What is over, do not return to

Рассел не мог сказать, в какой именно момент всё пошло под откос. Поначалу их любовь была мечтой многих: страсть, лёгкость, понимание. Не обходилось без мелких ссор, но каждый раз после них они всё равно говорили друг другу о любви. Никто и подумать не мог, что эти двое мужчин смогут что-то построить, учитывая, насколько разными они были. Джордж был скрытным, контролировал, казалось, даже собственные мысли — хотя на деле это было далеко не так. Макс же был ходячим хаосом: скоплением эмоций, затянутых в кокон прямолинейности. Интернет помнил каждую их стычку в гоночном мире, снова и снова прокручивая нарезки в тиктоке под драматичную музыку. Но мало кто догадывался, как за закрытыми дверями они зализывали раны друг друга. Как Джордж — холодный, сдержанный, почти недосягаемый — задыхался от поцелуев человека, которого весь мир считал агрессивным львом. Сам Рассел сказал бы, что Макс скорее огромный упрямый кот, любящий устраиваться головой у него на коленях и довольно жмуриться, когда длинные пальцы британца безошибочно зарывались в светлые волосы. Джордж любил их маленькое счастье, о котором почти никто не знал. В жизни медийных персон нельзя разрушать собственный образ — иногда это стоит карьеры. Но порой Расселу казалось, что ради Макса он готов пожертвовать всем. Это было настолько не в его характере, что, когда он однажды сказал подобное Алексу, тот ещё неделю смотрел на него так, словно видел перед собой сумасшедшего. И всё же Джордж был счастлив. Макс, наверное, тоже. По крайней мере, ему очень хотелось в это верить. Он до сих пор помнил момент их неловкого признания. Помнил, как Кими всё-таки забрал чемпионский кубок. Помнил, как хотелось бросить «Мерседес» и попытать удачу — именно удачи ему тогда и не хватило — где-нибудь ещё. Помнил то невыносимое давление, которое медленно сводило его с ума, заставляя хвалёный контроль трещать по швам. И тогда к нему пришёл Ферстаппен. Без нежности и лишних слов. Просто сказал, чтобы Джордж взял себя в руки и начал бороться за титул в следующем сезоне, потому что без него на стартовой решётке Максу будет не с кем сражаться. После этого они начали переписываться каждый день. Вместе гоняли в симуляторе, болтали часами, и Джордж с удивлением понял, что голландец — потрясающий собеседник. С каждым днём всё становилось теплее, ближе, искреннее. Макс рассказывал о себе, Джордж делился переживаниями. Как бы они ни вели себя на трассе, за её пределами между ними всегда существовала немая связь, слишком дорогая для них обоих. Первым признался именно Рассел. После подиума, слегка пьяный от победного шампанского, он поймал Макса в боксах и отвёл подальше от чужих глаз. Всего несколько фраз, пара долгих взглядов, тихие улыбки — и Джордж потянулся к его губам так, словно это была единственная награда, которая действительно имела значение. И Макс ответил. Их близость всегда была такой же — горячей, почти животной, но со странной примесью нежности. Джордж был без ума от своего партнёра, любил каждую клеточку тела Макса, которое сам Ферстаппен порой ненавидел. И Рассел готов был каждый день доказывать обратное — губами, руками, взглядами. — Сладкая вы всё-таки парочка, — однажды усмехнулся Ландо, хлопнув Макса по плечу и пробормотав, как же тому повезло. Тогда это казалось смешным. Сейчас — почти болезненным воспоминанием. Поначалу Макс просто стал раздражительнее. Более резким, более отстранённым, менее тактильным. Лишь иногда приходил к Джорджу за поцелуями и объятиями после тяжёлых уикендов. Расселу это не нравилось, но трагедии он не делал. «Наверное, просто сложный период». Но период не заканчивался. Ферстаппен всё реже засыпал рядом, всё меньше спрашивал о самом Джордже, всё меньше уделял внимания. А любые попытки поговорить заканчивались раздражением или обвинениями: мол, Рассел не даёт ему воздуха. Джордж помнил, как собирал себя по кусочкам перед каждой гонкой после очередной ссоры. Их становилось всё больше. Это сводило с ума. В какой-то момент он уже был готов к расставанию — лишь бы мир перестал вращаться вокруг чужих эмоциональных качелей. Но Макс не уходил. Просил прощения. Оставался. А Джордж каждый раз верил, что всё снова станет хорошо. Хорошо не стало. Стало невыносимо. А потом — до одури больно. Он доверял Ферстаппену. Никогда не сомневался в верности человека, который скорее проглотит стекло, чем предаст собственные принципы. Но люди — существа удивительно лживые. Об измене Джордж узнал случайно. Услышал обрывок телефонного разговора, заметил шушуканье в паддоке, поймал на себе жалостливые взгляды. Он не был дураком, но до последнего надеялся, что всё это — чушь. Макс признался сам. Когда Джордж в очередной раз спросил, что между ними происходит, Ферстаппен сорвался. Кричал, психовал, метался по комнате — и в какой-то момент выронил: — С ним легче. Рассел понял всё мгновенно. И Макс понял, что проговорился. Побледнел так резко, что позавидовало бы любое полотно. Но Джордж даже не устроил скандала. В ту минуту ему вообще ничего не хотелось. Только исчезнуть куда-нибудь подальше и стереть себе память. Что чувствует человек, когда ему плюют в душу, которую он сам открыл? «Обида» — слишком мягкое слово для того, что тогда происходило внутри. Албон несколько раз порывался убить Макса, когда находил Джорджа на балконе с пятой подряд сигаретой — хотя раньше тот даже не курил. Но Рассел только устало качал головой. — Ему с другим легче, Алекс. Легче. Он никогда бы не подумал, что любить может быть настолько больно. Уже давно не подросток, он был уверен, что не станет страдать по человеку, который вытер об него ноги. Но жизнь любит показывать людей с неожиданных сторон. — Легче — не значит лучше, Джорджи. Ты ведь знаешь. И Джордж знал. Конечно, знал. Но всё равно был благодарен Алексу за то, что тот остался рядом, когда карточный домик его жизни окончательно рухнул. Только после летнего перерыва стало немного легче. Мысли больше не пожирали его вместе с сомнениями в собственной значимости. Тото был доволен: Джордж наконец снова стал похож на того гонщика, которого когда-то увидели в «Уильямсе». Рассел больше не смотрел в сторону Макса. Не искал его взглядом, не вслушивался в голос, не упоминал в интервью. Даже на подиуме, если они оказывались рядом, поливал шампанским исключительно из вежливости и старался сидеть как можно дальше на пресс-конференциях. В его вселенной больше не должно было существовать Макса Ферстаппена. И он повторял это себе каждый день как мантру, игнорируя пристальные взгляды, случайные прикосновения и слишком нарочито брошенное перед камерами: — Джордж. Ферстаппена это бесило. Рассел видел это в плотно сжатой челюсти, в побелевших костяшках пальцев, в напряжённых губах. И почему-то это приносило мрачное удовлетворение. Хотя на самом деле Джордж предпочёл бы полное безразличие. Постепенно жизнь действительно начала возвращаться в привычное русло. Он снова думал о чемпионстве, а не о мужчине, который когда-то стал ему ближе всех. Пустоту внутри Джордж старался игнорировать, убеждая себя, что дело лишь в свободном времени. Абсолютная ложь: его график пугал даже Тото, который неоднократно просил пилота хоть немного отдыхать. Макс больше не нависал над ним, и это давало необходимое пространство, чтобы забыть. Но Рассел давно усвоил: затишье всегда бывает перед бурей. И буря всё-таки пришла. Гран-при Сингапура — трасса, которую Джордж искренне ненавидел, — в этот раз тоже не порадовала. Борьба между ним и Максом была великолепной. Обгоны, которые ещё долго будут крутить в новостях и эдитах под «Skyfall». Это было красиво. Это было именно то, от чего у зрителей стыла кровь, а у самих пилотов — бурлила. Джордж наслаждался гонкой. Честной борьбой с нечестным человеком. И, кажется, именно поэтому забылся. На последнем повороте Ферстаппен задел его болиду бок. Расселу пришлось сбросить скорость, чтобы не влететь в стену. Второе место. Повреждённый сайдпод. И ярость, от которой темнело в глазах. Он почти не помнил, как сорвал с себя шлем и подошёл к Максу. Как схватил его за воротник комбинезона. Как шипел в лицо, что ненавидит его за то, что тот снова рушит ему жизнь. Это уже было личное. Но злость затопила его настолько, что держать лицо оказалось невозможно даже перед камерами. К счастью, до драки их не допустили, а сам инцидент слишком быстро замяли, назвав «обычным гоночным эпизодом». Джордж словно сквозь туман слушал недовольство Тото, машинально кивал словам поддержки от Ландо, разделившего с ними подиум, и отвечал журналистам заученными фразами. На самом деле ему хотелось поговорить только с одним человеком. И, судя по всему, Макс хотел того же. Он поймал Рассела после всей суматохи и затащил в пустой кабинет. — Послушай, Джордж, давай поговорим. Я не специально. Машину занесло, я еле удержал управление. Контакт был случайным. Макс говорил правду. Джордж слышал это в голосе, видел во взгляде. Но перестать злиться не мог. Возможно, дело было вовсе не в гонке. А в том, что он так и не смог вырвать из себя. — Случайность? Ты прекрасно знал, что не обгонишь меня на прямой. Ты понимал, что единственный способ забрать первое место — лишить меня скорости. Не говори мне о случайности. Тебе плевать на всё, кроме самого себя. Ферстаппен тут же изменился в лице. Лучшая защита — нападение. И он напал. Прижал Джорджа к стене и зло выплюнул: — Хватит строить из себя жертву, Рассел. Это ударило хуже пощёчины. Потому что Джордж прекрасно понимал, о чём он говорит. И имел полное право считать себя жертвой. Перехватив чужие руки, Рассел сжал их до побелевших костяшек, притягивая Макса ближе — на расстояние смешанного дыхания. В его взгляде была такая ярость, после которой обычно случается либо драка, либо что-то гораздо опаснее. Но вместо этого он лишь тихо прошептал: — Не говори мне, кем мне быть. Ещё раз подойдёшь ко мне — и я уничтожу тебя, Ферстаппен. Превращу твою жизнь в ад. Ты пожа— Договорить он не успел. Макс поцеловал его. Родные губы — мягкие, тёплые, с маленькой родинкой, которую Джордж когда-то обожал целовать. Ферстаппен целовался всё так же прекрасно, лишая воздуха, заставляя сердце болезненно сжиматься. И Джордж понял, насколько сильно скучал. По этим мурашкам. По близости. По ощущению, будто между ними существовал только этот момент. Макс тоже это понял. Поэтому углубил поцелуй, безошибочно касаясь каждого знакомого уголка, будто ничего между ними и не разрушалось. Они оба скучали. Безумно. Но между ними всё ещё стояла пропасть, созданная самим Максом. И Джордж об этом помнил. Поэтому всё-таки оттолкнул его, тяжело дыша и вытирая губы рукавом. Тело отчаянно просило продолжения. Сердце — тоже. Но боль от предательства всё ещё жила внутри. — Джордж…ты ведь всё ещё любишь меня. Рассел поджал губы, бросил короткий взгляд на дверь, уже думая только о том, как поскорее уйти. Лишь бы не видеть. Не слышать. Не чувствовать. — А ты меня — нет. Лицо Макса исказилось странной смесью горечи, злости и растерянности. Но это больше не было проблемой Джорджа. — Ты любил быть любимым. И что? «Легче» оказалось не «лучше»? Не надо, Макс. Я такого не заслуживаю. Он поднял руку, останавливая поток возможных оправданий, и шагнул к двери. Ферстаппен не стал удерживать. Так и остался стоять посреди комнаты с лицом человека, которого не просто отвергли — которого решили вычеркнуть из собственной жизни. Джордж не обернулся. Только поправил одежду перед выходом. Он оставил Макса там, в пустом кабинете, всё ещё ощущая на губах вкус чужого поцелуя и нарастающую внутри пустоту. Но к тому, с чем покончено, не возвращаются.