Банановый пудинг

Если бы Министерство магии выдавало компенсацию за самый дерьмовый день, то Гермиона Грейнджер завела бы в Гринготтсе отдельную ячейку на своё имя. Было только одиннадцать часов утра, а её раздражение уже достигло критической отметки, грозясь проступить на коже мерзкими красными пятнами. Духота изматывала Гермиону спёртым воздухом, освежить который не помогало ни открытое окно, ни маггловский вентилятор, ласкающий листья пышного фикуса в углу кабинета. Документы, разбросанные по столешнице, досаждали обилием букв и бесконечными пустыми строками, которые было необходимо заполнить подписями и печатями. Но сосредоточиться на бумагах не получалось: любая попытка вчитаться в монотонный текст пресекалась мигренью и бисеринками пота, танцующими на позвоночнике. «Будь проклят тот день, когда магическая Британия утвердила стандарты офисной одежды для работников Министерства». Гермиона рывком отодвинула воротник белоснежной блузки, пропуская кислород к вспотевшей грудной клетке, но жара продолжала липнуть к одежде и нижнему белью. Осознав, что сегодня даже глухонемой гриндилоу станет руководить градостроительным отделом продуктивнее неё, Гермиона с несвойственной резкостью захлопнула лежащую перед собой папку, сжала переносицу и сделала глубокий выдох. Нужно срочно поймать фокус и взять себя в руки. Срочно. Гермиона ненавидела сидеть без дела. Обычно даже пара минут, проведённых вне рабочей рутины, пробуждали в её голове рой беспокойных мыслей. Но сегодня всё внимание организма было сосредоточено на тупом приглушённом спазме внизу живота. Гермиона вела календарь и знала, что ближайшая менструация начнётся через несколько недель, поэтому прекрасно понимала, что её состояние связано с гормональным сбоем из-за длительного сексуального воздержания. Но легче от этой информации ей не становилось. Вдруг в её памяти вспыхнул недавний разговор с Джинни. «Милая, каждой женщине необходимо расслабляться и удовлетворять свои потребности. Если ты не можешь найти мужчину, который поможет с этим вопросом, — помоги себе сама». А потом рыжая с самым невозмутимым и благовидным лицом протянула ей небольшую чёрную коробочку, перетянутую атласной лентой. Эта коробочка с неизученным содержимым была засунута в дальний угол шкафчика с документами, и до сегодняшнего дня мысли о ней игнорировались, не проходя внутреннюю цензуру дотошного разума. Но раздражительность продолжала накатывать волнами спазмов, и Гермиона всё чаще бросала нервные взгляды на алебастровый шкафчик. «Ничего плохого не случится, если я просто посмотрю?» «А вдруг это поможет? Я поступаю максимально рационально». Закончить внутреннюю дискуссию Гермиона не успела — её пальцы уже открыли скрипучую дверцу и достали коробку. Ногти принялись теребить атласный узел — нервно и быстро, словно она боялась, что исцелится от внезапного помутнения и передумает. Избавившись от картонной крышки, Гермиона зависла, разглядывая содержимое коробки. В пластиковой форме лежал изогнутый предмет из мягкого, полупрозрачного силикона. Два тонких лепестка соединялись в центре, образуя гибкую, анатомичную конструкцию. Гермиона осторожно взяла игрушку в руки. Силикон оказался удивительно приятным на ощупь: мягким, податливым, но упругим. Он гнулся и пружинил, послушно принимая любую форму. Тёплый от прикосновения пальцев, он словно был создан для того, чтобы раствориться в теле, оставляя после себя только приятную, вибрирующую тяжесть. На лбу Гермионы пролегла глубокая складка, а её лицо стало таким сосредоточенным, словно в её воспалённом разуме решалась сложная производная. Она запальчиво грызла карандаш, щупала силикон, мысленно шикала сама на себя и временами бросала испуганный взгляд в сторону красных часов, висевших над входной дверью. Но ноги самовольно скрещивались, а мимолётная мысль о разрядке оставляла липкий, прохладный след на трусиках — неопровержимую улику её готовности. Подушечка большого пальца прошлась по силиконовым усикам, и по разуму тут же растёкся фантомный оргазм, напоминая, как сладко немеют бёдра и млеет низ живота. Влажный центр её тела отозвался на пикантное воспоминание болезненным сокращением, и Гермиона смиренно вздохнула, осознав, что работать в таком состоянии она всё равно не сможет. «Я делаю это только ради того, чтобы вернуть себе эффективность». С мимикой школьницы, которую могут застукать за прогулом уроков, Гермиона резким, беспорядочным движением задрала юбку, отогнула влажное бельё и приложила игрушку к своей чувствительной коже. По слизистой прошёлся лёгкий холодок, и Гермиона прикусила язык от нетерпения. Каждый изгиб вибромассажера повторял форму её промежности — словно его делали по точному гипсовому слепку, — и эта анатомичность дарила её возбуждению ту самую наполненность, которую она так сильно желала. Пальцы уже подрагивали, когда Гермиона шарила по гибкому корпусу в поисках выпуклой кнопки активации. Раздалось приглушённое жужжание. Громко ахнув, Гермиона обхватила края столешницы и сжала ноги, стараясь не то усилить, не то подавить резкую, колючую щекотку. Мурашки внутри пробудились, обратились острыми шипами и, соединяясь, поползли в самую суть, в самый центр её наслаждения. Эти мурашки кололи и щекотали, облизывали нервные точки своими острыми язычками и танцевали на теле Гермионы плавными, медленными волнами. «Так приятно, Мерлин…» Ей захотелось усилить их размеренный ритм, помочь волнам найти нужное местечко, направить, протолкнуть глубже указательным пальцем. Рука Гермионы уже легла на колено и поползла выше. Бум. Дверь с грохотом распахнулась. Гермиона вздрогнула от неожиданности, неуклюже заёрзала, пытаясь заглушить низкое, ритмичное гудение, и сурово посмотрела в сторону входа. На пороге стоял Джордж Уизли с фирменной обольстительной улыбкой и корзиной фруктов в правой руке. — Я могу войти? — поинтересовался он, по-хозяйски осматривая пространство просторного кабинета. — Нет, я занята-а-а-ай, — звонко протянула Гермиона и тут же прикрыла ладошкой свой громкий, подозрительный рот. Но он и не думал уходить. Джордж склонил голову, вцепился в её проступающий испуг изучающим взглядом, а затем, как ни в чём не бывало, прошёл в кабинет и, примостив корзинку на журнальный столик, расселся на диване, вольготно раскинув ноги. — При всём уважении, Гермиона, ты отменяешь наши встречи уже вторую неделю. — Он выразительно изогнул бровь. — Если ты не подпишешь разрешение на строительство сегодня, объясняться с моими подрядчиками будешь сама. Она нахмурилась и потянулась к пульту от вентилятора, надеясь, что свист лопастей отвлечёт внимание нежеланного гостя от подозрительных звуков под её юбкой. — Пять минут, Уизли. Что тебе нужно? Джордж посмотрел на неё такими глазами, словно только он один в этом кабинете решал, сколько времени займёт его визит. Взгляд был личным и проникновенным — нахальные зелёные зрачки задирали юбку, разрывали трусики и вылизывали её возмущение. Джордж был единственным мужчиной, чья энергетика затмевала власть Гермионы, делая статус и военные регалии самой умной женщины своего поколения пустым местом. И его способность подчинять себе всё в любом помещении вплоть до ионов воздуха привлекала Гермиону настолько, что во время овуляции она тёрлась об душевую лейку, представляя его лицо. А возможно, всё дело было в том, что Гермиона знала, как ощущаются его пальцы под поролоновым лифчиком, насколько горяч его язык, ласкающий полоску кожи между ягодиц, и как радужки Джорджа темнеют за мгновение до оргазма. Знала с шестого курса, с того дня, когда рождественский ужин в Норе, наполненный алкоголем и откровенными разговорами, перетёк в пьяный петтинг и неловкий, неумелый минет на чердаке. Но утром Гермиона, превозмогая мигрень и накатывающую тошноту, смущённо промямлила извинения и просьбу забыть о случившемся. И Джордж забыл, не напоминая о себе ни на вечеринках в честь годовщины окончания войны, ни во время посиделок в той же Норе, на которые Гермиону приглашали всё реже из-за разрыва с Роном. Но сейчас… Сейчас в его зрачках танцевало пламя, вкус которого Гермиона знала слишком хорошо. Джордж возмужал за эти годы. Его мышцы окрепли и весьма эротично натягивали синюю рубашку, а извилистые нити вен выступали на руках, выглядывая из-под закатанных рукавов. Казалось, каждая веснушка, каждый прилизанный волос на рыжей макушке был пропитан пряным маскулинным тестостероном, и вибратор, энергично терзающий клитор Гермионы, лишь усиливал это ощущение. — Подпиши разрешение на строительство, Гермиона, и я… — Джордж окинул глазами её тело, задерживая взгляд на груди дольше положенного, — …позволю тебе заниматься своими делами и дальше. Его дерзость вышибла из лёгких те крупицы воздуха, которые Гермиона успела зачерпнуть до прихода Джорджа. Она уставилась на него в исступлении, но через секунду отвела взгляд, имитируя показное равнодушие. — Давай сюда свои бумаги. — Подойди и возьми. От такой вопиющей беспардонности спина Гермионы натянулась, словно кто-то зарядил по позвоночнику огненным хлыстом. Возмущение уже скапливалось под языком вязкой, кислой слюной, и Гермиона кивнула сама себе, пообещав собственному разуму не спускать на тормозах пренебрежительное поведение Джорджа и как следует его осечь. — Что прости? — Я бегал за тобой четырнадцать дней. Тебе не составит труда подойти ко мне самостоятельно. Или я расскажу начальству о том, насколько ты плохая девочка. Шантаж, угрозы, тотальная потеря субординации — список провинностей этого наглого веснушчатого манипулятора увеличивался в геометрической прогрессии. Но почему где-то там, под слоями тихого раздражения, мышцы её живота стягивались тугим электрическим обручем? — Повтори? — Расскажу о том, насколько ты плохая работница, — как ни в чём не бывало ответил Джордж. — А ты ведь не хочешь, чтобы Кингсли думал, что золотая девочка Британии зазналась и игнорирует свои рабочие обязанности, отказывая во встрече герою войны. Агрессивно промассировав виски, Гермиона решила пойти ему навстречу (во всех смыслах этого слова). Чем быстрее самонадеянная физиономия Джорджа Уизли испарится из её кабинета, тем быстрее она расслабится, а при идеальном сценарии избавит собственное тело от гормональных причуд. Узкими, скованными шагами Гермиона обогнула стол, стараясь не выронить игрушку и удержать её в нужном месте. Каждое движение отдавалось тягучими волнами где-то внизу живота, а мускулы на лице натянулись в фальшивом безразличии. Только лёгкий румянец и подрагивающие губы выдавали усилия, с которыми Гермиона удерживала внутренний баланс. Она опустилась на диван ровно на то место, по которому он похлопывал, и расстояние между ними сократилось до нескольких миллиметров. Гермиона замерла, стараясь дышать ровно, но каждый её шорох, каждое движение — вплоть до биения пульса — сопровождалось глубокими вздохами Джорджа. Та неспешность, с которой он насыщал свои лёгкие воздухом, парализовала, обжигала, заставляла внутренности сжиматься в тугой, эластичный узел. — Что это за звук? Гермиона вспыхнула. Щёки залило жаром, уши запылали, даже шея покрылась алыми, пятнистыми разводами. Непроизвольно дёрнувшись, она хотела что-то сказать, но язык прилип к нёбу, а руки так некстати забыли, как и в какой последовательности им необходимо двигаться. Её ладони бесконтрольно метнулись к подолу юбки, затем к воротнику блузки, а после беспомощно замерли в воздухе, совершая какие-то судорожные, бессмысленные пассы. — Это… ничего… там просто… — промямлила она, делая резкое, неловкое движение корпусом, чтобы поправить сползшую игрушку. Но тело не слушалось. От напряжения мышцы свело, а Гермиона завалилась на бок и неуклюже взмахнула руками, вцепившись в подлокотник. В этот самый момент проклятая игрушка выскользнула из трусиков, проехала по внутренней стороне бедра и с тихим, влажным шлепком опустилась на ковролин. Гермиона готовилась умереть, пока эта маленькая предательница весело подмигивала Джорджу своим синим огоньком и продолжала жужжать прямо у его ботинок. Катастрофа. Грёбаная катастрофа. Джордж медленно поднял игрушку и поднёс её к своему лицу, не сводя взгляда с Гермионы. Его ноздри расширились, вдыхая аромат её позора. — Пахнет тобой. Гермионе хотелось развернуться и убежать, уволиться, наложить на себя пожизненные маскирующие чары и переехать во Вьетнам, посвятив свою жизнь ловле рыбы. «А может, наложить Обливиэйт на этого нахала? Если бы только вспомнить, где лежит палочка…» Но под гнётом его зрачков её мышцы обмякли, намертво прилипая к полу. А потом рука Джорджа легла ей на плечо, зашуршала по блузке и обхватила грудь. Гермиона выдохнула сквозь сомкнутые зубы, но сопротивляться не стала. Она бы не смогла. Только не этому мужчине. — Ты хочешь кончить, Гермиона? Смущённый кивок — как признание добровольной капитуляции. — Позволь, я проверю, как сильно? Не дождавшись ответа, его рука поползла ниже — проехалась по пуговицам, слегка надавила на живот, зашелестела бесстыдно смявшейся юбкой и нырнула под подол, туда, где желания Гермионы не только откроются ему, но и прилипнут к пальцам Джорджа горячим клестером. Подушечка пальца проехалась по клитору, и даже тонкий слой кружева не уберёг Гермиону от развратного стона. Джордж потянулся к корзинке с фруктами и с почти беззвучным хрустом отсёк один банан от общей связки. Облизнувшись, он надломил кожуру ногтем. От тишины и интимности этого звука Гермиона вздрогнула и приоткрыла рот, предвкушая то, что будет происходить дальше. К удивлению, она не испытала ни страха, ни парализующей неловкости. Только любопытство, сладкой негой растекающееся по животу. — Ляг ногами ко мне, головой к окну, пожалуйста, — с напускной мягкостью попросил Джордж, но зрачки, затянутые мазутной коркой, выдавали его истинные намерения. Никакого добродушия, никакой дружелюбности. Только вязкий, концентрированный разврат, от проникновенности которого ластовица трусиков увлажнялась естественной смазкой интенсивнее обычного. И Гермиона охотно повиновалась бы этому разврату и его обаятельному хозяину, но каждую мышцу напитал горячий свинец, что успел застыть, не позволяя пошевелить и пальцами. Даже воздух застрял где-то между грудью и стянутым напряжением горлом. И только бешено клокочущее сердце напоминало о том, что она ещё жива. — Гермиона, — Джордж наклонил голову так низко, что ушную раковину обдало горячим дыханием, — я прошу лишь однажды. И она отвисла. С фальшивой самоуверенностью Гермиона вздёрнула подбородок, закинула ноги на диван и откинула туловище, удерживая собственный вес на локтях. Она хотела наблюдать. Смотреть, как Джордж толкает её в необъятную бездну и летит следом. Хотела видеть, как из его зрачков пропадают последние крупицы здравого смысла. Хотела видеть пересохшие губы, кадык, дёргающийся в рваном ритме, и пальцы…она хотела видеть его пальцы в себе. — Какая хорошая девочка, — промурлыкал он, распуская ещё один лепесток банановой кожуры, — закинь ножку на спинку дивана. Покажись мне. Гермиона показалась. Рефлекторно, не отдавая себе отчёт, ибо приказы Джорджа проникали в самую глубь её существа, превращая властную карьеристку в мягкий и тёплый пластилин. Приятная прохлада кожаной обивки прошлась по лодыжке, и Гермиона суетливо задёргалась, подбирая удобную позу. Спустя несколько неловких поворотов ей удалось зафиксироваться в неподвижном положении, позволяя Джорджу рассмотреть синеву прозрачного кружева и жар, что оно скрывает. — А сейчас ты должна довериться мне, — сказал Джордж, сдвигая кружево в сторону. После чего он достал мобильный телефон. Паутина тревожных мыслей налипла на раскалённый череп. Тысяча страхов одновременно взметнулась в голове, напоминая, в каком уязвимом положении находится Гермиона. «Что, если он будет шантажировать меня?» «Распускать слухи?» «Или продаст пикантное фото какому-нибудь извращенцу?» «Интересно, сколько сейчас стоит снимок полуобнажённой героини войны?» Но успокаивающая теплота его глаз выветрила необоснованную паранойю, и Гермиона расслабленно выдохнула. Она доверяла. Раздался щелчок камеры, и Джордж, выждав пару мгновений, развернул экран в её сторону и пододвинул телефон ближе, позволяя рассмотреть фотографию. — Посмотри на себя, Гермиона. Посмотри, как ты прекрасна. Сделав рубленый выдох, она шире открыла глаза и уставилась на дисплей смартфона. Набухшая и упругая, окрашенная нежным розовым цветом промежность блестела от вспышки и возбуждения. Щёки Гермионы захлестнуло жаром, а бёдра пробил слабый электрический разряд. А вот глаза… Её глаза жадно впились в собственную уязвимость, восхищаясь её готовностью. Гермиона осознавала свою привлекательность, но знать и наблюдать за гладкой кожей, лоснящейся слизистой и припухшим центром… Это было восхитительно. Если до этого момента внутри неё и оставался след от незримого барьера, то интимный снимок Джорджа расшиб его на тысячи мелких осколков. Теперь эти осколки впивались в кожу, оседая внутри пор глухой, мучительной истомой. Принимая правила игры, Гермиона раздвинула бёдра шире. «Пусть он тоже увидит, насколько я восхитительна». И Джордж увидел. Его глаза приплавились к сбившимся трусикам, а свободная рука безотчётно накрыла пах. Он встречал её наготу учащённым дыханием, приоткрытым ртом, крупицей пота и сдавленным, гортанным рыком, отголоски которого поднимали бурю в животе Гермионы. Возбуждение Джорджа вязало язык и заставляло живот каменеть. А потом он улыбнулся, и — драккл его дери — эта улыбка не предвещала Гермионе ничего хорошего. Он отщипнул ещё один лепесток кожуры, оставив у основания тонкую жёлто-зелёную полоску для захвата. Его глаза беспощадно прожигали веки, гнули кости, испепеляли самое нутро, и Гермиона потеряла фокус и отпустила последнюю ниточку, связывающую её с реальностью. Грязный мазут волок её на самое дно. Но в ту же секунду… О Мерлин. Мягкий, прохладный кончик банана коснулся её клитора, вырвав из глотки надрывный всхлип. — Потрись об него, — Джордж дразняще провёл недозрелым фруктом над её чувствительной зоной, едва касаясь кожи, но позволяя ощетинившимся нервным окончаниям чувствовать прохладу постороннего предмета. Гермиона прикрыла глаза, и мозг тут же подкинул ей порнографическое слайд-шоу из единственного снимка её ошеломительной наготы в разных масштабах. Визуализация тут же ошпарила череп, заставляя Гермиону представлять, как банан касается самого края, как Джордж, сипя, ведёт им до самого входа, оставляя на слизистой тонкую дорожку из рыхлых банановых кусочков. Отдаваясь сумасшедшему экстазу воображения, Гермиона начала тереться, но, стоило ей почувствовать желанное давление, всё пропало. Джордж больше не ласкал её. Гермиона открыла глаза и разочарованно хмыкнула, напоровшись на издевательский прищур веснушчатого мучителя. Она тут же попыталась соединить бёдра, но наткнулась на преграду в виде резко выброшенного колена. — Даже не думай. Гермиону раздирало от напряжения. Она чувствовала себя автомобильным двигателем, работающим на пределе мощности без системы охлаждения — пара секунд, и сила взрыва сотрёт магический Лондон с лица земли. Та часть её, что плавилась от твёрдости банана, горела от зуда так сильно, что Гермиона принялась безотчётно качать тазом, пытаясь его унять. Но бессердечный мучитель лишь усмехнулся, давя ладонью на её живот. — Сегодня только я решаю, когда ты кончишь. Поняла? Она поняла, но вместо утвердительного ответа изо рта вырвалось лишь бессвязное блеянье. — Я не слышу ответа. — Д-да… — и когда её зубы научились танцевать чечётку? Во рту пересохло, а язык из-за недостатка слюны ощущался грубой наждачкой. Видимо, вся влага собиралась в другом месте… там, где у скользкого входа пристраивался кончик банана. Гермиона ахнула от долгожданного проникновения, представляя, как эластичные мышцы обхватят крепкий ствол фрукта, а руки Джорджа будут проталкивать его глубже и глубже. Бёдра плыли навстречу в неконтролируемом наслаждении, и Гермиона невольно задумалась, что будет, если кто-то из подчинённых или посетителей распахнёт дверь её кабинета. Что подумает незваный гость, глядя на её невысказанные мольбы об оргазме. Ей было плевать. Гермиона находилась в полуобморочном состоянии, готовясь рухнуть от напряжения. Тело дрожало, таз слегка покачивался, а кожа горела так сильно, что прохлада банана прошибала её изнутри силой своего контраста. Она плавилась и плавила кончик банана, едва он касался раскалённого влагалища. Гермиона была жерлом вулкана на пике мощного извержения. Она стонала с немыслимым усердием, раскрывала ноги для Джорджа настолько широко, насколько могла, надеясь, что открытая демонстрация вожделения заставит его сжалиться. Но он, казалось, и не собирался этого делать. Джордж хрипел, судорожно глотал подступающие слюни и растекался в довольной улыбке, но не давал Гермионе желаемой наполненности. Стоило кончику банана скрыться внутри неё, он тут же вынимал его с губительной медлительностью и тут же вводил снова, проталкиваясь не больше чем на дюйм. — П… п-пожалуйста, — всхлипывая, попросила Гермиона, чувствуя, как глаза застилает кипящая слёзная пелена. — О чём конкретно ты просишь? — поддразнил Джордж, распределяя липкую банановую влагу по промежности, но не касаясь истерзанного нервного узелка. Не в силах выносить эту жестокую пытку, Гермиона до крови вгрызлась в нижнюю губу, опустила руки и потянулась пальцами к клитору. Джордж рывком достал из кармана палочку, и невидимый импульс прибил её ладони к спинке дивана. — Что я тебе говорил, Гермиона? — Я больше не могу терпеть… Она больше не чувствовала его касаний, и ошеломляющая пустота действовала на тело словно удары плетью. С немыслимым усилием Гермиона разомкнула поджатые губы и, игнорируя щекотку от стекающей слезы, протянула: — Что я должна сделать, чтобы ты прекратил эту пытку? — Хорошенько меня попросить. — Как? Одним только взглядом Джордж прибивал её к нагретой кожаной обивке. Ему даже не нужна была палочка, чтобы её руки и ноги послушно вжимались в диван — словно кто-то обмазал её кожу жидкими гвоздями. Джордж олицетворял собой власть, от сексуальности которой её клитор пульсировал до нестерпимого зуда. — Опустись на колени, — приказал он, отменяя действие чар резким взмахом палочки. Кровь барабанила в ушах с яростным протестом, заглушая его голос, но Гермиона всё же расслышала команду. Скатилась на пол и расставила бёдра так широко, чтобы касаться пола. Она стиснула зубы и приказала ногам одеревенеть, лишь бы только не начать тереться о ворс ковролина. — Открой рот и высунь язык. И вновь безграничное повиновение. Наверняка со стороны Гермиона была похожа на домашнего питомца. Но под притягательностью Джорджа она готова была стать покорной дрессированной собачкой, надеть ошейник и пройтись на четвереньках по выбранному им маршруту, если только это гарантирует ей оргазм. Но, слава Мерлину, Джордж не попросил её лаять и ползать на четвереньках. Вместо этого он снисходительно погладил её по голове, обхватил банан за полоску оставшейся кожуры и осторожно опустил ей в рот. — Покажи, как ты позаботишься обо мне, когда я позволю тебе кончить. Горячая, солёная сладость мгновенно прошлась по рецепторам, повышая слюноотделение. Банан ощущался на вкус как пудинг… Любимый десерт Гермионы с самого детства. Она запрокинула голову, бросая Джорджу зрительный вызов, и медленно провела по мягкому стволу кончиком языка, имитируя самый бархатный стон, на который была способна. И в этот момент дверь её кабинета вновь распахнулась. Фред-чтоб-его-оглушила-пьяная-мандрагора-Уизли оцепенел от увиденного и застыл на пороге, вцепившись в дверную ручку. Пока он вспоминал, как работает опорно-двигательный аппарат, Гермиона, напротив, вернула своему телу привычную суетливость. Адреналин с эффективностью аспирина разогнал застоявшуюся кровь, избавляя её от возбуждения и возвращая жгучий стыд. Она подскочила на ноги, поправила смявшуюся одежду и, растирая липкие губы тыльной стороной ладони, побежала к своему столу. «Немного терпения, сейчас они уйдут. Оба уйдут и оставят меня в покое». Но близнецы не уходили. Джордж лениво поднял палочку, перекатил её между пальцами и выбросил магический импульс в сторону двери, сдабривая запирающими и заглушающими чарами. Сердце Гермионы, неотрывно наблюдавшей за его действиями, подскочило к горлу. «Какого хрена я делаю?» — пронеслось у неё в голове, но стоило Джорджу медленно провести языком по нижней губе изнутри, как её тело прошибли электрические мурашки, превратившие мысли в бесполезную кашицу. Острые негодницы у неё под кожей сгруппировались где-то в районе желудка и стремительно поползли ниже так, что Гермионе пришлось плотно сжать ноги, чтобы остановить их несанкционированный марш. Это всё было неправильно. Но сегодня самая правильная женщина своего времени до жути хотела нарушить правила. И близнецы только подстёгивали её. То, как Фред облизывал пересохшие губы, то, как Джордж расстёгивал верхнюю пуговицу рубашки подрагивающими пальцами, то, как мутнели их округлённые зрачки. То, как по фарфоровой веснушчатой коже братьев разрасталась алая паутина... Мерлин помоги, кажется, близнецы сейчас сгорят. Захотят ли они сжечь и её тоже? Ответ нашёлся быстрее необходимого. Обменявшись с братом едва заметным кивком, Джордж встал с дивана и начал двигаться в её сторону хищными, размеренными шагами. Словно тигр из зоопарка, которого слишком долго морили голодом и теперь позволили полакомиться сочным стейком. Оказавшись возле неё, он положил руки ей на талию, и только тогда Гермиона смогла почувствовать, насколько горячими всё это время были его ладони. Они обжигали кожу сквозь тонкий слой атласной блузки, а пульсация крови в подушечках его пальцев дробью отдавалась в её застывшем теле. Теле, которое больше ей не подчинялось. Она позволила усадить себя на край стола, позволила широко развести свои бёдра, позволила заправить непослушную прядку волос за ухо. Всё, на что у неё хватало сил, — стискивать деревянный стол непослушными пальцами и замороженным взглядом пялиться на разрастающуюся выпуклость в брюках у Джорджа — прямое свидетельство его желания. Салазар свидетель, Джордж Уизли всё ещё желал её. Желал прямо сейчас. А Гермиона желала спалить его и сгореть вместе с ним. Он опустил руки на её колени, медленно провёл ими выше по бёдрам и остановился, когда его пальцы наткнулись на преграду в виде сбившейся в складки юбки. Джордж медленно поднял голову, и блестящее вожделение его глаз впилось в её зрачки. Не отпуская. Парализуя. Заставляя тонуть в этом грешном зрительном омуте. Гермиона судорожно сглотнула и безотчётно перенесла вес тела на копчик, открывая доступ к той части себя, где нервные окончания набухли от напряжения. Джордж, принимая её неозвученное приглашение, провёл подушечками пальцев по мокрому кружеву. Стоило его пальцам слегка задеть клитор сквозь нижнее бельё, из её полуоткрытых губ вырвался сдавленный стон. Тихий протест женщины, жаждущей продолжения. Фред подошёл к ней со спины, но гул бушующей крови не дал ей услышать его шаги. Гермиона узнала о его приближении лишь когда его руки надавили на её плечи, укладывая спину на столешницу. Взмах — и разрешение на строительство торгового центра (подписать которое пришли близнецы) вместе с другими бумагами взметнулось в воздухе и плавно опустилось на пол. Теперь между Гермионой и лакированным дубом была лишь преграда в виде блузки и лифчика, но сейчас одежда казалась ей лишней и неуместной. Джордж наклонился и рывком потянул её за лодыжки. Теперь широко расставленные ноги Гермионы болтались в невесомости, касаясь ковролина лишь кончиками лакированных туфель. Спёртый воздух тлел в её лёгких с губительным жаром, и, стоило пальцам Фреда расстегнуть пуговицы на её блузке, Гермиона была готова замычать от удовольствия, чувствуя, как холодок спасительным коконом опускается на кипяток её кожи. Она не поняла, что произошло раньше — Фред высвободил её грудь из лифчика или Джордж стянул с неё липкие трусики. Да и последовательность их действий значила для неё не больше, чем количество полосок на рубашке главного министра. Весь фокус Гермионы сместился к ноющей точке внизу живота. Жаждующей. Умоляющей. Тянущей. Шершавые подушечки пальцев потянули за соски, а губы — Мерлин, какие горячие и требовательные губы — с натиском навалились на её собственные. Язык Фреда с исследовательской настырностью обшарил каждый уголок, каждый миллиметр её готового рта, и чем активнее он извивался, тем шире она раскрывала челюсть. Чёрт возьми, Гермиона хотела, чтобы он поглотил её. Сожрал целиком. А потом она заскулила. Стоило Джорджу втянуть губами её чувствительный узелок нервов, Гермиона протяжно замычала в рот Фреду, охотно позволяя ему проглотить этот пошлый, позорный звук. Языки близнецов слизывали с неё остатки власти, гордости и смущения. Язык Джорджа — с её обильно влажной слизистой, а язык Фреда — с мочки уха, ключицы, острых и чувствительных сосков. В душном, запертом кабинете больше не было суровой и непредвзятой руководительницы, только оглушённая собственными эмоциями Гермиона, распластанная на столе, выгибающаяся навстречу двум языкам и молящаяся, чтобы её неконтролируемые всхлипы не прорвались сквозь заглушающие чары. Бёдра с непривычной покорностью дёрнулись навстречу пальцам Джорджа, нырнувшим внутрь на полную длину. А потом он поднёс указательный палец свободной руки к её губам и прохрипел: — Оближи его для меня. И Гермиона облизала. Обласкала каждую фалангу послушным языком, стараясь показать, насколько старательной и послушной девочкой она была. Гермиона усвоила, что послушные девочки всегда получают награду. Фред лязгнул пряжкой от ремня, и от этого звука её живот инстинктивно дёрнулся. Через мгновение его член — блестящий и полностью готовый — был в нескольких миллиметрах от её губ. И Гермиона, немного спустив затылок за край стола, широко раскрыла губы для него. Как самая послушная девочка. Пальцы внутри неё начали медленно двигаться, но затем Джордж скользнул свободной рукой между ягодиц и прислонил палец — тот самый, что она охотно вылизывала — к колечку тугих мышц. И мучительно медленно ввёл его внутрь на одну фалангу. — Расслабься, — приказал Джордж, толкая палец глубже. Гермиона не могла расслабиться. Стыд вернулся в её тело взрывной волной, а притуплённое жжение и непривычное, болезненное давление внутри заставляли её мышцы каменеть. Фред попросил её быть хорошей девочкой и принялся игриво ласкать её соски, но и это не помогало отпустить ситуацию. Чем глубже оказывался палец Джорджа, тем сильнее кровь забивалась в молекулы её мускул, делая их сухими и деревянными. А следом. О Мерлин… Фред повёл рукой ниже и звонко шлёпнул её по промежности. Так грязно. Пошло. И приятно… Гермиона вскрикнула и утонула в лавине ощущений, даже не заметив, как указательный палец Джорджа полностью вошёл в её задницу и начал убийственно медленно двигаться внутри, вторя пальцу, тихо хлюпающему во влагалище. Острота и объём ощущений были фантастическими. В них хотелось затеряться, утонуть, отдаться этому сумасшедшему вихрю, не думая о последствиях. И Гермиона охотно отдалась, смыкая губы в трубочку и расслабляя горло, позволяя братьям заполнить себя целиком. Она была на грани. Так много пальцев, проникновений, прикосновений и языков, поцелуев и дыханий. Уизли затягивали её в бездонную порочную пропасть, разрывали на части, бесцеремонно овладевали каждой клеточкой её тела, заставляя качать бёдрами, тереться об воздух, стонать, не выпуская член Фреда изо рта, моля, умоляя близнецов о большем. Фред услышал её мольбы. Подстраиваясь под руки брата, заполняющие Гермиону сразу с двух сторон, он начал медленно массировать набухший комок нервов. Водить подушечкой большого пальца вокруг этого пылающего узелка, тереть и надавливать на него, вжимая в блестящую промежность до самого основания. Он с наслаждением мучал её изнывающий клитор, толкаясь в заднюю стенку горла в том же ритме, в котором Джордж вводил и выводил пальцы. А потом Фред, не прекращая ласки, хлёстко шлёпнул Гермиону по груди. И она распалась на части. Тысячи мурашек одновременно взорвались, прошибая до самого мозга. И даже когда её трясло от переизбытка чувств, дьявольски умелые руки близнецов мучали самые чувствительные участки её тела, пока обессиленная Гермиона не захныкала от сладкой боли. — Устала? — ласково поинтересовался Джордж, вытирая пальцы о её живот. Сил говорить не было, и Гермиона лишь кротко кивнула. — Ничего, отдохнёшь после работы, — Джордж покровительственно погладил её волосы. — а теперь ты должна нас как следует отблагодарить. Опустошённая и обессиленная, она растеклась по столешнице, не в состоянии шевелиться. Всё беспокойство, волнение, тревога и стресс испарилась из её тела, словно вода из перекипевшей кастрюли, оставляя вместо себя только лёгкую потерянность. Отголоски оргазма пульсировали на кончиках пальцев, возвращаясь в тело остаточным спазмом мышц и тихим фантомным гулом в ушах. Гермиона тяжело дышала и жадно хватала эту пустоту приоткрытыми губами, желая хотя бы ненадолго продлить эйфорию и отсрочить возвращение в реальность. Она не хотела встречаться с миром, который при первой же возможности напомнит ей о последствиях. И Джордж, словно чувствуя зарождающееся смятение, обхватил Гермиону за талию и, поставив её на ноги, прижал к себе. От него пахло хвойным одеколоном с примесью мужского пота, и этот запах оседал в дыхательных путях ощущением безопасности и… защищённости. В крепких объятиях Джорджа Гермиона чувствовала себя до безумия защищённой, а потому безотчётно вцепилась в его рубашку, не желая отпускать это приятное ощущение. Секунды странной тишины со шлейфом возвращающейся неловкости казались ей вечностью, а потом губы Джорджа с нахальной самонадеянностью втянули тонкую кожу на её шее, и время потеряло значение и смысл. Было мокро. Щекотно. Приятно… Этот мужчина умел делать ей приятное одним касанием языка. «Вот бы ещё раз почувствовать его язык у себя… там». Низ живота сократился вспышкой болезненного спазма. Гермиона дышала тихо и осторожно, словно лань, боящаяся, что стадо львов заметит её и разорвёт на части. С накатами ясности в тело возвращался страх, хоть Джордж и умело высасывал его своими горячими губами. Фред обошёл столешницу и подошёл к Гермионе вплотную. Так близко, что она чувствовала его возбуждение у своих ягодиц. — Наша малышка такая горячая, что мне придётся чистить брюки, — сказал он, обхватывая груди Гермионы своими большими и тёплыми ладонями. — Но я не буду. — Дыхание Фреда опалило ушную раковину. — Хочу пахнуть тобой. Он сомкнул губы над ухом, и по мочке прокатилась приятная, горячая щекотка. Воздух снова заканчивался, становясь плотным и вязким, как машинное масло. Он смыкался вокруг неё и нагревался, не находя пути наружу, ведь Гермиона была зажата в тесный капкан из двух возбуждённых мужских тел. Фред убрал руки, и Гермионе не понравилось, как ощущается нагота кожи без его пальцев, но она поджала губы, подавляя в себе желание потянуться за его ладонями. Он стянул с неё рубашку, расстегнул лифчик, который давно уже бесполезно болтался где-то под грудью, и швырнул их в сторону двери. Лишь фантастически приятный жар его тела оберегал её спину от свежести воздуха, который в такой ситуации казался Гермионе слишком враждебным. Тут же губы Фреда опустились на её лопатки, покрывая поцелуями до самого позвоночника. Проложив дорожку до поясницы, Фред опустился на колени и стянул с Гермионы сбившуюся юбку. Его лицо было так близко к её бёдрам, что она чувствовала дыхание — рваное и глубокое — там, где кожа особенно остро реагировала на мужское внимание. Гермиона инстинктивно прогнулась и раздвинула ноги, предвкушая, как его губы обхватят чувствительный узелок, пробуждая негу сладкого удовольствия. Но он лишь лениво лизнул тонкую полоску кожи, слегка увлажнив её вход, и поднялся на ноги, поглаживая пальцами тазовые косточки Гермионы. — Там снизу она уже такая готовая для нас, — прошептал Фред, проводя пальцами вокруг места, о котором он только что говорил. Гермионе показалось, что братья в совершенстве освоили невербальную магию, потому что от их голосов колени бескомпромиссно подкашивались, а суставы превращались в вату. Если бы не крепкая хватка Джорджа, всё ещё удерживающая её за талию, Гермиона бы наверняка рухнула на пол, парализованная и окончательно дезориентированная. Джордж игриво лизнул её нижнюю губу. Это чёртов империус, не иначе. Других причин, объясняющих реакции её тела, у Гермионы не находилось. Едва его язык приблизился к её рту, челюсть предательски разомкнулась, приглашая его внутрь. Сегодня Гермиона была крайне щедра на приглашения. — Между прочим, её верхние губки такие же сладкие, как и нижние, — с задором в голосе прошептал Джордж, сминая ягодицу Гермионы одной рукой. — Я хочу попробовать их ещё раз, — Фред подцепил её подбородок пальцами, развернул голову к себе и нагло втиснул язык в коротенькую щелочку между разомкнутыми зубами. Джордж тут же развернул её снова на себя и повторил маршрут Фреда у неё во рту. А через секунду Фред вновь забрал инициативу. Их языки сменялись так быстро, что в какой-то момент казалось, что близнецы хозяйничают у неё во рту одновременно. В голове кружилось из-за бесконечных разворотов, а смешанные с похотью слюни стекали по глотке, растворяясь в крови пробуждающимся желанием. Руки потянулись сразу к двум выпуклым членам. В животном порыве усадить наглецов на поводок, перехватывая инициативу, Гермиона смахнула мигающие перед глазами пятна и начала ерзать ладошками по паху Фреда и паху Джорджа одновременно. В конце концов, она любимица Британии, золотая девочка, важный чиновник в Министерстве магии. Настала их очередь получать удовольствие по её указке. Но Фред, словно чуя неладное, мягко обхватил её за запястье и отвёл его в сторону. — Так не пойдёт, малышка. Только мы решаем, как и куда кончать. Если хочешь получить доступ к моему члену, дождись, пока я сяду в кресло, и опустись на мои коленки как послушная, похотливая сучка. Возмущение с примесью детской уязвлённости взметнулось в груди, и Гермиона вытянулась, ощущая, как плечи каменеют, а гнев застилает зрачки. — Это была разовая акция, Фред. Больше я не встану на колени перед кем-то из вас. Джордж хмыкнул, развернул её к столу и надавил на спину, вынуждая выгнуться. Едва соски успели привыкнуть к прохладе дерева, раздался тихий свист, и правая ягодица загорелась от жгучей боли. — Признайся, Гермиона, тебе нравится быть нашей послушной шлюшкой. — Нет! — яростно крикнула она, выплёвывая обиду и уязвлённость. Шлепок. Кожа на левой ягодице запылала, а пальцы на ногах инстинктивно подогнулись — словно само тело не позволяло Гермионе выпустить эмоции. — Не смей мне врать, Гермиона, — спокойно произнёс Джордж, а затем с размаху шлёпнул по правой ягодице. Низ живота сократился от иррационального спазма. Это было странно. Пока в уголках глаз скапливались первые слёзы обиды, её бёдра самовольно раскрывались шире, а знакомая пружина в животе стягивалась каждый раз, как только ягодица вспыхивала от острой боли. Шлепок. По внутренней поверхности бедра прокатилась огненная волна, осевшая на клитор приглушённой пульсацией. Глотая всхлипы, озвучивать которые не позволяла гордость, Гермиона прогнулась в пояснице, раскрывая себя для новых шлепков. — Ты же течёшь от всего, что мы делаем, Гермиона, — Джордж шлёпнул её по лобку, и контакт с его пылающей ладонью прошёлся по телу громовым раскатом. — Признайся, что тебе приятно отдавать контроль и слушаться. Шлепок. Правая ягодица запылала, а Гермиона сжала столешницу. Но на вопрос всё же не ответила. Другая рука — мягкая и более прохладная — принялась поглаживать горячую кожу, спускаясь пальцами ниже и глубже необходимого. — Скажи правду, малышка, — подначивал Фред, — тебя это заводит. Гермиона промычала что-то нечленораздельное. Шлепок. — Не игнорируй мои вопросы, — грубо вклинился Джордж. Рука Фреда — заботливая и поглаживающая — вновь прошлась по пылающей ягодице и скользнула вниз. Едва ладонь коснулась чувствительной кожи, пальцы разъехались в стороны, позволяя нитям остывшего воздуха заползти во влагалище. Сбивчивое дыхание приблизилось к уху: — Скажи ему, Гермиона, — это был Фред, — и мы заставим тебя кончить так, что ты забудешь собственное имя. — Мне нравится, — сквозь зубы процедила она, не в силах чувствовать напряжение, которое вытягивает её поясницу асимметричной дугой. — Умница, — в награду Фред мягко ущипнул её за клитор, посылая горячую молнию от бёдер до пяток. Эта молния была настолько острой и быстрой, что Гермиона удивилась, почему в полу не появилась дыра, пробившая Министерство до самого подвала. Пока Гермиона компульсивно ёрзала в поисках пальцев, в тишине прокатилось шарканье одежды и лязганье металлических пряжек. Держась за столешницу, она аккуратно повернулась. Фред спустил штаны и опустился в кресло для посетителей, скатившись так низко, что его затылок касался середины спинки. Нефть его зрачков манила так же, как и мазут в глазах Джорджа, но вожделение Фреда было другим — медленным, обволакивающим и крадущимся. Если Джордж был стихийным бедствием, затягивающим в свой тайфун напором сильных, не терпящих отказа пальцев, то Фред… Фред завлекал через заботу и фальшивую ласку. Он гладил и шептал комплименты, проникая под рёбра спорами обещанной нежности, а потом защёлкивал капкан, начиная свою сладкую расправу. Фред Уизли был хищником. И Гермиона собиралась добровольно забраться к нему на колени. Ей пришлось широко расставить ноги, чтобы удержать равновесие, — и теперь внутренняя сторона бёдер упиралась в деревянные ручки, пятки повисли в воздухе, а сама она стояла на цыпочках, удерживая баланс подушечками немеющих пальцев. Она была слишком раскрытой для него и даже при желании не могла свести бёдра, зафиксированные подлокотниками. Эта уязвимость вызывала в её оголённом центре сладкую щекотку. Гермиона замерла, наблюдая за тем, как Фред плотоядно облизывается, медленно собирая её влагу головкой набухшего члена. Он не спешил, растягивал прелюдию до новой порции мук, с диким интересом ожидая того, как она сломается. Гермиона сломалась слишком быстро. Она вцепилась ногтями в обивку до хруста и треска, до отметин на девственно чистой эко-коже, а после рваного выдоха, больше похожего на сдавленный стон, принялась тереться об член Фреда как ластик, пытающийся обелить испорченный бумажный лист. Между ног, там, где обычно существовала хладнокровная неприступность, проснулось голодное чудовище, агрессивно скользящее по налитому кровью паху. Не находя желаемого физического напора, Она ёрзала быстрее, насаживалась глубже, издавая при этом громкие, вытянутые звуки. Гермиона не узнавала свой голос. Она звучала как маггловская актриса во второсортном хорроре, пытающаяся изобразить потерю конечности. — Вот так, моя сладкая девочка, — похвалил Фред, массируя её клитор головкой члена, — покажи, как я тебе нужен. Она показала. Выгнув спину, Гермиона вцепилась ему в волосы, зачерпнула рыжие пряди между пальцев и потянула их на себя. Лицо Фреда укрылось в упругой мягкости её груди, а через секунду он… о Мерлин. Втянул губами чувствительный сосок и вошёл в неё. Грубо. Резко. До самого упора. Это было то, что нужно. То давление, которого ей так не хватало, та тянущая боль, по которой она скучала, тот натиск, о котором мечтала, раздвигая задницу для пальцев Джорджа. — Я видел тебя на том чердаке, Гермиона. Видел, как ты давилась, но глотала всё, что тебе предлагал мой брат. Я мечтал войти в комнату и засунуть в тебя свои пальцы, чтобы почувствовать, насколько ты мокрая. И всё же где-то глубоко внутри неё была точка, до которой он не достал. Точка, в которой она до дрожи в желудке хотела почувствовать его касание. И Гермиона начала осторожно двигать тазом, прокладывая маршрут до этой точки, изнывающей от нехватки внимания. — А ты? Мечтала о том, чтобы обслужить нас обоих? — Фред обхватил руками её ягодицы и принялся плавно сжимать и раздвигать их. — Мечтала кончить от двух членов как самая развратная шлюшка? — Шире ноги, Гермиона, — скомандовал Джордж, чьи приказы влетали в её уши хриплыми обрывками. — С Покажи, насколько ты старательная гриффиндорка. Шире было некуда, но она всё-таки развела ноги дальше друг от друга, чувствуя, как угол проникновения расширяется, усиливая болезненность грубых толчков. — По-моему, наша малышка слишком расслабилась. — Голос Джорджа теперь раздавался совсем близко. — Хочу, чтобы твоя попка для меня как следует поработала. — Она сделает всё, что мы попросим, — Фред раздвинул её ягодицы и жёстким толчком насадил на себя, вырывая из горла болезненный вопль. — Она мечтает о том, чтобы её попка стала грязной, как у настоящей шлюшки. Правда? О Мерлин. Каждое похабное обещание плавило нутро, царапало изнывающие мускулы, сводило с ума, заставляя её стонать, кричать и дёргать тазом в сумасшедшем темпе. — Да, — простонала она, когда Фред замер, дожидаясь её ответа. — Я в-всё с-сделаю. Фред намотал волосы Гермионы на свой кулак, прижимая её грудь к своим губам. Через мгновение она ощутила вибрацию магии и приятную прохладу смазывающего заклинания, от чего по пояснице проползли мурашки. — Ты должна расслабиться, Гермиона, — экстремально близкое приближение Джорджа она почувствовала приподнятыми волосками на шее, — и довериться нам. Ещё раз. Фред вновь замер внутри неё и больше не двигался. Он прижал её так близко к себе, что Гермиона рёбрами ощущала его дыхание, а животом — хаотичное подрагивание перекатывающихся мышц пресса. Они стали единым целым: его пот впитывался через поры, его дыхание согревало затвердевшие соски, а его член… его член дарил наполненность, такую желанную и необходимую, что Гермиона сжималась вокруг него в неосознанном порыве убедиться, что он всё ещё вожделеет её всей своей внушительной мощью. Вдруг её тело прошиб мощный спазм, стягивающийся в точку, к которой медленно пристраивался Джордж. Жгучая боль, интенсивная и обжигающая, нарастала вместе с его попыткой протиснуться глубже. Она засипела и прижала к себе затылок Фреда, но тут его зубы сомкнулись на её соске, а рука натянула волосы, заставляя запрокинуть голову так высоко, что она видела взмокшие пряди нависшего над ней Джорджа. Спазмы ударили по зрачкам золотистым звездопадом. Каждая косточка, каждое волокно поджавшихся мышц состояло из тянущей боли. В одной точке зубы Фреда терзали грудь с такой безрассудной жестокостью, в другой — Джордж растягивал её с давлением, терпеть которое становилось всё труднее. Она сейчас не выдержит. Её болевой порог достиг пика. Но там, за границей, которая мигала красными сигнальными огоньками под дрожащими веками, где-то под прессом просыпалось удовольствие. Джордж продолжал проталкиваться внутрь, игнорируя сопротивление её тела, а Фред продолжал удерживать её за спину, оставляя задницу Гермионы полностью доступной для своего настойчивого брата. Казалось, что член Джорджа был обмотан лесной крапивой — как ещё объяснить то, что его продвижение вглубь прожигает её изнутри? Когда он вошёл окончательно, Гермиона полностью обмякла, не понимая, где заканчиваются руки одного брата и начинаются руки другого, где граница между их хваткой и её собственной. Она держалась за Фреда так крепко, словно, расцепи она пальцы, её испепелит гигантский вулкан. Оба брата замерли в ней, погрузив члены до самого основания, позволяя почувствовать и привыкнуть, ощутить и… возжелать. Она желала, чтобы эти мужчины млели от вожделения у неё на глазах. Желала, чтобы они наполнили её до предела. Желала насытиться и насытить их. Неужели в собственном теле может быть настолько тесно и душно? Фред двигался жёстко и глубоко — кусал и лизал соски, вколачивался в её тело грубыми толчками, тянул за волосы и шипел, когда она тянула его в ответ. Напор его входа был настолько грубым, что каждый контакт с его членом заставлял глаза увлажняться. Но стоило ему остановиться, инициативу перехватывал Джордж, протыкающий её насквозь с сокрушительным жжением. — Твоя узкая попка уже привыкла ко мне? — прохрипел он, выходя из неё и медленно входя снова. — Могу ускориться? Гермиона промычала в ответ и закусила губу до крови, когда его член — по натиску теперь похожий на раскалённое копьё — оказался внутри неё двумя резкими движениями. Она металась между болью и наслаждением, когда близнецы начали двигаться внутри неё одновременно: Фред — грубо и жёстко, Джордж — немного медленнее, но глубже. Казалось, что они целятся в одну точку, и если им удавалось её коснуться, из тела Гермионы вылетали умоляющие всхлипы. О чём конкретно она умоляла, Гермиона не знала. Она хотела, чтобы они продолжали, хотела, чтобы оставили её в покое. — Ты уже близко? — спросил, кажется, Джордж, когда его грубый толчок целиком насадил Гермиону на себя. Показалось, что Фред промычал в ответ. И тогда Джордж крикнул: «Акцио вибромассажёр!» — и миг спустя подарок Джинни лежал на бёдрах Фреда, плотно прижимаясь к её лобку. Кто-то из братьев нажал на «плей», и жгучая электрическая щекотка раскалила промежность до щенячьего всхлипа. Движения братьев стали интенсивнее, а зудящее давление игрушки наотмашь хлестало оголённые нервы, и Гермиона разрыдалась. Это было слишком. Слишком больно. Слишком быстро. Слишком заполнено. Слишком узко внутри. Слишком много натиска. Слишком хорошо. Но что такое «слишком», Гермиона поняла, когда Джордж обхватил ладонями её виски и натянул веки так широко, что в глазах раздвоилось от потери фокуса и резкого контакта с воздухом. Казалось, он заполнил собой ещё и её глазницы. Близнецы были везде. Подчинили себе каждую косточку и мышцу, каждый спазм и крик. Их было настолько много, что они вытеснили из её тела собственную душу, оставляя внутри только грязное наслаждение и боль такой силы, что Гермиона уже готовилась потерять сознание, чувствуя, как зрение стягивается по краям. А потом её прошиб острый электрический оргазм, от натиска которого тело несколько секунд билось в конвульсиях, а Гермиона чувствовала только шторм ледяных волн, сносящих каждый внутренний орган. Когда этот шторм достиг черепа, она уже оглохла от собственных криков и могла выдавить из себя только невнятное бульканье. Затем она отключилась. *** Гермиона разлепила припухшие веки и проморгала густую сонную пелену. Когда сознание растеклось по каждому нейрону в её голове, она вдруг осознала, что череп вновь раскалывается от мигрени, а рука, на которой она лежала, затекла так сильно, что теперь каждый участок от ногтей до запястья кусали тысячи невидимых муравьёв. «Я что… заснула на рабочем месте?» «Это был сон?!» Стыд ударил по щекам, вспоминая пикантные подробности такого горячего и реалистичного сновидения. Гермиона покачала головой, отгоняя от себя возбуждающие воспоминания, и принялась перебирать бумаги, разбросанные по столу. Пальцы зависли над папкой с разрешениями, когда она осознала, что в ней не хватает одного документа. Разрешения на строительство торгового центра. Испуганный взгляд впился в кресло для посетителей, и сердце пропустило один глухой удар. На столике у самого кресла возле фруктовой корзины лежали подаренная Джинни игрушка и банановая кожура.