тело может быть таким прекрасным, таким сложным и таким безумно возбуждающим. Каждый её жест, каждая смена позы, случайная или намеренная, казались ему идеально эротичными. Она вытиралась большим полотенцем, медленно проводя им между ног, слегка надавливая, и её губы на миг приоткрывались в беззвучном вздохе. Для Пита это было последней каплей. Волна спазма, острая и всепоглощающая, подкатила от самого копчика. Он стиснул зубы, вжался лбом в косяк, и горячая сперма брызнула ему в ладонь и на штаны, с такой силой, что у него потемнело в глазах. Он стоял, тяжело дыша, опустошённый и ослеплённый. В комнатке Элис, ничего не подозревая, уже накидывала халат. Питу было не стыдно. Была только глубокая, дрожащая благодарность и новая, уже знакомая тяжесть где-то на дне сознания — знание, что этот образ теперь с ним навсегда. И что завтра он захочет увидеть его снова. Но это случилось только через несколько дней. Однажды вечером, когда в доме царила предночная тишина, он заметил Элис, которая в своём строгом платье горничной всегда казалась недосягаемым форпостом взрослого мира. Она несла по коридору небольшой оловянный кувшин и тазик – явно в комнату Джесс для вечернего туалета. Что-то ёкнуло у Пита внутри, инстинктивное и острое. Он, как тень, последовал за ней, укрываясь в глубоких дверных проёмах тёмного коридора. Дверь в комнату сестры была приоткрыта, вытягивая из неё узкую полоску тёплого света. Пит прижался к холодной стене, сердце колотилось так, будто хотело вырваться. Он видел, как Элис поставила тазик на пол, а сс, уже в длинной ночной рубашке, подошла к нему. Сначала сестра просто встала над тазиком, широко, небрежно расставив ноги. Пит затаил дыхание. Потом она наклонилась, взяла подол рубашки… и медленно, одним плавным движением, задрала его до самого верха бёдер, а затем и до талии, собрав ткань в охапку перед животом. Для Пита мир остановился. Она стояла лицом к двери, к нему, полностью обнажённая ниже пояса. Свет лампы падал прямо на её лоно. И оно было прекрасным и пугающим в своей реальности. Гладкий, детски-нежный лобок, без единого волоска. И на нём – её вагина. В позе с широко расставленными ногами большие половые губы, нежно-розовые и пухлые, были мягко разомкнуты, раскрывая более тёмные, влажные внутренние складки. Всё было удивительно чистым, хрупким и невероятно детализированным. Он видел крошечный бугорок клитора, видел, как в самой глубине темнев вход с сокровенное отверстие. Это был не смутный силуэт из-под юбки – это была анатомическая точность, подаренная ему судьбой. Затем Джесс плавно присела над тазиком, опускаясь в неглубокий присед. И в этот момент её киска, уже влажная, растянулась и раскрылась ещё сильнее. Элис, стоя на коленях сбоку, аккуратно лила воду из кувшина ей на руки, а та направляла струйки между ног. Пит впился взглядом в эту картину: вода, блестящая и чистая, стекала по розовым складкам, заставляя их блестеть, омывала всё, скрывая и обнажая одновременно. Его рука судорожно полезла в штаны, обхватывая и без того твёрдый, будто вылитый из стали член. Он дрочил яростно, отчаянно, не отрывая глаз от этого интимного ритуала. В его голове смешались образы: чистая вода и что-то густое, белое, его собственное. Он представлял, что это не вода течёт по её нежной, розовой киске, а его сперма, горячая и липкая, заливая собой эти совершенные складки. Волна нарастала стремительно, сокрушительно. Он не мог сдержать стон, превратившийся в хриплый выдох, и кончил, бурно и судорожно, спиной к стене в темноте коридора. Тёплая сперма брызнула на обои и его руку. Ослеплённый оргазмом и шоком от увиденного, он, едва придя в себя, в ужасе от возможности быть пойманным, стремглав рванул прочь, в безопасную темноту своей комнаты, оставив за собой лишь влажное пятно на стене и навсегда врезавшееся в память изображение – сестру, сидящую над тазиком с раздвинутыми ногами и сияющей, мокрой щелью между них. И вот, в один душный вечер, когда напряжение в его яичках казалось готовым взорваться, судьба смилостивилась. Родители ушли к соседям. В доме стояла тишина, нарушаемая лишь плеском воды из дальней, маленькой комнаты для омовений — бывшей кладовки, где вместо ванны стояло неглубокое, длинное деревянное корыто. И там была Элис. Сердце Пита заколотилось, заглушив всё. Он, затаив дыхание, подкрался к двери. Она была приоткрыта на волосок, ровно настолько, чтобы образовалась щель. Он припал к ней глазом, и мир сжался до размеров этой влажной, тёплой комнатки. Элис, его шестнадцатилетняя сестра, стояла в корытце, спиной к двери. Она была обнажена. Сначала Пит увидел лишь общую картину: длинные мокрые каштановые волосы, стекающие по стройной, гибкой спине, узкую талию и мягкий изгиб бёдер. Потом детали врезались в сознание с болезненной чёткостью. Она наклонилась, чтобы зачерпнуть воду ковшом, и две полусферы её ягодиц, безупречно круглые, с гладкой, матовой кожей, напряглись. Между ними, в самой глубине, лежала тёмная, мокрая ложбинка. Он замер, чувствуя, как кровь с грохотом ударила в виски и ринулась вниз, наполняя член до состояния твёрдой, пульсирующей боли. Элис выпрямилась и повернулась боком. Пит ахнул про себя. Её груди были больше, чем он представлял, — полные, тяжёлые, с широкими ареолами цвета спелой клубники и тёмными, набухшими от тепла воды сосками. Она подняла руку, чтобы смыть мыло с подмышки, и мышцы её бока плавно играли. Но его взгляд, словно на верёвочке, тянуло вниз. Вниз, к тому месту, где сходились её бедра. И вот она повернулась к нему почти в фас, наклоняясь за куском мыла. И он увидел. Всё. Её лобок был гладким, аккуратно выбритым, кожа там сияла перламутровой белизной. А на этом безупречном холме покоилось сокровище. Её вульва. Полные, мясистые, чуть приоткрытые большие половые губы нежно-розового цвета, напоминающие спелый, надрезанный персик. Они были влажными, блестели в тусклом свете лампы. Между ними, в самой щели, виднелся влажный, тёмно-розовый проблеск — её внутренние складки. Чуть ниже угадывалось другое отверстие, но она стояла не так. Пит не дышал. Его рука уже была в штанах, обхватывая пылающий, каменный член. Он боялся пошевелиться. Элис, казалось, наслаждалась одиночеством. Она мылилась медленно, чувственно. Она закинула ногу на низкий табурет, чтобы натереть мылом икру, и этот простой жест раскрыл её полностью. Теперь он видел всё в невозможном, шокирующем ракурсе. Её половые губы, подтянутые вверх, разомкнулись сильнее, обнажив тёмно-розовые, бархатистые малые губы и крошечное, подрагивающее отверстие влагалища. А чуть выше, у слияния губ, выступал маленький, твёрдый бугорок клитора. И тогда, когда она наклонилась ещё ниже, вытирая ногу, он увидел и другое — маленькое, тёмно-розовое, сморщенное колечко её ануса, притаившееся в самой глубине межъягодичной складки. Ощущения Пита зашкаливали. Предыдущая неудовлетворённость, тоска, напряжение — всё взорвалось, преобразовавшись в чистый, животный восторг. Его рука двигалась в такт её движениям. Когда она проводила губкой по животу, чуть касаясь нижней линии волос на лобке, его пальцы сжимались. Когда она, ополаскиваясь, поворачивалась спиной и наклонялась, выставляя свои идеальные ягодицы и ту самую сокровенную щель между ними, его движения становились быстрее, отчаяннее. Он пожирал её глазами: каждую родинку на бедре, каждую каплю, скатывающуюся по внутренней стороне бедра к её заветной розовой щели. Запах влажного дерева, мыла и чистого женского тела пьянил сильнее любого вина. Он не представлял, что тело может быть таким прекрасным, таким сложным и таким безумно возбуждающим. Каждый её жест, каждая смена позы, случайная или намеренная, казались ему идеально эротичными. Она вытиралась большим полотенцем, медленно проводя им между ног, слегка надавливая, и её губы на миг приоткрывались в беззвучном вздохе. Для Пита это было последней каплей. Волна спазма, острая и всепоглощающая, подкатила от самого копчика. Он стиснул зубы, вжался лбом в косяк, и горячая сперма брызнула ему в ладонь и на штаны, с такой силой, что у него потемнело в глазах. Он стоял, тяжело дыша, опустошённый и ослеплённый. В комнатке Элис, ничего не подозревая, уже накидывала халат. Питу было не стыдно. Была только глубокая, дрожащая благодарность и новая, уже знакомая тяжесть где-то на дне сознания — знание, что этот образ теперь с ним навсегда. И что завтра он захочет увидеть его снова. Возвращение и баня Запах города после леса был оглушающим: горячий камень, жареная пища, дубильная кора, конский навоз и толпа. Отряд ввалился в залу Гильдии авантюристов «У Сломанного Клинка» как раз к вечернему затишью, оставив на столе приёмщика мешок с ушами гоблинов и светящимися кристаллами из шахты. Рассказ о бандах зеленокожих в окрестных лесах был выслушан со скучающим видом — угроза была пока слишком расплывчатой. На вырученное серебро они устроили пир в том же трактире. Пиво лилось рекой, жареный кабан хрустел на зубах, смех был громким и немного нервным, смывая остатки напряжения после пещеры и гоблинов. Когда счёт был оплачен, а большинство мужчин отряда уже клевали носами в свои кружки, Эльвира и Лира обменялись взглядом. Усталость в их костях была особой — липкой, дорожной, въевшейся в поры. — Нам нужна баня, — просто сказала Эльвира хозяину, и тот, понимающе кивнув, послал мальчишку-посыльного в городские бани с вестью о поздних клиентках. Баня при трактире была небольшой, приватной, топившейся по заказу. Каменный предбанник пах дубовыми дровами и мокрым камнем. Когда девушки вошли, их уже ждали две служанки — не девочки, а женщины лет двадцати пяти, с сильными руками и спокойными, понимающими лицами. Они уже разделась, их тела, полные и мягкие от постоянной работы в тепле и влаге, были обнажены. Тёмноволосая, с добрыми глазами, и русая, с веснушками на плечах и груди, прикрыли бёдра лишь лёгкими полотенцами. — Оставьте всё здесь, — мягко сказала темноволосая. — Мы позаботимся о вас. Смущения не было. Была усталость и жажда очищения. Эльвира и Лира, не глядя друг на друга, сбросили с себя потную, пропахшую дымом и лесом одежду. Доспехи, оружие, рубахи — всё сложилось в углу, как сброшенная кожа прошлой жизни. Они остались обнажёнными в прохладном воздухе предбанника. Их тела, столь разные, были прекрасны в этой уязвимости: длинные, стройные линии эльфийки с маленькой, высокой грудью и хрупкими ключицами, и смуглые, округлые формы полуэльфийки с упругими бёдрами и соблазнительным изгибом талии. Кожа Эльвиры была бледной, почти фарфоровой, на внутренней стороне бёдер проступала голубая сеточка вен. Кожа Лиры — золотистой, упругой, с лёгким загаром на руках и лице. — Пожалуйста, — сказала русая служанка, и её голос звучал как приглашение. Она мягко взяла Лиру за локоть, а её напарница — Эльвиру за руку, и провела их в следующее помещение. Здесь царствовал пар. Не обжигающий, а мягкий, обволакивающий, густой от аромата сосновой хвои, лаванды и чего-то цветочного. В центре стояла большая деревянная купель, наполненная почти до краёв горячей водой. Вокруг горели свечи в железных подсвечниках, их свет дрожал на влажных каменных стенах и обнажённой коже, создавая танец золотых бликов и глубоких теней. Воздух был сладким, тяжёлым, дурманящим. — Сначала нужно смыть дорожную пыль, — прошептала темноволосая, подводя Эльвиру к низкой мраморной скамье у стены. — Присядьте. Эльвира села, и служанка встала на колени перед ней. Но это не было простым мытьём. Это была церемония. Служанка взяла деревянный ковш, зачерпнула тёплую воду из медного таза и медленно, с чувственным ритмом, вылила её Эльвире на голову. Вода потекла по серебристым волосам, по лицу, по длинной, изящной шее. Руки служанки последовали за водой. Её пальцы, сильные, но невероятно нежные, впутались в волосы Эльвиры, массируя кожу головы, виски, мочки ушей. Каждое движение было выверенным, ласковым, на грани интимности. Эльвира закрыла глаза, её голова сама откинулась назад, обнажая горло. Она слышала лишь плеск воды, тяжёлое дыхание и тихий, одобрительный вздох служанки. Тем временем русая служанка ухаживала за Лирой. Та стояла, опершись руками о влажную стену, спиной к комнате. Служанка, стоя на коленях сзади, начала с её ног. Она взяла губку из мягчайшей морской люфы, намылила её ароматным мылом с запахом мёда и миндаля и повела ею от щиколоток Лиры вверх, по икрам, к задней поверхности бёдер. Движения были плавными, покрывающими всю кожу, задерживающимися в подколенных впадинах, на внутренней стороне бёдер, совсем близко к тому месту, где сходились её смуглые ягодицы. Лира вздрогнула, когда губка скользнула по самой чувствительной коже. Это было не просто мытьё — это было исследование, ласка. Служанка сполоснула её чистой водой, и капли заструились по ягодичным мышцам, задерживаясь в глубокой межъягодичной ложбинке. Затем их поменяли. Эльвира легла на живот на широкую, покрытую простынёй лавку для массажа. Темноволосая служанка вылила на её спину струю тёплого масла — смеси жожоба, иланг-иланга и сандала. Масло растеклось по её коже, заставив её блестеть в свечах, как мраморная статуя. Ладони служанки легли на её лопатки и начали двигаться. Это был уже не массаж усталости, а массаж пробуждения. Крепкие, умелые пальцы разминали мышцы, но затем скользили по бокам, чуть касаясь нижних рёбер, спускались к узкой талии, ласкали изгибы ягодиц. Каждое движение было медленным, чувственным, задерживающимся. Пальцы служанки порой касались стыка ягодиц, проводя по ложбинке лёгким, едва уловимым движением, от которого по спине Эльвиры пробегала дрожь. Эльвира, её лицо уткнутое в сложенные руки, подавила стон. Она чувствовала, как её тело, так долго бывшее инструментом выживания, начинает пробуждаться для иного. Лира же сидела на краю купели, а русая служанка, стоя перед ней на коленях, мыла её грудь. Это было действо, полное эротизма. Служанка нанесла пену на свои ладони и начала круговыми движениями намыливать небольшие, но упругие груди Лиры, её пальцы снова и снова проводили по тёмным, уже набухшим от тепла и прикосновений соскам. Она не избегала их, а, казалось, специально задерживалась, слегка пощипывая, растирая подушечками пальцев. Лира закусила губу, её дыхание участилось. Взгляд служанки был прикован к её лицу, читая каждую реакцию. Затем она спустилась ниже, скользнула намыленными руками по животу Лиры, к самой линии её лобка. Она мыла смуглую кожу живота, кругами вокруг пупка, а её большие пальцы зацеплялись за верхний край лобковых волос, коротких и курчавых. Лира непроизвольно раздвинула ноги шире, предоставляя доступ. Служанка улыбнулась и, промыв её, мягко помогла ей лечь на спину на другую лавку. Теперь обе девушки лежали на спинах, их тела, покрытые блестящей плёнкой масла и воды, были полностью открыты. Служанки обменялись взглядом. Наступил следующий этап. Тёмноволосая служанка опустилась между ног Эльвиры. Она взяла ещё масла и начала наносить его на внутреннюю поверхность её бёдер. Её движения были бесконечно медленными, ласкающими. Пальцы скользили всё ближе и ближе к центру. Эльвира лежала с закрытыми глазами, её грудь высоко вздымалась. Она чувствовала, как воздух, пар и эти прикосновения пробуждают в ней глухое, тёплое желание, которое было заглушено походом. Когда пальцы служанки, наконец, коснулись внешних складок её вульвы, Эльвира вздрогнула всем телом. Её половые губы, бледно-розовые и тонкие, были уже влажными не только от воды. Служанка мягко раздвинула их одним пальцем, открывая более тёмный, нежный розовый внутренний слой и крошечный, выступающий бугорок клитора. Она не стала сразу прикасаться к нему. Она лишь водила пальцами вокруг, смазывая маслом, лаская, готовя. В то же время русая служанка делала то же самое с Лирой. Но её подход был иным — более прямым, уверенным. Она, стоя на коленях, раздвинула смуглые бёдра Лиры ещё шире и, насмотревшись на её тёмную, пушистую вульву с полными, тёмно-розовыми губами, сразу положила ладонь ей на лобок. Лёгкое давление, круговое движение. Лира застонала громко, её руки вцепились в края лавки. Пальцы служанки скользнули ниже, найдя щель, и начали мягко, но настойчиво двигаться вдоль неё, собирая естественную влагу, которая выступила в изобилии. — Расслабьтесь, — прошептала темноволосая, глядя на лицо Эльвиры. — Вы заслужили это наслаждение. И её палец, наконец, коснулся клитора Эльвиры. Лёгкое, вибрирующее прикосновение. Эльвира ахнула. Это было как удар тока, но тёплый, разливающийся по всему низу живота. Служанка продолжила, задавая ритм — круги, затем лёгкие постукивания, затем снова круги. Другой её рука ласкала внутреннюю поверхность бедра, а иногда скользила ниже, к входу во влагалище, погружая кончик пальца всего на сантиметр внутрь, чувствуя, как мышцы там судорожно сжимаются. У Лиры дело продвигалось быстрее. Русая служанка, видя её готовность, ввела два пальца внутрь её влагалища. Лира выгнулась дугой, её крик был хриплым и сдавленным. Пальцы двигались внутри неё с глубокими, медленными толчками, в то время как большой палец служанки тер её клитор быстрыми, отточенными движениями. Лира была на грани, её тело напряглось, ноги задрожали. — Теперь, — тихо сказала темноволосая служанка, наклоняясь ниже к Эльвире, — за отдельную благодарность… мы можем подарить ещё больше. И прежде чем Эльвира успела что-то понять, она почувствовала на своей самой интимной точке не пальцы, а нечто тёплое, влажное и невероятно мягкое. Язык. Служанка опустила голову и начала ласкать её клитор губами и языком. Ощущение было столь интенсивным, столь неожиданным и мастерским, что Эльвира вскрикнула, её бёдра сами поднялись навстречу. Язык скользил, кружился, сосал, находил каждую чувствительную точку. Вторая служанка, увидев это, улыбнулась и, не вынимая пальцев из Лиры, тоже наклонилась и повторила приём. Комната наполнилась звуками: тяжёлое, прерывистое дыхание, влажные причмокивания, сдавленные стоны. Эльвира, никогда не испытывавшая ничего подобного, была сметена волной ощущений. Каждый нерв в её теле был натянут как струна. Язык служанки довёл её до края, а затем один из её пальцев, скользнув внутрь, мягко, но глубоко, стал последним толчком. Оргазм накрыл Эльвиру внезапно, сокрушительно. Это была не волна, а взрыв внутри неё. Её тело затряслось, из горла вырвался долгий, вибрирующий стон, а её киска сжалась в серии мощных, сладких спазмов вокруг пальца служанки, из неё брызнули струйки сока. Лира, увидев и почувствовав это, не выдержала и сама. Язык служанки на её клиторе и пальцы, яростно двигающиеся внутри, довели её до пика. Её оргазм был более грубым, яростным. Она закричала, её смуглое тело выгнулось, оторвавшись от лавки, а её внутренности, залитые соком, судорожно сжались. Они лежали, обессиленные, их тела сияли маслом, потом и влагой удовольствия. Служанки мягко вытерли их тёплыми, влажными полотенцами, а затем помогли подняться и повели к купели. Вода обняла их горячим, очищающим объятием. Они сидели напротив друг друга, разделённые паром и лепестками, их ноги касались под водой. Никто не говорил. В их глазах читалось взаимное понимание, смущение и глубокая, животная благодарность. Они были чисты не только снаружи. Напряжение, страх, грязь — всё это было смыто. Осталась лишь приятная, пульсирующая пустота и память о мастерских руках и языках, подаривших забвение. На следующее утро за завтраком в общей зале трактира Мирина, её каменное лицо непроницаемо, объявила: — Мне требуется время. Для познания камня и металла. Я выхожу из отряда. Никто не удивился. Големы жили по своим циклам. Эльвира и Лира кивнули. — Нам нужна новая магия, — сказала Лира, оглядывая зал, полный искателей приключений. — Есть кто с магией? — крикнула Эльвира, и её эльфийский голос прорезал утренний гул. И тогда от стойки у бара отделилась фигура. Все мужчины в радиусе пяти столов как один сглотнули. Это была девушка лет двадцати трёх, и она была ходячим воплощением не скрываемого, а выставленного напоказ очарования. Её фигура была классическими «песочными часами», но часы эти отлиты из самой сладкой помадки: узкая, почти невероятная талия резко переходила в округлые, пышные бёдра и не менее щедрую, тугую грудь, которая угрожающе колебалась под тонкой тканью её короткого фиолетового платья. Платье заканчивалось высоко на бёдрах, открывая длинные ноги в таких же фиолетовых чулках до середины бедра, подчёркивающих каждый мускул икр и округлость бёдер. На её пепельных, вьющихся волосах красовалась широкополоя, слегка надетая набок шляпа волшебника. В руке она с непринуждённой грацией несла длинный, изящный посох из тёмного дерева с сияющим фиолетовым кристаллом на набалдашнике. Она подошла, и её походка была медленным, покачивающимся заклинанием, от которого у мужчин темнело в глазах. — Клея, — представилась она, и её голос был немного хрипловатым, бархатистым, как хороший коньяк. — Маг эфирных искусств и спонтанных решений. Слышала, вы ищете компанию. Эльвира оценила её взглядом, отбросив первый порыв ревности к такой откровенной сексуальности. В её глазах светился ум и уверенность. — Покажи, что умеешь, — сказала Лира с вызовом. Клея улыбнулась, тронула кристалл на посохе, и между её пальцами вспыхнуло и зависло маленькое, идеальное созвездие из фиолетовых искр, которое затем сложилось в миниатюрного дракончика, облетело вокруг их стола и рассыпалось в прах. Магия была чистой, контролируемой и эффектной. — Довольно, — кивнула Эльвира. — Добро пожаловать. Новый отряд — Эльвира, Лира и Клея — отправился в Гильдию изучать доски заданий. Их взгляд почти сразу привлекла плотная бумага с печатью Магического Университета. «Требуются опытные лица для отлова „Эфирных Сквозняков“ (сиреневых, подвиж) в Роще Шепчущих Камней. Существа неуловимы, требуются нестандартные методы поимки. Оплата — по результату, щедрая. Контактное лицо: Декан Моргана, Университет.» — Нестандартные методы… — протянула Клея, и в её бархатном голосе зазвучал интерес. — Звучит интригующе. Моя магия хорошо работает с эфирными сущностями. — У нас есть опыт с… неожиданными подходами, — сухо заметила Лира, вспоминая баню и гоблинов. — Значит, решено, — заключила Эльвира. — Завтра на рассвете — в Рощу. Сегодня — отдых и припасы. Они вышли из Гильдии в полуденное солнце, новое трио, ещё пахнущее банным паром и дорогими духами Клеи. Город кипел вокруг, но их мысли были уже там, в Роще Шепчущих Камней, где в сумраке между деревьев клубилось нечто сиреневое, ждущее своей нестандартной поимки. Экзотический вечер. Выбор «Сады Изабеллы» пахли иначе, чем весь остальной город. Здесь воздух был густым коктейлем из дорогих благовоний — сандала, пачули, жасмина — томной музыки лютни и чего-то неуловимого, сладкого и возбуждающего. Свет приглушённых ламп падал из цветных витражей, окрашивая залу в тёплые, интимные тона. Здесь не было крикливой вульгарности, лишь изысканный, дорогой разврат. Мамзель, женщина в годах с лицом умудрённой соблазнами императрицы, провела троицу в зал для выбора. Девицы не толпились, а сидели или стояли в нишах и на низких диванах, позволяя себя рассматривать. Это был живой каталог рас и типажей. Горн, его гномья натура ценящая основательность, прошёл мимо воздушных эльфиек и людей без особого интереса. Его взгляд зацепился за фигуру в дальнем углу. Девушка-дварфийка. Невысокая, почти его роста, но сложенная… солидно. Каштановая коса толщиной в его запястье лежала на могучем плече. Её лицо с широкими скулами и карими глазами было миловидным и умным, россыпь веснушек украшала смуглую кожу. Но Горна интересовало иное. Её тело, обтянутое дорогим бордовым бархатом корсета, было крепостью: широкая грудная клетка, переходящая в пышную, тяжёлую грудь, которую корсет лишь подчёркивал; мощные, как у кузнеца, руки; и бёдра — широкие, сильные, обещающие невероятную устойчивость. Она сидела, широко расставив ноги в практичных, но изящных кожаных штанах, и с интересом смотрела на него. Её имя было Шейла. В нём Горн увидел не утончённую игрушку, а равного партнёра, выкованного из той же прочной породы. Он кивнул ей, и она в ответ улыбнулась, обнажив ровные, крепкие зубы. Бренд искал остроты. Его взгляд, привыкший оценивать угрозы и стоимость, скользнул по ряду и остановился на существе, чья поза дышала ленивой, хищной грацией. Кошкодемонша. Длинные иссиня-чёрные волосы, два острых кончика ушей, торчащих из них, и длинный, чёрный, с белым кончиком хвост, плавно извивавшийся по полу. Её глаза, золотисто-жёлтые, с вертикальными зрачками, смотрели на него с любопытством большой кошки. Тело её, облачённое в обтягивающий чёрный комбинезон с глубоким вырезом и прорезями на боках, было длинным, гибким, мускулистым. Узкая талия, небольшая, но упругая грудь, длинные ноги, которые, как он представлял, могли обвить его с невероятной силой. Её звали Миа. В ней Бренд увидел вызов, дикость, которую хотелось приручить, хотя бы на час. Он бросил на неё оценивающий взгляд и щёлкнул пальцами, подзывая. Она лениво приподнялась и подошла, её движения были бесшумными, текучими. Сайлас, всё ещё находящийся под впечатлением от водяного духа и общей атмосферы магии, искал нечто… эфирное. Его выбор пал на полуэльфийку. Она казалась сотканной из лунного света и тумана. Очень длинные, серебристо-белые волосы, большие, чуть раскосые глаза цвета морской волны, в которых, казалось, плавали древние тайны. Её черты были утончёнными до болезненности. Лёгкое, полупрозрачное платье цвета морской пены лишь намекало на тело под ним: длинное, гибкое, с хрупкими ключицами, маленькой, высокой грудью и узкими бёдрами. Она не смотрела на него, а рассматривала магический шар в своих руках, из которого струился мягкий свет. Её звали Люсиэль. В ней Сайлас видел не просто женщину, а проводника в иные миры, существо, связанное с маной и тишиной. Он подошёл и заговорил с ней о природе света в шаре. Она подняла на него глаза, и в них вспыхнул интерес. Их проводили в отдельные покои. Горн и Шейла. Крепость и кузнец. Её комната напоминала уютную, богато обставленную пещеру: каменные стены, ковры, низкая, широкая кровать из тёмного дуба. Шейла скинула корсет одним уверенным движением. Её грудь, полная, тяжёлая, с широкими ареолами цвета тёмного шоколата и крупными, тёмными сосками, выпрямилась, слегка колыхаясь. Горн, не церемонясь, снял свою кольчугу. Они стояли друг перед другом, два крепких, приземистых существа, и изучали друг друга без стыда. — Массаж после дороги? — предложила она, и в её голосе звучала практичная забота. — Я знаю, где у гнома скапливается усталость. Он кивнул. Она велела ему лечь на живот на кровать. Её руки, сильные, с короткими пальцами и мозолистыми ладонями, оказались волшебными. Она нашла каждый зажим, каждый каменный узел в его мышцах, разминая их с такой силой, что у него потемнело в глазах от смеси боли и наслаждения. Она работала молча, сосредоточенно, как мастер над заготовкой. Потом её руки спустились ниже, к его ягодицам, массируя мощные мышцы, а затем — к бёдрам. Он почувствовал, как его член, прижатый к матрасу, начал наливаться тяжестью. — Переворачивайся, — сказала она просто. Он перевернулся. Его член стоял колом, толстый и прямой. Шейла окинула его оценивающим взглядом, кивнула, как бы одобряя качество материала. Затем она, стоя на коленях между его ног, наклонилась. Но не для миньета. Она взяла его член в свою сильную ладонь и начала дрочить его неторопливо, мощно, изучая реакцию. Её большой палец натирал головку, собирая каплю смазки. Всё это время она смотрела ему в глаза, и в её взгляде было знание ремесла. — Теперь моя очередь, — сказал Горн, садясь. Он потянул её к себе, заставив встать на колени на кровать, спиной к нему. Его руки обхватили её могучие бёдра. Её ягодицы были совершенными — круглыми, упругими, с гладкой, смуглой кожей. Межъягодичная складка была глубокой и чистой. Он притянул её к своему лицу. Запах был чистым, пряным, с оттенком дорогого мыла и её собственного, тёплого аромата. Он провёл языком по всей длине её ложбинки, от копчика вниз, к её сокровенной части. Она вздрогнула и испустила тихий, глубокий стон. Её вульва, когда он до неё добрался, была пышной, как и всё её тело. Густые, тёмные, аккуратные волосы обрамляли полные, мясистые, тёмно-розовые половые губы. Он раздвинул их языком, найдя маленькое, тугой отверстие её ануса выше и сочную, уже влажную щель её влагалища ниже. Он ласкал её языком, чувствуя, как она постепенно размякает, раскрывается, как спелый плод. Её соки текли по его подбородку. Когда она застонала, опершись руками о спинку кровати и широко расставив ноги, он понял, что время пришло. Он направил свой член к её входу. Проникновение было не лёгким — она была туга, несмотря на возбуждение. Но он входил медленно, неумолимо, чувствуя, как каждое кольцо её влагалища сжимается на нём, принимая его. Когда он вошёл полностью, они оба замерли. Ощущение полной, тесной заполненности было невероятным. Затем он начал двигаться. Каждый толчок заставлял её ягодицы хлопать о его бёдра с глухим, сочным звуком. Он держался за её широкие бока, контролируя ритм. Она отвечала ему, двигаясь навстречу, её мышцы внутри сжимали его с такой силой, будто хотели выжать из него всё. Это был поединок выносливости, и оба наслаждались им. Горн кончил с тихим, громовым рычанием, вдавливая себя в неё до предела, и почувствовал, как её внутренности в ответ сжались в серии мощных, волнующих спазмов. Она кончила молча, лишь её спину пронзила судорога. Бренд и Миа. Игра хищников. Комната Миа была другой: много зеркал, шелков, возвышений и низких лежанок. Она, как только дверь закрылась, скинула комбинезон одним змеиным движением. Её тело было длинным, изящным, мускулистым. Кожа — бледная, с золотистым подтоном, покрытая едва заметным, бархатистым пушком. Её груди были небольшими, с острыми, розовыми сосками, но её прелесть была в чём-то ином — в безупречных линиях, в гибкости. Её хвост плавно вилял. — Поймай, — прошептала она и, как кошка, запрыгнула на широкий подоконник, присев на корточки. Бренд ухмыльнулся. Он сбросил одежду и подошёл. Она не далась сразу. Она уворачивалась от его рук с кошачьей грацией, скользя по мебели, её хвост щекотал его ноги, а лёгкие царапины её подушечек (когти были убраны) бежали по его спине. Это возбуждало его невероятно. Наконец, он поймал её, прижав к зеркалу. Она выгнулась, обнажая длинную шею, и издала тихое, довольное мурлыканье. Он стоял сзади, его член упирался в её узкую поясницу. Одной рукой он оттянул её назад за волосы, заставив смотреть на их отражение, другой нащупал между её ног. Она была абсолютно гладкой, выбритой. Её вульва была аккуратной, с тонкими, нежно-розовыми губами, уже влажными. Он провёл головкой члена вдоль её щели, собирая смазку, а затем надавил на её крошечное, тугой отверстие ануса. — Не туда, — прошептала она, но в её голосе был вызов. — А я хочу туда, — грубо сказал Бренд. Он плюнул себе на пальцы, смазал её анус и свой член и, всё ещё глядя в зеркало на её лицо, начал входить. Она вскрикнула, её тело напряглось, но не сопротивлялось. Он входил медленно, чувствуя невероятную, обжигающую тесноту. Её анус сжимался вокруг него, как бархатная петля. Когда он вошёл полностью, они оба замерли, глядя друг на друга в отражении. Потом он начал двигаться. Каждый толчок был глубоким, медленным. Она мурлыкала и стонала, её хвост обвился вокруг его ноги. Он видел, как её груди колеблются в такт его движениям, как её лицо искажается смесью боли и наслаждения. Он трахал её перед зеркалом, наслаждаясь зрелищем, чувствуя себя хозяином этой дикой, гибкой твари. Кончил он, резко вгоняя в неё последний раз и изливаясь глубоко внутри, в её задний проход. Она, в ответ, содрогнулась в беззвучном оргазме, её внутренности сжали его уходящий член. Потом она обернулась и, уже на полу, взяла его в рот, чтобы довести до твёрдости снова, её язык был невероятно ловким и быстрым. Во второй раз он взял её по-другому — положил на спину, закинул её длинные ноги себе на плечи и вошёл в её влагалище. Оно было таким же тугим, но иным — влажным, горячим, пульсирующим. Он долбил её быстро, яростно, а она царапала ему спину уже выпущенными, острыми, как иголки, коготками, и её мурлыканье превращалось в рык. Их второй акт был коротким, взрывным и оставил на его спине кровавые дорожки, которые он носил бы как трофеи. Сайлас и Люсиэль. Заклинание из плоти. Её комната была похожа на келью аристократичной волшебницы: книги, кристаллы, аромат сушёных трав. Люсиэль подошла к нему и, не говоря ни слова, коснулась его лба. Лёгкая, прохладная волна энергии пробежала по его коже, смывая остатки усталости, обостряя каждое ощущение. — Чтобы ты чувствовал… всё, — прошептала она своим серебристым голосом. Она раздела его сама, медленно, как разворачивая драгоценный свиток. Потом скинула своё платье. Её тело было хрупким, как у фарфоровой статуэтки: ключицы, выступающие над плоской грудью с маленькими, бледно-розовыми, будто нарисованными сосками; рёбра, проступающие под тонкой кожей; впалый живот; и узкие, почти мальчишеские бёдра. Но в этой хрупкости была своя, сокрушительная красота. Её лобок был гладким, без единого волоска, а вульва — миниатюрным произведением искусства: маленькие, бледно-розовые, плотно сомкнутые губы, образующие тонкую, прямую линию. Всё выглядело невинно и чисто. Она уложила его на спину и начала свои ласки. Её прикосновения были невесомыми, как паутина. Она целовала его веки, губы, соски, спускаясь ниже. Её длинные серебристые волосы скользили по его животу, вызывая мурашки. Когда она взяла его член в рот, это было не жадно, а с чувством глубокого исследования. Её язык скользил по венам, изучал форму головки, играл с уздечкой. Она смотрела на него снизу вверх, и в её глазах светилось знание какого-то древнего ритуала. Потом она пристроилась сверху, оседлав его. Но не сразу насадилась. Она терлась о его член своей маленькой, сухой щёлкой, как бы заряжая его своей энергией. Он чувствовал лёгкие вибрации — её личную, тихую магию. Потом она взяла его член рукой, направила к своему входу и начала опускаться. Миллиметр за миллиметром. Он чувствовал каждую складочку, каждое крошечное сопротивление её невероятно тугого, девственного (или казавшегося таковым) влагалища. Было тесно, горячо, невероятно. Когда она приняла его полностью, она замерла, закрыв глаза, как бы медитируя. Потом начала двигаться — не вверх-вниз, а кругами, мелко, вибрируя мышцами внутри так, что у него перехватывало дыхание. Она контролировала всё. Иногда она наклонялась и шептала ему на ухо слова на древнем языке, и от этого его оргазм приближался быстрее. Он кончил в неё тихо, с глубоким стоном, чувствуя, как его сперма заполняет эту хрупкую, магическую плоть. Она, почувствовав это, улыбнулась своей таинственной улыбкой и, не переставая двигаться, довела себя до тихого, содрогающего оргазма, её тело изогнулось, как лук. Позже, уже ближе к рассвету, они вышли в общий зал — усталые, пахнущие чужими телами и дорогими маслами. Горн выглядел довольным, как после хорошей работы у наковальни. Бренд нёс на спине следы когтей с гордостью. Сайлас был задумчив и молчалив, его разум ещё был в мире иллюзий и тонких вибраций. Они молча выпили по кружке крепкого гномьего эля, кивнули друг другу и вывалились на пустынные улицы, где уже серело небо. Завтра — в Рощу. А сегодня… сегодня они нашли своё, каждый — своё, отдохновение… – – – История пяти городских служений брата Монея. В городе, над которым возвышался шпиль Магической Академии (ну или Университета, как любили говорить маги) пыль дорог сменилась звонкой брусчаткой, а запах полей — терпким ароматом улиц: жареного мяса, человеческого пота, дубильной коры и восточных благовоний. Брат Моней пробирался через людской водоворот, его посох отстукивал по камням. Городская суета не отменяла служения, и он чувствовал, как в этой каменной утробе зреют иные, более искусные, плоды. История первая: Балкон на Площади Ткачей Первый раз случился у самой площади, где улица делала крутой поворот. Воздух здесь был чище, пахло не навозом, а лавандой и свежим деревом. Его взгляд, скользивший по стенам, зацепился за движение выше. На резном балкончике второго этажа одного из зажиточных домов стояла дама. Не девушка — женщина лет тридцати “с хвостиком”, с осанкой знатной львицы. Её волосы цвета воронова крыла были убраны сложной причёской, открывающей гордую шею. Платье — из дорогой, но лёгкой синей ткани — подчёркивало высокую грудь и тонкую талию. Она задумчиво смотрела вдаль, но одной рукой лениво обмахивалась веером. Моней замедлил шаг. Его одеяние цвета дорожной пыли делало его невидимым для таких, как она. Он укрылся в глубокой нише портала напротив. Она что-то увидела в толпе, улыбнулась и повернулась, облокотившись спиной на перила, спиной к улице. И в этот момент он увидел. Балкон был выше уровня его глаз. Когда она оперлась, сильная линия её спины прогнулась, а платье, подтянутое, обрисовало две безупречные полусферы её ягодиц. Между ними, в тени складок, на миг мелькнула глубокая, манящая ложбина. Но главное открылось, когда она, словно устав стоять, сменила позу. Она повернулась боком, прислонившись к косяку двери, и её взгляд, скользнув по толпе, на секунду встретился с его пристальным взором, застывшим в тени. Не испуг, не гнев мелькнул в её глазах. Напротив, в них плеснул огонёк — дерзкий, игривый, понимающий. Её губы тронула едва уловимая, знающая улыбка. Вот он, снова. Бродячий жрец, застывший в тени, как воробей на жердочке. И глаза… Боги, какие глаза. Не похотливые, а благоговейные, голодные до красоты, как у художника перед чистым холстом. Это чувство было восхитительно новым. Не пошлые домогания скучающих дворян, а чистое, почти ритуальное поклонение её плоти издалека. Её забавляла эта невинная интрига, эта игра с незнакомцем, чьё имя она, возможно, никогда не узнает. Ей захотелось подшутить, подыграть — подарить ему тот самый образ, который он жаждет. Мысль, тёплая и горделивая, скользнула в сознании: А моя дочка Джесс… скоро и она станет таким объектом для чьего-то восторженного взгляда. Из моей девочки вырастает настоящая красавица. Скоро и на неё, на её гладкую, юную кожу, будут так же вдохновенно дрочить эти странные служители забытых богов. Это осознание не тревожило, а пьянило чувством власти — власти красоты, переходящей по наследству. Она почувствовала, как под взглядом жреца её тело будто пробуждается, согревается изнутри. Ей захотелось разжечь этот скрытый огонь, превратить свой балкон в алтарь, а себя — в богиню на один миг. Затем, не сводя с него глаз (хотя она притворялась, что смотрит на площадь), она сделала то, что свело с ума. Она мягко скрестила лодыжки, а затем, медленно, с кошачьей грацией, приподняла на цыпочки сначала одну ногу, потом другую. Это движение заставило её платье — длинное и, казалось бы, скромное — съехать вверх по икрам, открыв сияющую белизной кожу голеней и крепкие икры, обтянутые тончайшими шелковыми чулками. Но это было только начало. Она замерла, чуть приподнявшись, её бёдра оказались в прямой видимости. И тогда она начала. Едва заметное, плавное, чувственное покачивание. Её таз описывал крошечные, но отчётливые круги. Синяя ткань натягивалась на её бёдрах, обрисовывая каждое движение мощных ягодичных мышц. Каждый раз, когда она подавала таз вперёд, ткань в промежности натягивалась, вырисовывая чёткую, сочную вертикальную складку — отчётливый намёк на то, что скрыто. Она качалась так, словно под неё кто-то невидимый вёл размеренный, глубокий толчок. Её рука с веером опустилась, и она слегка прикусила нижнюю губу, глядя прямо на его тень. Моней прилип к стене. Его рука была уже на поясе. Он видел всё. Как при каждом покачивании очертания её половых губ проступали под тканью — полные, мясистые, образующие выпуклый, соблазнительный треугольник. Он представлял, как они должны выглядеть без помехи: гладко выбритый лобок, а на нём — эта спелая, тёмно-розовая щель, сейчас, наверное, уже влажная от её тайной игры и этого публичного, опасного флирта. Он видел, как при движении назад ткань врезается в межъягодичную складку, обрисовывая её на миг во всей красе. Воздух будто сгустился. Его член, раскалённый и твёрдый, уже был в его руке. Он дрочил, не отрывая взгляда от этого балкона, от этого танца-провокации. Она ускорила ритм. Её покачивания стали резче, откровеннее. Она даже слегка развела колени, и Моней на мгновение увидел, как ткань промокает в самом центре, потемнев от влаги. Это был финал. Он застонал, прижавшись лбом к холодному камню, и извергся на булыжник переулка густыми, горячими каплями. На балконе дама, словно почувствовав его разрядку, замерла, выпрямилась, и её улыбка стала торжествующей и нежной. Она кивнула в его сторону, едва заметно, поправила платье и скрылась в дверях, оставив его с пустотой внизу живота и сладкой дрожью в коленях. Первое городское служение было совершено. История вторая: Переулок у Базара Пряностей Второй раз случился в переулке за Базаром Пряностей, где воздух был густ от ароматов кардамона, шафрана и человеческого тела. Здесь правила нужда. Моней свернул, чтобы избежать толпы, и стал свидетелем быстрой, деловой сделки. В тупике, у глухой стены, стояла молодая женщина. Её лицо было миловидным, но уставшим, а глаза — слишком старыми для её лет. Перед ней, широко расставив ноги, стоял коренастый торговец в засаленном фартуке, с довольной, жадной ухмылкой. Они о чём-то быстро договорились. Девушка кивнула и, не целясь, опустилась перед ним на колени на грязный камень. Моней прижался к выступу стены. Его взгляд, как у хищника, высмотрел добычу. Торговец, не теряя времени, одной грубой рукой собрал складки её простой, выцветшей юбки и задрал её к самой пояснице. Открылось её нижнее бельё — поношенные, но чистые холщовые панталоны. Торговец фыркнул и рванул их вниз до колен, а затем и вовсе стянул. Теперь её задница была обнажена для мира, и для Монея. Она была молодой, с упругой, смуглой кожей, усыпанной мелкими золотистыми родинками. Ягодицы — не пышные, а крепкие, округлые, с ямочками у основания. В центре, как ось этого мироздания, покоилась глубокая межъягодичная ложбина, чистая и тёмная. А в самой её сокровенной глубине, под лёгкой тенью, Моней разглядел крошечное, тёмно-коричневое, морщинистое колечко её ануса. Ниже, между приоткрытых от позы бёдер, виднелись её половые губы — пухлые, тёмно-розовые, слегка отвисшие от частого использования, но от этого не менее сочные. Они были влажными, блестели в тусклом свете переулка. Девушка уже взяла в рот толстый, неопрятный член торговца, но её глаза, пустые и отстранённые, смотрели куда-то в стену. И вдруг её взгляд встретился с глазами Монея. В них не было ни стыда, ни вызова. Был лишь холодный, профессиональный расчёт. Она поняла, что есть ещё один зритель, и её работа заключалась не только в том, чтобы обслужить одного, но и чтобы возбудить другого — на расстоянии. Пока её голова двигалась в мерном ритме, она изменила позу. Она чуть сильнее прогнула спину, выгнув свои ягодицы ещё выше, ещё откровеннее. Затем она медленно, демонстративно раздвинула колени шире. Этот простой жест раскрыл её полностью. Теперь Моней видел не только анус, но и всю её вульву в ракурсе снизу. Большие губы разошлись, обнажив более тёмные, влажные малые губы и сам вход во влагалище — маленькое, подрагивающее, тёмно-розовое отверстие, из которого сочилась смазка. Она даже слегка покачала бёдрами из стороны в сторону, заставляя свою плоть колыхаться, а свет играть на влажной коже. Торговец, увлечённый своим удовольствием, лишь радостно хихикнул, увидев эту игру, и шлёпнул её по ягодице, отчего они задрожали аппетитной дрожью. Для Монея этого было достаточно. Его рука вновь заработала. Он дрочил, глядя на эту выставленную напоказ, использованную, но всё ещё безумно возбуждающую плоть. Он представлял, как было бы войти в неё сзади, чувствуя сопротивление этого тугого ануса или влажную теплоту её вагины, глядя, как его член исчезает между этих смуглых, упругих ягодиц. Когда торговец с хриплым криком кончил ей в рот, Моней тоже излил своё семя на стену переулка, глядя, как она, не торопясь, вытирает губы и поднимает свои панталоны, ловя брошенную торговцем монету. Второй акт был грубее, грязнее, но закон не запрещал служение даже падшим плодам. История третья: Прачка у городского рва Третья встреча была утилитарной и оттого не менее яркой. На каменной набережной городского рва, где вода была серой и медленной, прачки полоскали бельё. Одна из них, женщина лет сорока с сильными руками и усталым, но добрым лицом, заметила стоящего в отдалении Монея. Она выпрямилась, поставив руки на бока, и что-то крикнула подруге. Та засмеялась. Женщина отошла от своих корзин, подошла к самому краю набережной, где в землю был врыт толстый деревянный столб для привязи лодок. Она оглянулась — других мужчин не было. Затем, глядя прямо на Монея, она повернулась к столбу спиной, широко расставила ноги, наклонилась вперёд и обхватила его руками, как бы собираясь толкнуть. Её юбка из грубой ткани задралась, и под ней не оказалось ничего. Солнце падало прямо на её оголённый низ. Её тело было зрелым, пышным, с мощными бёдрами и полными, тяжёлыми ягодицами, побелевшими от долгого отсутствия солнца. Но самое поразительное было между ног. Её лобок был густо покрыт тёмными, курчавыми волосами, но в центре этого треугольника кожа была гладкой, выбритой. И на этом фоне её вульва была подобна спелому, перезрелому инжиру. Большие половые губы, длинные, мясистые, тёмно-бордового цвета, отвисали, открывая взору всё внутреннее устройство. Малые губы, такие же длинные, сморщенные и тёмно-лиловые, выступали наружу, обрамляя широкий, блестящий от влаги вход во влагалище. Глубже, почти у самого ануса, кожа была испещрена тонкими, серебристыми полосками — следами былых родов. Сам анус, тёмный и слегка растянутый, выглядывал из глубины межъягодичной складки. Она не просто стояла. Она начала имитировать работу — ритмично раскачиваться вперёд и назад, будто толкая столб. С каждым движением «вперёд» её половые губы растягивались, обнажая ещё больше влажной, розовой внутренности. С каждым движением «назад» они смыкались, а ягодицы сжимались, обрисовывая анус. Это был танец труда и плодородия, откровенный до неприличия. Она смотрела на него через плечо, и на её лице была не улыбка соблазнительницы, а скорее гордое, почти дерзкое выражение женщины, демонстрирующей свою силу и свою сущность. «Вот я какая, — словно говорил её взгляд. — Вот откуда жизнь идёт. Любуйся, служитель». Моней служил. Его рука двигалась в такт её раскачиваниям. Его возбуждала не утончённая красота, а эта мощная, жизненная, почти первобытная откровенность. Когда она, наконец, замерла, тяжело дыша и вытирая пот со лба, он кончил, и его семя брызнуло в мутную воду рва, смешиваясь с отражениями. Она кивнула ему, как равному, поправила юбку и вернулась к корзинам. История четвёртая: Танцовщица на постоялом дворе Вечер застал его на постоялом дворе «У Спящего Вепря». Из открытых дверей таверны лилась музыка и пьяный гул. Моней присел на скамью в тёмном углу двора, собираясь с мыслями. И тут из дверей вышла она — одна из танцовщиц, воздушная и гибкая, с браслетами на лодыжках. Её костюм состоял из прозрачных шарфов и короткой юбки, расшитой блёстками. Увидев одинокую фигуру в одеянии, она не ушла, а, улыбнувшись, подошла к колодцу в центре двора. Она знала своё дело. Присев на краешек колодца, она закинула одну ногу на каменный бортик, будто чтобы поправить браслет. Этот жест задрал её юбку до самого паха. Свет из окон таверны падал прямо на неё. Её ноги были гладкими, длинными, а между ними… Лобок был выбрит идеально, кожа сияла, как шёлк. Её вульва была маленькой, аккуратной, с нежно-розовыми, почти детскими большими губами, плотно сомкнутыми. Всё выглядело невинно, но ракурс был убийственным — он видел всё, вплоть до тончайшей линии, где сходились её половые губы, и крошечного бугорка клитора. Затем она сменила ногу, открыв взору другую сторону. Играя, она взяла кувшин, зачерпнула воды и медленно, чувственно, стала поливать себе на ноги, на бёдра. Струйка воды потекла по внутренней поверхности бедра, прямо к её промежности. Она вздрогнула от прохлады и засмеялась тихим, серебристым смехом. Влага сделала её кожу ещё более сияющей, а тонкая ткань панталон (если они вообще были) на мгновение прилипла, обрисовав уже не просто контуры, а каждую складочку, каждую выпуклость. Моней видел, как от холода её маленькие губы сжались, а сосочки на груди, выступающие сквозь шарф, затвердели. Она не торопилась. Она поливала себя снова и снова, ловя его взгляд и дразня его. Она даже наклонилась, чтобы окунуть в воду кончик шарфа, и в этой позе её юбка сползла ещё выше, открыв нижнюю часть ягодиц и намёк на межъягодичную ложбину. Это была искусная, театральная демонстрация. Она продавала не тело прямо, а его образ, его обещание. И Моней купил это обещание, заплатив спермой, извергнутой в темноту двора, пока она, закончив своё омовение, встряхнулась, как птица, и скрылась обратно в шум таверны, оставив после себя лишь влажный след и запах дешёвых духов. История пятая: Кузнечиха у открытой кузницы Последнее, пятое служение выпало на окраине, у открытой кузницы, где днём и ночью стучали молоты. Моней проходил мимо поздно вечером, когда основной огонь уже потух, но жар ещё стоял в воздухе. В открытых дверях стояла хозяйка — женщина-кузнец, что было редкостью. Она была рослой, мощной, с руками, покрытыми узорами из сажи и загара. На ней был только кожаный фартук и просторная рубаха, расстёгнутая на потной, мощной груди. Увидев жреца, она не смутилась. Напротив, её глаза блеснули. «Эй, брат! — крикнула она хриплым, но звучным голосом. — Жарко? Показать, как огонь в горне раздувают?» Не дожидаясь ответа, она повернулась к наковальне, положила на неё руки и широко, очень широко расставила ноги. Кожаный фартук, короткий спереди, почти ничего не скрывал сзади. Она наклонилась, и Монею открылся вид, от которого перехватило дыхание. Её ягодицы, сильные, как у лучшего скакуна, были обнажены. Кожа на них была смуглой, упругой, испачканной сажей в самых неожиданных местах. Межъягодичная складка была глубокой, чистой, а в её основании чётко виднелся её анус — маленький, тёмный, плотно сомкнутый, окружённый розоватой кожей. Но это было не всё. Из-за широкой постановки ног и наклона была видна и её вульва, видная сзади между бёдер. Лобок был покрыт густыми, тёмными волосами, но большие половые губы, полные и тёмно-красные, были хорошо видны. Они были слегка приоткрыты, и между них Моней разглядел влажный блеск. «Вот так угли разгребают!» — крикнула она и сделала несколько мощных, толкающих движений бёдрами вперёд, имитируя работу мехами. Её ягодицы и мышцы бёдер играли при каждом движении, а её половая щель то приоткрывалась, то смыкалась. Жар от горна, её собственный запах пота, металла и кожи, её грубая, не скрывающая ничего сила — всё это смешалось в один возбуждающий коктейль. Она работала для него, эта богиня огня и металла. Она знала, что он смотрит, и вкладывала в каждый толчок не только силу, но и демонстративную откровенность. Когда она наконец выпрямилась, обернулась и увидела его руку, судорожно сжимающую член под одеянием, она удовлетворённо хмыкнула. «Ну что, брат, дух плодородия и в раскалённом железе живёт?» Моней, не в силах вымолвить ни слова, кивнул и кончил, его сперма брызнула на пыльную землю у порога кузницы. Кузнечиха улыбнулась, широко и открыто, вытерла лицо рукавом и махнула ему: «Заходи, как мимо пойдёшь. Охладиться». Она была последним, самым мощным аккордом этого городского дня, доказав, что священное семя может излиться на что угодно — на балконную резьбу, на грязь переулка, в воду рва, в темноту двора и на раскалённую землю у горна. Эксперимент Азы Огонь в камине её покоев танцевал живыми, жадными языками, отбрасывая на стены стонущие тени. Аза, облачённая в короткий шёлковый халат цвета старого вина, который лишь на мгновение прикрывал её бёдра при каждом движении, сидела в глубоком кресле. Тепло ласкало её обнажённые ноги, и это тепло… оно будило странное эхо. Не в памяти — память у суккубов надёжна, — а в самой глубине её сущности, в пласте ощущений, прочно забытых за столетия службы. Она закрыла глаза, пытаясь поймать это неуловимое. Внутренним взором она вызвала образ: затемнённая ложа, студент Кайл, его дыхание, сбившееся в такт движениям его руки. И самое главное — его взгляд. Жаждущий, сфокусированный, почти животный в своём обожании. Он пожирал её иллюзию, а через неё — и её саму, и от этой направленной, концентрированной страсти… что-то дрогнуло. Что-то, что не было простым поглощением энергии, привычным кайфом от процесса. Это было иначе. Как искра, высеченная о камень, мимолётная, но яркая. Она провела длинным острым коготком по стеклу своего бокала, издав тихий, визжащий звук. Посоветоваться с Морганой? Нет. Мысли о таких… личных, сырых ощущениях были слишком уязвимыми даже для её циничного ума. Суккуб должен оставаться контролируемым инструментом, а не объектом для психоанализа. Её ладонь, тёплая и уверенная, легла на собственную грудь под халатом. Пальцы обхватили тяжёлый, упругий сосок, сжали его — обычная стимуляция, знакомая и приятная. Но это было не то. Тот отголосок был связан не с её собственным телом, а с взглядом, направленным на него. С тем, как кто-то другой видел её плоть. Логика её ума, всегда работающая параллельно с потоком чувственности, выстраивала гипотезу: требуется не пассивное воспоминание, а активный эксперимент. Нужен новый объект, новый взгляд, иные условия. Несколько, возможно. Её рот, полный и чувственный, растянулся в едва заметной, заинтересованной улыбке, в то время как вторая рука скользнула по внутренней стороне её бедра, поглаживая гладкую кожу, уже откликающуюся на её мысли теплом. Наука требует жертв. И Аза готова была принести их в избытке. Она встала,подошла к ростовому зеркалу. Царственным движением скинула халат и тряхнув головой, распустила волосы. После этого с удовлетворением осмотрела своё тело, усмехнувшись подстегнула сама себе и щёлкнув пальцами, растаяло в воздухе. А её отражение… она задержалось на пару мгновений глядя ей вслед ещё раз усмехнулось и растаяло, вместе с отражением совсем другой обстановки… Стены мужской общественной бани, сложенные из темного, пористого камня, насквозь пропитались паром, запахом влажного дерева, пота и дёгтя. Слабый, угасающий вечерний свет едва пробивался сквозь маленькие, запотевшие окошки под потолком, тону в густых клубах пара. Воздух был тяжёлым, горячим, им было трудно дышать, но никто здесь не искал лёгкости. В центре зала плескался небольшой круглый бассейн с водой, почти горячей на ощупь, от неё поднимался собственный, дрожащий столб пара. Вдоль стен стояли деревянные лавки и тазы, а в нишах шипели струи магического душа, смывая грязь с уставших тел. Мужчин было человек пятнадцать — молодые подмастерья с мозолистыми руками, усталые торговцы, пара стражников после дежурства. Кто-то сидел в воде, кто-то натирал спину другу, кто-то просто лежал на лавке, закрыв глаза, наслаждаясь покоем. Воздух гудел низкими голосами и плеском воды. И вдруг этот гул стал стихать. Словно кто-то выключил звук. Взгляды, лениво блуждавшие по потолку, начали поворачиваться в одну точку — к резной дубовой двери парилки, откуда валил самый густой пар. Дверь не открылась. Из самого облака, из этой белой, клубящейся стены, просто выступила фигура. Как призрак, материализовавшийся из самой субстанции жара и влаги. Это была женщина. Аза. Она вышла медленно, словно давая глазам привыкнуть к ней, или себе — к их взглядам. Пар струился с её тела, как жидкий шёлк, обрисовывая каждый невероятный изгиб. Она была абсолютно обнажённой. Её огненно-рыжие волосы, обычно уложенные в сложную причёску, сейчас были распущены, тяжёлыми, мокрыми прядями падая на плечи и спину, достигая начала ягодиц. Вода и пар делали её кожу цвета слоновой кои сияющей, глянцевой, будто отполированной изнутри жаром. Капли конденсата скатывались по длинной, лебединой шее, собирались в ямочках её ключиц, стекали по покатому склону её груди. А грудь была… гипнотической. Полная, тяжёлая, идеальной формы, она слегка колыхалась от её ровного дыхания. Тёмно-коралловые, крупные соски были набухшими от перепада температур, твёрдыми и соблазнительно выступающими. Пар скользил по плоскости её живота, плоского, с чётко очерченными мышцами, ведущими взгляд вниз, к самому центру всеобщего внимания. Её лобок, как и у всех в этом мире, был безупречно гладким, и на этой сияющей перламутровой глади покоилась её вульва. Даже в расслабленном состоянии она была ярко выраженной — полные, мясистые, чуть приоткрытые большие губы насыщенного розового цвета, между которыми виднелся влажный, более тёмный проблеск внутренних губ. Пар окутывал эту область лёгкой дымкой, делая её одновременно откровенной и таинственной. Она не делала ничего особенного. Она просто стояла, позволив воде стекать с её тела на тёплый каменный пол. Её поза была на удивление скромной — одна нога слегка согнута в колене, руки опущены вдоль тела, пальцы расслаблены. Она не изгибалась, не улыбалась похабно. Её лицо было спокойным, почти задумчивым, глаза полуприкрыты, будто она сама наслаждалась жаром на своей коже. Но в этой кажущейся скромности была такая концентрированная, животная сексуальность, что от неё перехватывало дыхание. Она была воплощённой плотью, выставленной на всеобщее обозрение без тени стыда или вызова, просто как факт, и этот факт был сокрушительным. Тишина в зале стала абсолютной, нарушаемой лишь тихим шипением пара и бульканьем воды в бассейне. Потом послышался первый сдавленный вздох. Потом ещё один. Мужчины замерли в самых нелепых позах: один застыл с поднятой для мытья спины рукой, другой — полупривстав из бассейна, третий — просто уронил мыло из ослабевших пальцев. Их взгляды, десятки пар глаз, прилипли к ней. Они скользили по её мокрым волосам, задерживались на сосках, на тонкой талии, жадно поглощали вид её бёдер и гладкого лобка. Они видели, как капля воды, родившаяся у её ключицы, медленно, невероятно медленно прокладывает путь между грудями, по животу, и, наконец, теряется в розовой щели её половых губ. Этот простой путь был более эротичным, чем любая откровенная поза. Возбуждение, возникшее в зале, было почти осязаемым. Оно витало в воздухе густым, тёплым облаком, смешиваясь с паром. Члены мужчин, расслабленные жаром, начали откликаться с неумолимой, животной силой. У молодого подмастерья у стены он напрягся мгновенно, выпрямившись в почти болезненном стояке. У стражника в воде он всплыл на поверхность, тёмный и внушительный. Даже у самого уставшего торговца под животом зашевелилось, наливаясь тяжестью. Никто не стыдился, не прикрывался. Их внимание было полностью поглощено этим явлением, этим живым, дышащим идеалом женственности, появившимся из ниоткуда. Аза стояла, принимая этот шквал взглядов, эту молчаливую, всеобщую молитву, обращённую к её плоти. Она чувствовала его — этот коллективный, направленный на неё вулкан желания. И где-то в глубине, под привычным наслаждением от власти, та самая искорка дрогнула сильнее. Экспемент начинался. Аза непринуждённо улыбнулась, уголки её чувственного рта приподнялись в лёгкой, почти извиняющейся усмешке. «Ах, не обращайте внимания, я тут по работе. Мойтесь спокойно, а я тоже… помоюсь». И она пошла. Это была не просто ходьба. Это была демонстрация. Каждый шаг отдавался мягким, влажным шлепком по нагретому камню и заставлял её бёдра совершать плавное, волнообразное движение. Её ягодицы — две безупречные, упругие полусферы, на которых ещё играли блики от воды и пара, — качались в противоположном ритме. Левая вверх — правая вниз, с соблазнительной, размеренной неспешностью. Мышцы на её спине играли под гладкой кожей, а межъягодичная складка то чуть сжималась, то растягивалась, маня взгляд в самую свою таинственную глубину. Она шла к одной из душевых ниш, и её походка была немым, но красноречивым заявлением: скромность — это лишь поза, а плоть её создана для того, чтобы на неё смотрели, ей восхищались, по ней сходили с ума. Мужчины, заворожённые, провожали её взглядами, их челюсти слегка отвисли. Мысль о том, чтобы просто «продолжить мыться», теперь казалась абсурдной, издевательством над собственным естеством. Она вошла в нишу, где струи магического душа падали тёплым дождём, и повернулась к залу спиной. Плечи, спина, талия, и вновь эти гипнотические ягодицы — теперь на них падал свет из ниши, делая каждую каплю, скатывающуюся по ложбинке позвоночника, сверкающим бриллиантом. Она набрала в ладони жидкого мыла с ароматом дорогих цветов, запах которого тут же смешался с запахом пара и пота. И начала. Сначала она подняла руки, чтобы намылить шею и плечи, и это движение заставило лопатки сойтись, а ягодицы ещё сильнее напрячься и выпятиться. Затем её ладони, покрытые блестящей пеной, поползли вниз по спине. Медленно, с чувственным нажимом, она мыла каждую позвонок, каждую мышцу поясницы. Достигнув самого начала ягодиц, её руки разошлись в стороны, скользя по их округлостям широкими, ласкающими кругами. Пена ложилась на гладкую кожу, и её пальцы, казалось, не столько смывали грязь, сколько совершали нежный, интимный массаж. Кто-то из мужчин кашлянул, пытаясь отвести взгляд, но он тут же возвращался, прикованный к этому спектаклю. Потом Аза, всё ещё стоя спиной, наклонилась. Она согнулась в талии, не сгибая коленей, чтобы достать до пальцев ног. Это было простым гигиеническим движением, но в её исполнении оно превратилось в акт невероятного откровения. Её спина вытянулась в тугую струну, а ягодицы, и без того идеальные, поднялись вверх, раздвинулись, представив взору всю глубину межъягодичной ложбины во всей её полноте. В самой её сокровенной глубине, в тени, мелькнуло крошечное, тёмно-розовое колечко её ануса. Вид был настолько шокирующим и прекрасным, что в зале послышался приглушённый, коллективный выдох. Сдержанность треснула. Самый молодой из подмастерьев, стоявший у стены, не выдержал. С тихим стоном он схватился за свой уже каменный, болезненно-напряжённый член и начал яростно дрочить, не в силах оторвать глаз от этого зрелища. Его пример стал сигналом. Ещё двое, потом пятеро. Звук смазанных мылом и естественной смазкой ладоней, двигающихся по напряжённой плоти, стал нарастающим аккомпанементом к плеску воды. И тогда Аза выпрямилась и… повернулась к ним лицом. Вода и пена стекали по её телу. Она сделала вид, что полностью поглощена процессом и никого не замечает. Её ладони, ещё в пене, поднялись к груди. Она не мыла её — она ласкала. Её пальцы обхватывали каждую тяжёлую грудь, сжимали, массировали, круговыми движениями намыливая ареолы и крупные, твёрдые соски, которые выступали сквозь пену. Она скользила ладонями по животу, по бокам, задерживаясь на рёбрах, будто изучая собственные формы. А потом её руки поползли вниз, к самым бёдрам. Она расставила ноги немного шире, приняв устойчивую, открытую позу. И начала намыливать внутреннюю поверхность бёдер. Правой ладонью — левое бедро, левой — правое. Движения были медленными, скользящими, от паха и почти до самого колена, и каждый раз её пальцы проходили в сантиметре от самого главного — от её гладкого лобка и той розовой, влажной щели, что покоилась в его центре. Она была так близко, что мужчины, уже все до одного занятые руками, могли разглядеть каждую деталь: как её большие половые губы, набухшие от тепла и внимания, слегка приоткрылись, обнажая тёмно-розовый, блестящий внутренний слой. Она мылась, а вокруг неё стоял хор прерывистых дыханий, сдавленных стонов и влажных шлепков. Именно в этот момент, когда её пальцы в очередной раз скользнули по самой чувствительной коже у самого основания её бедра, Аза подняла глаза. Её взгляд, ясный и широко открытый, обвёл зал, полный обнажённых, мастурбирующих мужчин. На её лице появилось выражение лёгкого, неподдельного удивления, смешанного с детским любопытством. «Мальчики, — произнесла она своим низким, бархатным голосом, который прозвучал на удивление громко в напряжённой тишине, нарушаемой лишь звуком трения кожи о кожу. — Что-то не так?» Вопрос повис в воздухе, полном пара и похоти. Это был последний, совершенный штрих в её игре — притворная невинность, брошенная в эпицентр бушующего урагана желания, который она сама и вызвала. Аза улыбнулась, и в её взгляде промелькнуло снисходительное понимание, смешанное с тайным удовольствием. «Ну ладно, — протянула она бархатным голосом, — так вы никогда не помоетесь. Ладно уж, подрочите, раз уж так хочется… я же понимаю…» И, словно отпустив последние условности, она продолжила свой туалет, как будто ничего не изменилось. Но изменилось всё. Разрешение, пусть и вымученное, сняло последние барьеры стыда. Мужчины, не сговариваясь, двинулись ближе, образовав полукруг перед её душевой нишей. Они стояли, сидели на корточках, опирались на стены, но все их глаза были прикованы к ней, а руки работали в едином, жадном ритме. Аза же опустилась в неглубокий присед, опершись спиной о прохладную каменную кладку. Она широко, очень широко развела колени в стороны. Для мужчин, чьи взгляды были прикованы к её промежности, эта поза стала откровением. С такого ракурса им открывалось всё в мельчайших, сокрушительных деталях. Она взяла в ладонь ещё мыла и, не спеша, начала наносить его на свою вульву. Её пальцы не просто скользили — они ласкали. Большой палец скользнул вдоль всей длины её половой щели, от верхушки лобка вниз, собирая влагу и пену. Затем указательный и средний пальцы мягко раздвинули полные, розовые большие губы, обнажая более тёмные, влажные и гофрированные внутренние складки. Она водила подушечками пальцев вдоль них, а её бёдра, будто непроизвольно, начинали совершать мелкие, кружащие движения навстречу её же руке. Мыльная пена скрывала и обнажала одновременно: то на мгновение открывался тёмно-розовый, подрагивающий вход во влагалище, то смыкался вновь. Это было уже не мытьё. Это была демонстративная, медленная, невероятно откровенная мастурбация, совершаемая на глазах у полутора десятков заворожённых зрителей. Звук в зале стал единым гулом: тяжёлое, хриплое дыхание, сдавленные ругательства, влажный, учащающийся стук ладоней по налитым кровью членам. Воздух зарядился электричеством животного, коллективного вожделения. Аза чувствовала это всем своим существом. Фоном, как далёкий гул океана, до неё доносилось что-то ещё — мощный, древний поток чистой, нефильтрованной страсти, направленной на неё. Это было не то же самое, что питаться энергией через ритуал или иллюзию. Это было сырое, примитивное, лишённое всяких условностей обожание её как плоти. Она не могла это осознать, ухватить, только смутно ощущала, как будто краем крыла задевает нечто огромное. Но это было фоном. На переднем плане было её собственное, нарастающее, почти болезненное возбуждение. Оно приходило не изнутри, а снаружи — от этих десятков горящих глаз, от этого хора стонов, от знания, что каждый из этих мужчин сейчас на пике из-за неё. Эксперимент превращался в чистую, эгоистичную жажду наслаждения. И она решила его завершить с блеском. Её рука замерла. Она подняла глаза, обведя взглядом раскрасневшиеся, напряжённые лица. Губы её растянулись в самой обворожительной, коварно-невинной улыбке. «Мальчики, — прошептала она, и её голос прозвучал как обещание. — Я забыла крем для тела. Вы ведь мне поможете?» И прежде чем они успели что-то понять, она, глядя им прямо в глаза, ввела два пальца своей правой руки глубоко внутрь себя. Её губы приоткрылись в лёгком, хриплом стонущем выдохе, а её влагалище, уже готовое, жадно обхватило её пальцы. Намёк был понят мгновенно и безошибочно. Это стало сигналом к финальному акту. Первый громкий крик сорвался с губ молодого стражника. Его тело затряслось, и густая струя спермы брызнула через всё расстояние, достигнув её бедра и живота. Как по цепной реакции, другие мужчины один за другим стали достигать пика. Кто-то кончал ей на грудь, кто-то — на раздвинутые бёдра, кто-то, не в силах сдержаться, — прямо себе под ноги. Горячие, липкие капли дождём падали на её кожу. Аза не отстранялась. Наоборот. Её левая рука, та самая, что только что ласкала её грудь, теперь скользила по её телу, собирая тёплую сперму с живота и бёдер. Она растирала её по своей коже широкими, чувственными кругами, словно и вправду втирая дорогой крем. Её правая рука в это время яростно работала внутри неё, пальцы быстро и глубоко двигались, находя ту точку, что сводила с ума. Вид этого — прекрасная, невозможная женщина, втирающая в свою сияющую кожу их семя, доводя себя до оргазма на их глазах, — окончательно свел с ума последних сдерживающихся. Зал взорвался финальными, судорожными всплесками. Аза, чувствуя, как волна накатывает и на неё, откинула голову назад, её рыжие волосы прилипли к влажному камню. Её бёдра затряслись в мелкой, неконтролируемой дрожи, её внутренности сжались вокруг её пальцев в серии мощных, сладких спазмов. Долгий, низкий, почти рычащий стон вырвался из её груди, смешавшись с хором мужских рыков и вздохов. Она кончила, стоя на коленях в луже воды, мыла и спермы, её тело било дрожью, а на губах играла усталая, безмерно довольная улыбка. Эксперимент был завершён. Данные собраны. И удовольствие получено сполна. История: Милостыня брата Монея. Вечерний город укладывался спать. Пыль дорог оседала, а вместе с ней, казалось, утихала и дневная жажда. Брат Моней медленно брел по пустеющим улицам, его посох отстукивал мерный, усталый ритм. Его мысли были пусты, тело — тяжело от семени, которое не находило выхода уже несколько часов. Он пару раз нарочно свернул в ту улицу, где высокий дом с резным балконом. Он останавливался, поднимал глаза, надеясь вновь увидеть тот силуэт, ту улыбку, тот немой вызов. Но балкон был пуст, за темными стеклами — ни движения, ни жизни. Леди Аннет исчезла. Ощущение было странным, будто у него украли что-то личное, хоть и мимолётное. Именно тогда, в этой тишине, он уловил другой звук. Не городской гул, а нечто более хрупкое, живое. Тихие, прерывистые всхлипы. Они доносились из узкого, грязного переулка между двумя глухими стенами складов. Моней замедлил шаг, прислушался. Жалость, древняя и простая, шевельнулась в нём. Он свернул в переулок. В глубокой тени, прислонившись к сырой стене, сидела девушка. Нищенка. Совсем юная, лет шестнадцати, не больше. Её лицо, испачканное грязью и слезами, было удивительно миловидным — большие, испуганные глаза, тонкий нос, пухлые, дрожащие губы. Её платье, когда-то, видимо, простое, но чистое, теперь было в дырах и продралось на плече, обнажая ключицу и начало округлой, молодой груди. Она съёжилась, увидев его высокую фигуру в странном одеянии, но голод в её взгляде был сильнее страха. — Брат… — прошептала она, и её голос сорвался на всхлип. — Я так голодна… покорми меня, ради всего святого… Моней опустился перед ней на корточки, стараясь казаться меньше, не таким грозным. Его сердце сжалось. — Дитя моё, — сказал он тихо, — я странствующий монах. У меня нет ни хлеба, ни монет. Я сам живу подаянием. Девушка посмотрела на него снизу вверх, и в её глазах, полных слёз, вспыхнула не детская, а какая-то отчаянная, знающая искорка. Она окинула взглядом его фигуру, задержавшись на поясе. — Но ты же мужчина, — выдохнула она, и в её голосе появилась странная, умоляющая убеждённость. — У тебя всегда есть, чем покормить. Пожалуйста… Фраза повисла в воздухе, густая и недвусмысленная. Моней замер. Внутренний закон, смутный и полузабытый, прошептал: «Служение — в созерцании прекрасного и ответе ему. Не в милостыне плоти». Но перед ним была не прекрасная дама на балконе, а голодный, дрожащий от холода и отчаяния ребёнок. И его собственная плоть, отяжелевшая от бездействия, откликнулась на её слова низким, тёплым гулом внизу живота. Жалость и желание сплелись в тугой, грешный узел. — Это… не по правилам, — пробормотал он, но его рука уже потянулась к поясу, будто повинуясь иной, более древней воле. Он развязал верёвки, отодвинул ткань одеяния. Его член, уже наполовину возбуждённый от этой странной, грешной ситуации, выпрямился во влажном вечернем воздухе. Девушка не смутилась. Напротив, в её глазах вспыхнула решимость и даже что-то вроде благодарности. Она придвинулась на коленях, её тонкие, грязные пальцы бережно обхватили его у основания. Её прикосновение было робким, но уверенным. Она посмотрела ему в глаза, словно спрашивая разрешения, а затем склонила голову. Её губы, тёплые и удивительно мягкие, коснулись головки. Моней вздрогнул. Это был не минет развратной опытности, а что-то иное — благодарное, почти ритуальное. Она взяла его в рот медленно, осторожно, как бы изучая. Её язык скользнул по уздечке, собрал каплю предсеменной жидкости, и она, не морщась, проглотила её. Потом она начала двигаться. Её движения были не быстрыми или жадными, а удивительно чувственными, размеренными. Она сосала его с глубокой, почти медитативной сосредоточенностью, её щёки втягивались, создавая нежное вакуумное давление. Время от времени она останавливалась, чтобы облизать ствол, поиграть языком с яичками, и снова возвращалась к глубоким, медленным погружениям. Всё её существо было отдано этому акту милосердного кормления. Монея захлестнула волна противоречивых чувств: стыд, сострадание и нарастающее, неудержимое сладострастие. Он положил руку на её грязные, спутанные волосы, не толкая, а просто касаясь, чувствуя, как она работает. Пит, вернувшийся с бесцельной вечерней прогулки, уже почти был у своего дома, когда его ухо уловило странные звуки из знакомого переулка — не вскрики, а сдавленное, ритмичное похлюпывание и тяжёлое дыхание. Любопытство, острое и непрошеное, заставило его прижаться к углу и заглянуть в темноту. Картина, открывшаяся ему, ударила в голову, как удар дубиной. На земле, в грязи, сидела какая-то девчонка в лохмотьях, а перед ней… монах. Тот самый странный брат Моней. И она… она… Пит не сразу осознал, что именно делает её голова, но когда понял, его тело отозвалось мгновенным, болезненным взрывом. Член в его штанах налился свинцовой тяжестью, будто его кто-то сжал изнутри. Он затаил дыхание, вжавшись в стену. Его взгляд, как у голодного зверя, впился в сцену. Он видел, как двигается её голова, как напряжено тело монаха. И он представил себя. Представил, что это его член во рту у этой грязной, но такой внезапно возбуждающей нищенки. Что это его пальцы в её волосах. Что это он даёт ей то, чего она просит. Его рука судорожно полезла в штаны, обхватила пылающий член. Он начал дрочить, глядя на эту картину, повторяя в воображении каждый её жест, каждый стон монаха, который теперь доносился до него. В переулке дело шло к развязке. Волна подступала к Монею, мощная, неостановимая. Его пальцы вцепились в волосы девушки чуть сильнее. Он застонал, низко и глухо, его тело напряглось в дуге. В тот же миг его взгляд, блуждавший в экстазе по тёмному небу над переулком, упал на силуэт в проёме между стенами. На мальчишку, прижавшегося к углу. На его дико расширенные глаза и на быстрые, отчаянные движения руки, скрытой в складках одежды. Совсем молодой юноша, лицом так похожий на ту даму с балкона. И в этот самый миг оргазм накрыл Монея сокрушительной волной. Сперма горячими, густыми толчками хлынула в горло нищенке. Она не отстранилась, приняв всё, её горло работало, сглатывая подарок. На лице Монея промелькнула гримаса высшего, животного экстаза, смешанная с внезапной, острой горечью от этого открытия. Пит, увидев эту гримасу, эту маску наслаждения на лице аскета, сам сорвался с края. Его тихий, сдавленный крик смешался с хриплым выдохом монаха. Тёплая сперма брызнула ему в ладонь и на каменную стену. Когда судороги отпустили, нищенка, наконец, освободила член Монея. Она вытерла губы тыльной стороной руки, и на её лице появилось выражение странного, умиротворённого насыщения. — Спасибо, брат, — прошептала она хрипло. — Меня зовут Лара, я тебе тоже когда-нибудь помогу… Моней, тяжело дыша, поправил одеяние, не глядя на неё. Его глаза были прикованы к тому месту, где только что стоял Пит. Но там теперь была лишь пустота и мокрая, блестящая на слабом свете полоска на стене. На губах Монея, ещё не остывших от страсти, дрогнула и застыла та самая горькая усмешка — усмешка человека, который только что сам стал частью спектакля для чьих-то юных, жадных глаз. “Наверное, он мне позавидовал. Глупец!” Он кивнул Ларе, сунул ей в руку последнюю медную монету из своего потайного кармана и, не оглядываясь, зашагал прочь из переулка, оставляя за собой запах секса, грязи и безысходности, чувствуя на своей спине странно внимательный взгляд Лары