Ты всегда был моим

***

Будильник разорвал тишину мерзкой трелью. Старый, с треснувшим экраном, он дребезжал так, будто готов был развалиться прямо в руках. Чимин вслепую шлепнул по нему ладонью, и комната снова погрузилась в тишину. Серый утренний свет едва пробивался сквозь тонкие занавески. Потолок в желтых разводах от протечек, облупившаяся краска на стенах, продавленный матрас под спиной — комната встретила его привычной убогостью. Чимин лежал неподвижно, глядя в потолок, и в груди тяжелым комом ворочалось знакомое чувство. Не хочу. Не хочу вставать. Не хочу в академию. Он закрыл глаза, надеясь отсрочить неизбежное хотя бы на минуту. Академия дизайна — когда-то одно это название заставляло его сердце биться чаще. Он грезил о ней с детства, рисовал эскизы на обрывках бумаги, пока другие дети играли во дворе. Поступить туда было чудом. Стипендия покрывала обучение почти полностью, и родители, скрипя зубами, согласились. Родители. Чимин поморщился, вспомнив вчерашний ужин. — Ты хоть понимаешь, сколько мы на тебя тратим? — мать даже не смотрела на него, размешивая жидкий суп в кастрюле. — Другие дети уже деньги в дом несут, а ты всё учишься. — Дизайнером стану — расплачусь, — тихо ответил Чимин, хотя знал, что спорить бесполезно. Отец хмыкнул, не отрываясь от старого телевизора: — Дизайнером... Ты бы хоть подработку нашел нормальную, а не эти свои бумажки марать. Мы в этой дыре гнием, пока ты там с богатенькими детишками якшаешься. Выбился бы в люди — и нас бы вытащил. Выбился бы в люди. Чимин почти рассмеялся. Как им объяснить, что каждый день в академии — это поле боя? Что он там не якшается, а выживает? Тяжелый вздох сорвался с губ. Он спустил ноги с кровати, нашаривая тапочки. Зеркало на дверце старого шкафа отразило бледного юношу с растрепанными волосами и темными кругами под глазами. Омега. Красивый — так говорили многие. Только красота эта ему пока ничего, кроме проблем, не приносила. Чимин прошел в ванную, умылся холодной водой. Трубы загудели, кран задрожал в руке. Даже вода здесь текла с неохотой. Эмма. При одной мысли о ней к горлу подкатила тошнота. Ровно год. Год назад она впервые прошлась по его одежде — простой толстовке, купленной на распродаже. Год назад ее подруги впервые засмеялись над его обедом — домашними бутербродами вместо изысканных закусок из кафетерия. Дальше — больше. Его прическа, его манера говорить, его дизайнерские работы, за которые преподаватели ставили высшие баллы, — всё становилось поводом для насмешек. — Омежка из трущоб, — цедила Эмма, проходя мимо, и ее свита послушно хихикала. — Думаешь, талант заменит родословную? Чимин стискивал зубы и молчал. Ответить — значит дать ей повод для новой атаки. Игнорировать — значит терпеть, пока не надоест. Но Эмме не надоедало. Волосы. Одежда. Еда. Дизайн. Всё, что составляло его сущность, она втаптывала в грязь с изяществом, присущим только богатым. У нее были деньги, власть и безнаказанность. Ее семья Чон спонсировала академию, так что даже преподаватели закрывали глаза на выходки любимицы. Чимин натянул джинсы и свитер — простые, но чистые. Собрал волосы в хвост. Посмотрел в зеркало еще раз. Тонкие черты лица, пухлые губы, большие глаза с поволокой — природа наградила его внешностью, способной соблазнить любого альфу. Только пользоваться этим даром Чимин не собирался. Не так его воспитывали. Да и не до соблазнений было — выжить бы. Он взял сумку с ноутбуком и вышел в коридор. Родители уже не спали — мать гремела на кухне, отец кашлял в комнате. Чимин проскользнул к двери, надеясь уйти без разговоров. — Чимин! — окрик матери догнал его у самого порога. — Чтобы сегодня без глупостей. Узнаю, что проблемы с учебой, — пеняй на себя. — Хорошо, мам. Он вышел на лестничную клетку, прикрыл за собой дверь и на секунду прижался к ней спиной. Даже дома он был чужим. Даже родители видели в нем не сына, а инвестицию — вложение, которое обязано окупиться. На улице моросил дождь. Серый, холодный, как и всё в этом районе. Чимин накинул капюшон и зашагал к автобусной остановке. До академии — сорок минут. Сорок минут передышки перед очередным днем ада. Он смотрел на проплывающие за окном унылые кварталы и в который раз думал: почему мир так несправедлив? Почему одним — всё, а другим — ничего? Почему Эмма Чон, бездарная и злая, купается в роскоши, а он должен бороться за каждый глоток воздуха? Автобус дернулся и остановился. Чимин поднял голову. Здание академии высилось перед ним — стекло, бетон и амбиции. Красивое, современное, оно сверкало даже в дождливый день, напоминая о мире, к которому Чимин отчаянно стремился. И о людях, которые делали всё, чтобы этот мир остался для него закрытым. — Ну здравствуй, Пак, — раздался знакомый голос, едва он переступил порог. — А я уж думала, ты не придешь. Решил, что дизайн — не для нищих? Эмма стояла у входа в окружении трех подружек. Безупречный макияж, дизайнерская одежда, губы, изогнутые в усмешке. За ее спиной смеялись, переглядываясь. Чимин сжал лямку сумки и прошел мимо, не поднимая глаз. — Даже не здоровается, — донеслось вслед. — Манеры у трущобных… Он не обернулся. Просто продолжал идти, считая шаги до аудитории и мечтая лишь об одном — чтобы этот день закончился как можно быстрее. Он еще не знал, что именно сегодня всё изменится. Что случайно услышанный разговор в библиотеке зажжет в нем искру, из которой разгорится пожар. Что имя «Чон Чонгук» совсем скоро перестанет быть для него пустым звуком. И что месть, которую он задумает, обернется ловушкой, из которой нет выхода. Но это будет потом. А пока — еще один день в аду. День первый. Точка отсчета.

***

День тянулся бесконечно. Лекция по композиции, практикум по цветоведению, эскизы, правки, снова правки. Чимин работал, низко склонив голову над планшетом, стараясь не привлекать внимания. Пару раз мимо проходила Эмма — он чувствовал ее взгляд затылком, но она лишь усмехалась и шла дальше. Видимо, утренней порции унижений ей показалось достаточно. К вечеру Чимин выдохся. Глаза болели от экрана, плечи затекли, в желудке урчало — бутерброд, взятый из дома, он съел еще в полдень. Остальные студенты давно разошлись: кто в кафетерий, кто по домам, кто на вечеринки, о которых Чимин знал только по обрывкам разговоров. Он остался в аудитории один. Здесь было тихо. Только гул кондиционера и шорох его собственного стилуса по экрану. Чимин любил это время — когда можно было не прятаться, не сжиматься, не ждать удара. Просто работать. Доказывать самому себе, что он чего-то стоит. За окном стемнело. Часы на телефоне показывали почти девять. — Хватит на сегодня, — пробормотал Чимин, потягиваясь. Позвоночник хрустнул. Он собрал вещи, закинул сумку на плечо и вышел в коридор. Академия вечером выглядела иначе. Пустые холлы, приглушенный свет, эхо собственных шагов. Чимин медленно шел к выходу, когда вдруг услышал голоса. Женские. Возбужденные. И один из них он узнал бы из тысячи. Эмма. Чимин остановился, инстинктивно вжавшись в стену. Они сидели в холле за поворотом — диванная зона у панорамного окна, любимое место ее свиты. Их не было видно, но слышно — каждое слово. — Девочки, вы не представляете, — голос Эммы звенел от восторга, совсем не такой, как в обычные дни. Сейчас в нем не было ни злости, ни презрения — только лихорадочное, почти истерическое возбуждение. — Чонгук возвращается. Мой Чонгук! Визг. Хор визгов. Чимин поморщился, но с места не двинулся. Чонгук? Он слышал эту фамилию — семья Эммы, Чоны. Но имя... — Чон Чонгук, — благоговейно выдохнула одна из девушек. — Тот самый? — А что, есть другие? — фыркнула Эмма. — Мой брат. Сводный, но это неважно. — Покажи фото! Ты обещала! Послышался звук разблокированного телефона. И следом — дружный, почти синхронный вздох. — Ничего себе... — Он капец горячий! — Эмма, ты серьезно? Это твой брат? — Сводный! — отрезала Эмма. — И хватит глазеть, уберите руки от экрана. Он только мой. Поняли? Мой! Чимин закатил глаза. Вот уж действительно — семейка. Брат, сводный брат... Какая разница? Богатые с их странными замашками. Он уже хотел уйти, но следующие слова пригвоздили его к месту. — Больше десяти лет, — голос Эммы звучал почти мечтательно. — Десять лет я любила его безответно. С самого детства. А он... он даже не смотрел в мою сторону. Весь в делах, в своей империи. Думаете, легко быть сестрой самого влиятельного человека в стране? — Он и правда такой... могущественный? — неуверенно спросил кто-то. — У него девяносто девять процентов активов семьи, — отчеканила Эмма. — Все остальные — включая мою мать — кормятся с его стола. Он владеет половиной города. Контролирует то, о чем вы даже не подозреваете. Если он захочет — завтра эта академия станет парковкой. Пауза. Девушки переваривали. — И ты хочешь... — начала одна. — Я хочу, чтобы он был моим, — перебила Эмма. — И он будет. Мать обещала помочь. Мы семья, как-никак. Часть акций у нее на руках — не такая большая, конечно, но достаточно, чтобы давить. Я заставлю его жениться на мне. — А он... согласится? Эмма хохотнула — коротко, резко. — Куда он денется? Я знаю его слабости. Я знаю, как соблазнить такого мужчину. Пусть он жестокий, пусть в постели с ним, говорят, выживают не все... Девушки ахнули. — ...но я справлюсь. Я ждала слишком долго. Скоро он вернется, и тогда — всё изменится. — А если он... ну... не захочет? — Захочет, — отрезала Эмма. В ее голосе мелькнула сталь. — Я сделаю всё, что потребуется. Всё. Повисла тишина. А потом — шорох, смешки, стук каблуков. — Ладно, девочки, по коням. Завтра продолжим. И помните: Чонгук мой. Даже не думайте. Чимин услышал, как они встают, и быстро скользнул в боковой коридор. Прижался к стене в темном углу, затаив дыхание. Каблуки простучали мимо, голоса стихли вдалеке. Хлопнула входная дверь. Тишина. Он вышел из укрытия медленно, словно во сне. В голове крутились обрывки фраз: «самый влиятельный человек в стране», «половина города», «я заставлю его жениться», «мать поможет», «девяносто девять процентов». Эмма Чон, которая годами втаптывала его в грязь. Которая смеялась над его одеждой, над его едой, над его происхождением. Которая считала себя неприкосновенной, потому что за спиной у нее — семья, деньги, власть. И у нее есть слабость. Чон Чонгук. Чимин медленно побрел к выходу. Автобус уже не ходил — пришлось идти пешком через ночной город. Дождь кончился, небо очистилось, и звезды смотрели на него холодно и равнодушно. Но Чимину было всё равно. В голове, впервые за долгое время, что-то складывалось. Схема. План. Искра мести, разгорающаяся всё ярче с каждым шагом. «Она любит его. Больше десяти лет. Он ее сводный брат. Богатый. Одержимый властью. Жестокий». Чимин не знал, как выглядит Чон Чонгук. Не знал, что он за человек. Но это было неважно. Важно было другое: Эмма хочет его заполучить. А значит, если ее обойти... «Что, если я соблазню его первый?» Мысль была безумной. Опасной. Самоубийственной. Но она жгла изнутри сладким огнем. Чимин поднялся в свою квартиру. Родители уже спали. Он проскользнул в комнату, закрыл дверь и сел на кровать, глядя в темноту. Перед глазами стояла Эмма — надменная, жестокая, неприкасаемая. И ее голос, полный тоски по мужчине, которого она ждала десять лет. «Ты отняла у меня покой. Отняла достоинство. Год моей жизни превратила в ад». Чимин сжал кулаки. «Теперь я отниму у тебя его». Он открыл ноутбук и вбил в поисковую строку имя. Чон Чонгук. Посмотрим, что ты за человек. Посмотрим, с чем мне предстоит иметь дело. Экран засветился, выдавая результаты поиска. Чимин склонился ближе, вглядываясь в фотографии и заголовки. Что Чон Чонгук — не просто имя. Это приговор.

***

Неделя пролетела как в тумане. Чимин готовился. Изучал всё, что мог найти о Чон Чонгуке: деловые статьи, светские хроники, редкие интервью. Тридцать три года, холост, состояние — с десятком нулей, репутация — человек, с которым лучше не ссориться. Фотографии были скупыми: темные волосы, острые скулы, тяжелый взгляд. Ни одной улыбки. Ни одного снимка с женщиной или омегой. Только бизнес, власть и холодная, почти пугающая аура. Информации было мало, но Чимину хватило. Он понял главное: Чонгук — крепость. Неприступная, охраняемая со всех сторон. Чтобы проникнуть внутрь, нужно нечто большее, чем просто красивое лицо. К счастью, у Чимина было больше. У него был аромат — редкий, дурманящий, сводящий альф с ума. И фигура, которую даже дешевая одежда не могла скрыть. Природа наградила его оружием. Осталось научиться им пользоваться. Неделя. Семь дней подготовки — и вот он, сигнал. Эмма ворвалась в аудиторию сияющая, с горящими глазами, и с порога объявила подругам: — Он вернулся. Сегодня. Его отец... ну, вы знаете, опухоль, всё плохо. Старик оставил Чонгуку абсолютно всё. Всё, понимаете? Теперь он официально самый богатый человек в стране. Чимин, сидевший через два ряда, не поднял головы. Но сердце забилось быстрее. Значит, сегодня. Он вернулся. И если верить слухам, которые Чимин раскопал за неделю, у Чонгука была одна слабость — клуб «Элизиум». Самый престижный, самый закрытый, самый дорогой. Место, куда простому студенту не попасть. Но Чимин уже не был простым студентом. Он был охотником. Деньги на клуб он взял из заначки. Той самой, что копил два года на новый ноутбук. Дорогое туфли на тонком каблуке, макияж — всё обошлось в сумму, от которой у родителей случился бы сердечный приступ. Но когда Чимин взглянул на себя в зеркало примерочной, то понял: оно того стоило. Из отражения на него смотрел не забитый студент в дешевом свитере. Нет. Теперь это был омега, способный остановить дыхание. Облегающий черный наряд подчеркивал каждый изгиб, открывал шею и ключицы, делал фигуру одновременно хрупкой и неприлично соблазнительной. Волосы уложены мягкими волнами, глаза подведены, губы тронуты блеском. Аромат — капля дорогого масла за ушами, на запястьях, под коленями. Чимин выдохнул. — Ты справишься, — прошептал он отражению. — Ты сможешь. «Элизиум» оказался именно таким, каким его описывали: черный мрамор, золото, приглушенный свет, музыка, от которой вибрировал пол. Охрана на входе окинула Чимина оценивающими взглядами, но пропустила без вопросов. Его внешность была лучшим пропуском. Внутри пахло деньгами. Не просто деньгами — старой, родовой, вековой властью. Люди вокруг были красивыми, холеными, дорого одетыми. Чимин чувствовал себя самозванцем, но не позволял страху пробиться наружу. Он шел сквозь толпу, не глядя по сторонам, словно был здесь самым дорогим украшением. И вдруг остановился. Потому что увидел его. Чон Чонгук сидел в вип-зоне на втором ярусе. Отдельный балкон, диваны, полумрак. Он был один — без охраны, без свиты. Высокий, широкоплечий, в идеально сидящем черном костюме. Темные волосы, тяжелый подбородок, руки, расслабленно лежащие на спинке дивана. И глаза. Даже на расстоянии Чимин почувствовал их взгляд — темный, пронизывающий, оценивающий. Красивый. Дьявольски красивый. Такой, от которого у любого омеги подкосились бы колени. И совсем не похожий на человека, который только что похоронил отца. Ни скорби, ни тени печали — только холодная уверенность и что-то еще, что-то опасное, спрятанное в глубине зрачков. Чимин сглотнул. План вдруг показался безумным. Самоубийственным. Но вспомнил лицо Эммы. Ее смех. Ее «омежка из трущоб». И страх отступил. Он шагнул на танцпол. Музыка обволакивала — низкая, тягучая, с пульсирующим басом. Чимин закрыл глаза и позволил телу двигаться. Бедра сами находили ритм, руки плыли в воздухе, голова откидывалась назад, открывая беззащитную шею. Он танцевал не для толпы — он танцевал для одного человека. Для того, кто сидел на балконе. Кожа горела под чужим взглядом. Чимин чувствовал его почти физически: тяжелый, пристальный, прожигающий насквозь. Чонгук смотрел. Он больше не сидел расслабленно — Чимин уловил это боковым зрением. Альфа подался вперед, пальцы сжали подлокотник, взгляд приклеился к извивающейся фигуре на танцполе. Чимин открыл глаза и на мгновение встретился с ним взглядом. Доля секунды — но ее хватило, чтобы по спине пробежала дрожь. В этих глазах была не просто заинтересованность. Голод. Чистый, первобытный, почти звериный голод. Пора. Чимин грациозно развернулся и направился к лестнице, ведущей в уборную. Шел медленно, виляя бедрами, чувствуя, как взгляд альфы жжет затылок. Каждый шаг отдавался стуком сердца. Получится? Идет ли он за ним? Туалетная комната была пустой и роскошной: черный мрамор, золотые раковины, приглушенный свет. Чимин встал у зеркала, опираясь дрожащими пальцами о столешницу. Из отражения на него смотрели испуганные глаза. Дверь открылась. Сердце пропустило удар. Чонгук вошел медленно, не сводя с него взгляда. Вблизи он был еще более... внушительным. Высокий, на голову выше Чимина, с тяжелой челюстью и острыми скулами. От него пахло дорогим парфюмом и чем-то еще — терпким, альфьим, сводящим с ума. Он не сказал ни слова. Просто подошел — медленно, с грацией хищника, уверенного, что добыча никуда не денется. Чимин застыл, вцепившись в край столешницы. — Кто ты? — голос у Чонгука оказался низким, с хрипотцой, и он даже не спросил — констатировал. Сказал, ожидая ответа, на который имеет полное право. — Чимин, — выдохнул он, ненавидя себя за дрожь в голосе. — Пак Чимин. Горячие ладони легли на талию. Сжали, пробуя, изучая. Сквозь тонкую ткань платья жар обжигал кожу. — Чимин, — повторил Чонгук, растягивая гласные, словно пробуя имя на вкус. — Ты безумно горячий. Я еле сдерживался. Пальцы прошлись по талии, спустились к бедрам, сжали снова — настойчивее, требовательнее. Чимин всхлипнул, вцепившись в мрамор сильнее. Тело предательски отзывалось на каждое прикосновение. — Я смотрел на тебя весь вечер, — продолжил альфа. — Твой танец. Твой аромат. Ты хоть понимаешь, что делаешь с мужчинами? — Я... Договорить Чонгук не дал. Рывок — и Чимин оказался прижат спиной к его груди. Горячее дыхание обожгло ухо, губы коснулись шеи — как раз там, где бешено бился пульс. А потом альфа развернул его к себе лицом и поцеловал. Это был не поцелуй — это было завоевание. Грубый, требовательный, не терпящий отказа. Чонгук целовал так, словно хотел выпить его целиком: сминал губы, проталкивал язык, кусал до боли. Чимин застонал ему в рот, хватаясь за лацканы пиджака — то ли отталкивая, то ли притягивая ближе. Когда альфа наконец оторвался, Чимин задыхался. Губы горели, колени подкашивались. А Чонгук уже тянул его куда-то в сторону, подальше от входа, в самый темный угол. — Тут есть местечко для нас, — прорычал он, пальцами уже задирая подол платья. — Я сниму vip-комнату. — Нет, — Чимин уперся ладонями в его грудь. Твердую, как скала. Чонгук замер. В темных глазах мелькнуло удивление. — Что? — Я не... — Чимин облизал пересохшие губы, собирая остатки самообладания. Сердце колотилось где-то в горле. — Я здесь не для того, чтобы с тобой спать. Я просто... пришел наслаждаться. Танцевать. Всё. Пауза. Чонгук смотрел на него сверху вниз, всё еще удерживая за талию. Потом его губы дрогнули в усмешке — темной и странной. Не улыбка, нет. Скорее выражение интереса, смешанного с чем-то похожим на охотничий азарт. — Вот как. Он не отпустил. Но и не тянул больше. Просто стоял, изучая лицо Чимина так, будто видел его впервые. — Ты отказываешь мне. Чон Чонгуку. — Я... — голос дрогнул. — Я не знал, кто вы. Я просто танцевал. Для себя. Еще одна долгая пауза. Чонгук медленно убрал руки с его бедер. Поправил воротник рубашки — небрежно, не отрывая взгляда. — Интересно, — произнес он наконец. — Очень интересно. Сделал шаг назад. Потом еще один. Чимин не мог поверить: он отпускает? Просто так? — Чимин, — альфа вытащил из кармана визитку, положил на мраморную столешницу рядом с ним. — Позвонишь мне. — Я... — Это не просьба. Взгляд черных глаз вонзился в него, и Чимин понял: отказ не принимается. Чонгук развернулся и вышел так же плавно, как вошел. За ним закрылась дверь. Чимин остался один. Ноги подкосились, и он оперся о раковину, хватая ртом воздух. В зеркале напротив отражался омега с искусанными красными губами, горящими щеками и безумным блеском в глазах. Визитка на мраморе жгла глаза. Черный картон, золотое тиснение, одно слово — «Чон». План сработал. Но почему-то Чимин не чувствовал триумфа. Только дрожь в коленях и странное, липкое предчувствие: он зажег огонь, который не сможет контролировать. И где-то в глубине души — почти незаметно — шевельнулось совсем другое чувство. То, в котором он боялся признаться даже себе. Он хотел, чтобы этот поцелуй повторился.

Чимин вылетел из клуба, не помня себя. Ночной воздух обжег пылающее лицо, отрезвил, но не успокоил. Он шел, почти бежал, сворачивая в темные переулки, подальше от сияющего «Элизиума». Сердце колотилось где-то в горле, губы горели, а в ушах всё еще звучал низкий голос: «Позвонишь мне. Это не просьба». Идиот. Остановившись у какой-то подворотни, Чимин прижался спиной к холодной кирпичной стене. Дыхание вырывалось облачками пара. Пальцы дрожали. — Почему ты убежал? — прошептал он самому себе. — Ты должен был остаться! Принять его предложение! Всё шло по плану! Но в том-то и дело, что план полетел ко всем чертям. План предполагал флирт, обольщение, томные взгляды. Не этот грубый, выбивающий дух поцелуй. Не эти руки, сжимающие талию так, будто он — добыча. Не эти темные глаза, в которых обещание опасности светилось ярче неона. Чимин рассчитывал управлять ситуацией. Он думал, что альфа, избалованный вниманием, поведется на красивого омегу и начнет ухаживать. Цветы, рестораны, утомительные свидания. Всё, как в кино. Вместо этого Чонгук посмотрел на него, как на личную собственность, которую нужно только прибрать к рукам. — Ладно, — выдохнул Чимин, беря себя в руки. — Ладно. Я ошибся. Но это только первый раунд. Он достал из кармана черную визитку. Золотое тиснение, единственное слово — «Чон». Ни телефона, ни адреса. Просто имя. Имя, которое открывало любые двери. — Я позвоню, — прошептал Чимин. — Но не сразу. Ты должен подождать. Захотеть сильнее. Он выпрямился и зашагал к дому, сжимая визитку в кулаке. Он не знал, что в ту же минуту Чон Чонгук стоит у панорамного окна вип-балкона и смотрит, как его маленький омега исчезает в переулке. Хищная улыбка трогает губы альфы. Он не злится. Напротив. — Беги, малыш, — произносит он едва слышно. — Всё равно придешь. Они всегда приходят. И обещание в его голосе не сулит ничего хорошего.

***

Следующая неделя тянулась бесконечно. В академии всё было по-прежнему: Эмма не упускала случая задеть Чимина, ее свита хихикала за спиной, а преподаватели делали вид, что ничего не замечают. Но Чимин изменился. Он больше не вздрагивал от каждого окрика, не вжимал голову в плечи. — Пак, ты сегодня особенно... дешево выглядишь, — бросила Эмма во вторник. — Даже для тебя. — Спасибо, — спокойно ответил Чимин, не поднимая глаз от эскизов. Эмма нахмурилась. Она привыкла к другому: к затравленному взгляду, к покрасневшим щекам, к опущенным плечам. А сейчас перед ней сидел кто-то совершенно иной — отстраненный, холодный, с едва заметной усмешкой в уголке губ. — Ты что, нашел себе спонсора? — прошипела Эмма, склоняясь ближе. — Или мамочка подкинула денег? — Угадай, — Чимин наконец поднял взгляд. И улыбнулся. — Может, и нашел. Эмма отшатнулась, словно от пощечины. Ее глаза сузились. — Ты... Да кто на тебя посмотрит? Ты никто. Пустое место. — Ну разумеется, — Чимин снова уткнулся в планшет. — Как скажешь, Эмма. Та постояла еще мгновение, не зная, как реагировать. А потом развернулась и ушла, бросив что-то неразборчивое. Чимин выдохнул. Сердце колотилось, но на лице не дрогнул ни мускул. Он учился играть. И это начинало ему нравиться.

***

План созрел к четвергу. Чимин выяснил, что у Чонгука есть главный офис в центре города — небоскреб, носящий его имя. «Чон-Тауэр». Попасть туда простому смертному невозможно. Но Чимин больше не был простым смертным. Он был охотником. И он знал, что компания Чонгука ищет младших стажеров в отдел дизайна. Совпадение? Возможно. Но Чимин перестал верить в совпадения с того самого вечера в клубе. Он обновил портфолио, отправил заявку и через три дня получил приглашение на собеседование. Еще через день — пропуск в здание. Всё слишком легко, слишком быстро. Но Чимин не задавал вопросов. Он готовился ко второму раунду. «Чон-Тауэр» оказался именно таким, как он себе представлял: холодный, величественный, подавляющий. Стекло и сталь, серый мрамор, охрана, похожая на спецназ. Чимин прошел турникет, чувствуя, как сердце уходит в пятки. Здесь пахло властью. Той самой, что принадлежала одному-единственному человеку. Собеседование прошло быстро. Слишком быстро. Кадровик — молодая женщина с острым взглядом — просмотрела портфолио, кивнула и сказала: — Нам подходит. Приступаете завтра. Стажировка, две недели, оплата минимальная. Если справляетесь — контракт. Вопросы? — Нет, — Чимин покачал головой. — Спасибо. Он вышел из кабинета и побрел по коридору, пытаясь унять дрожь. Всё шло слишком хорошо. Или слишком плохо — с какой стороны посмотреть. — Чимин. Голос ударил в спину, как выстрел. Он замер. Медленно обернулся. Чонгук стоял у окна в конце коридора, словно ждал. Высокий, в идеально сидящем костюме-тройке, с руками в карманах брюк. Солнечный свет из панорамного окна очерчивал его силуэт, и Чимин на мгновение забыл, как дышать. — Господин Чон, — выдохнул он, кланяясь. — Не ожидал меня здесь увидеть? — в голосе альфы сквозила насмешка. — Я... я не знал, что вы здесь работаете, — пробормотал Чимин, и это была самая жалкая ложь в его жизни. Уголок губ Чонгука дернулся вверх. Он медленно, не торопясь, прошелся взглядом по фигуре Чимина: от волос, собранных в аккуратный пучок, до скромных, но подчеркивающих талию брюк. Взгляд был тяжелым, оценивающим, и Чимин чувствовал, как под ним загорается кожа. — На стажировку? — наконец спросил альфа. — Да. Отдел дизайна. — Похвально. Чонгук отлепился от окна и сделал шаг к нему. Потом еще один. Чимин инстинктивно попятился, но уперся спиной в стену. Альфа остановился в полуметре, нависая, заполняя всё пространство своим присутствием, своим ароматом. — Я рад, что ты сам пришел, — произнес он низко, почти интимно. — Это... упрощает дело. Чимин сглотнул. — Я просто искал работу, господин Чон. — Конечно. Короткое слово, полное иронии. Чонгук вдруг протянул руку и поправил воротничок его рубашки — легкое, почти невесомое прикосновение. Но пальцы задержались на секунду дольше необходимого, скользнув по шее. — Добро пожаловать в компанию, Чимин, — сказал он. — Надеюсь, ты здесь... надолго. И ушел, оставляя за собой шлейф дорогого парфюма и сбитого дыхания. Чимин стоял, прижавшись к стене, и пытался вспомнить, как двигаются ноги. Две недели пролетели быстро. Стажировка оказалась настоящей. Никаких поблажек, никаких намеков на особое отношение. Чимин работал наравне со всеми, задерживался допоздна, сдавал проекты и получал сухие комментарии от начальства. Чонгука он не видел — и это одновременно радовало и тревожило. Но он знал: альфа наблюдает. Каждый вечер, уходя из офиса, Чимин чувствовал взгляд в спину. Иногда поднимал голову и видел темный силуэт на верхнем этаже — там, где располагался личный кабинет президента. Чонгук стоял у окна и смотрел. Всегда смотрел. Игра продолжалась. На пятнадцатый день — суббота — Чимин снова пошел в клуб. Не в «Элизиум». Другой. Менее пафосный, более... интимный. «Нокс» — место с красным бархатом, живой музыкой и расслабленной атмосферой. Чимин выбрал его специально: здесь легче казаться случайным посетителем. Оделся он соответственно моменту. Облегающее черное платье, открытая спина, серебряные цепочки на шее. Аромат — капля того самого масла за ушами и на запястьях. Он знал, что Чонгук придет. Знал, потому что за две недели выучил привычки альфы: по субботам тот отдыхал именно здесь. И действительно — не прошло и часа, как Чимин заметил его. Вип-зона, диван, неизменный черный костюм и тяжелый взгляд, который приклеился к нему с того самого момента, как альфа переступил порог. Чимин не показал, что заметил. Он просто вышел на танцпол — открытый, залитый красным светом — и начал танцевать. Музыка была медленной, тягучей, с глубокими басами. Чимин двигался, закрыв глаза, позволяя телу извиваться в такт. Каждое движение — приглашение. Каждый изгиб — обещание. Он чувствовал взгляд Чонгука кожей, и этот взгляд заставлял танцевать еще откровеннее, еще смелее. Толпа расступалась, давая место. Кто-то свистнул, кто-то хотел подойти — но не решился. Потому что от вип-зоны веяло такой убийственной аурой, что приближаться к танцующему омеге стало попросту опасно. Чимин не заметил, как музыка закончилась. Просто почувствовал горячую ладонь на своем бедре. — Танцуй для меня, детка. Голос — низкий, хриплый, полный едва сдерживаемой злости. Чонгук притянул его к себе, вжимая спиной в свою грудь. Губы коснулись уха: — Я ревную. Два слова — и сердце Чимина пропустило удар. Не от страха. От ликования. Он работает. План работает. Если альфа ревнует — значит, попался. Значит, он уже не просто хочет. Он считает Чимина своим. — Ревнуешь? — Чимин повернулся в его руках, глядя снизу вверх. — Но почему? Я ведь просто танцую. — Ты танцуешь для них, — рыкнул Чонгук. — А я хочу, чтобы ты танцевал только для меня. — Ах, вот оно что. Чимин улыбнулся — невинно, почти робко. А потом притянул альфу к себе за лацканы пиджака и поцеловал. На этот раз он вел сам. Мягко, дразняще, едва касаясь губ. Чонгук напрягся, но не перехватывал инициативу. Позволял. Только пальцы на талии сжались сильнее. Когда Чимин отстранился, альфа тяжело дышал. — Поехали, — выдохнул он. — Сейчас. Ко мне. — Нет. Чонгук моргнул. В темных глазах мелькнуло непонимание. — Что? — Я не шлюха, — Чимин говорил тихо, но твердо. — Я не лягу с тобой до свадьбы. Пауза. Глаза альфы сузились, и Чимин на мгновение испугался — не перегнул ли? Но затем уголок губ Чонгука дернулся вверх. Усмешка. Темная, понимающая. — Умный мальчик, — произнес он почти с восхищением. Пальцы на талии ослабли. Альфа провел ладонью по спине Чимина — медленно, собственнически, но уже без грубости. — Значит, свадьба, — сказал он. — Я услышал. Чимин не ответил. Просто смотрел, затаив дыхание. В груди расцветало торжество. Получилось. Он загнал самого Чон Чонгука в угол. Поставил условие — и альфа принял. — Но запомни, — Чонгук наклонился к самому уху, и его шепот обжег кожу. — В первую брачную ночь я возьму всё, что ты мне должен. С процентами. Он отпустил Чимина, отступил на шаг. Улыбнулся — хищно, многообещающе. — До встречи, жених. И растворился в толпе. Чимин остался стоять посреди танцпола. Сердце колотилось, губы горели, а в голове крутилась одна мысль: «У меня получилось. Получилось». Но где-то глубоко внутри, под слоями триумфа, зрел холодный страх. Потому что Чонгук согласился слишком легко. Слишком спокойно. Слишком... по-хозяйски. Словно это не Чимин его поймал. А наоборот. И улыбка альфы, брошенная напоследок, обещала: расплата будет сладкой. Но будет. Обязательно.

***

Месяц пролетел как сладкий сон. Впервые в жизни Чимин чувствовал, что судьба повернулась к нему лицом. Деньги, которые он приносил домой — официально «со стажировки», на самом деле щедрые подарки Чонгука, — заставили родителей замолчать. Мать перестала пилить его за каждую копейку, отец начал смотреть с уважением. Впервые Чимин слышал от них не упреки, а почти гордость: — Молодец, сынок. Наконец-то в люди выбиваешься. Если бы они знали, каким способом. Чимин одевался по-новому: дорогие ткани, изящный крой, вещи, которые подчеркивали каждый изгиб его тела. Больше никаких дешевых толстовок и стоптанных ботинок. Он входил в аудиторию, и головы поворачивались. Кто-то смотрел с завистью, кто-то — с откровенным восхищением. А Эмма... Эмма злилась. Бесилась. С каждой переменой, с каждым днем всё сильнее. — Где ты взял деньги, Пак? — шипела она, преграждая путь. — На панель пошел? Или старого папика нашел? — Заработал, — спокойно отвечал Чимин, не замедляя шага. — Попробуй как-нибудь, Эмма. Трудиться — это полезно. И уходил, оставляя ее задыхаться от бешенства. План работал безупречно. Чонгук звал на свидания: рестораны, закрытые показы, прогулки за городом. Каждый раз был идеальным джентльменом — больше никакой грубости, никаких приказов. Только внимание, забота, долгие взгляды. Словно альфа решил доказать, что способен на нежность. Чимин принимал это как должное. Он заслужил.

***

День помолвки настал неожиданно. Чонгук привез его к морю. Частный пляж, закатное солнце, волны, лижущие белый песок. Чимин стоял у кромки воды, когда альфа вдруг опустился на одно колено. В руках — маленькая черная коробочка, внутри — кольцо с бриллиантом, которое стоило, наверное, больше, чем вся квартира его родителей. — Чимин Пак, — голос альфы звучал низко, но в нем слышалось что-то почти уязвимое. — Я знаю, мы начали непросто. Но за этот месяц я понял: ты — единственный, кто мне нужен. Ты умный, красивый, гордый. Ты заставляешь меня хотеть быть лучше. Чимин замер, забыв как дышать. — Ты сказал: после свадьбы, — продолжал Чонгук, и в его темных глазах мелькнула та самая опасная искра. — Я согласен. Я согласен на всё, что ты потребуешь. Выходи за меня. Пауза. Море шумело где-то в стороне. Солнце плавилось на горизонте. — Да, — выдохнул Чимин, и это «да» было самым сладким словом в его жизни. — Да, да, да! Он прыгнул на альфу, обвил руками его шею, смеясь и чуть не плача. Чонгук подхватил его легко, как пушинку, и закружил на песке. Кольцо скользнуло на палец — идеально, будто созданное только для него. В этот момент Чимин чувствовал себя победителем. Он смотрел на мужчину, стоящего перед ним на коленях, и думал только о том, как разбито будет сердце Эммы. Домой он вернулся поздно. Родители спали. Чимин проскользнул в свою комнату, закрыл дверь и... Расхохотался. Он смеялся, уткнувшись лицом в подушку, чтобы не разбудить весь дом. Смеялся до слез, до рези в животе, болтая ногами в воздухе. Получилось. У него получилось! Чон Чонгук — самый богатый человек страны, тот, о ком Эмма мечтала десять лет, тот, ради кого она строила свои коварные планы, — женится на нем. На нищем омеге из трущоб. На том, кого она годами втаптывала в грязь. Чимин представлял ее лицо, когда она узнает. Ее глаза, полные шока, неверия, а потом — чистой, обжигающей ярости. — Это только начало, Эмма, — прошептал он в темноту. — Я уничтожу тебя. По полной. План был готов давно. В первую брачную ночь он не просто переспит с Чонгуком — он сделает это у нее на глазах. Пусть видит, как ее драгоценный братец сходит с ума от страсти к ненавистному Паку. Пусть сдохнет от ревности. А потом... Три месяца. Чимин даст себе три месяца. Достаточно, чтобы насладиться местью, пожить в роскоши и скопить достаточно денег для полной независимости. А потом — развод. Быстрый, чистый, без обязательств. Чонгук получит свое, он получит свое, и они разойдутся как в море корабли. К тому времени академия как раз закончится. Диплом в кармане, деньги на счету, свобода впереди. Красивая жизнь, в которой нет ни буллинга, ни нищеты, ни унижений. — Три месяца, — повторил Чимин, глядя, как бриллиант на пальце ловит лунный свет из окна. — Всего три месяца, и я свободен. Навсегда. Какой же он умный, думал Чимин, засыпая. Какой же хитрый, изворотливый, гениальный омега. Переиграл всех: Эмму, ее мать, даже самого Чонгука. Обвел вокруг пальца самого влиятельного альфу в стране. Он не знал тогда, что по-настоящему умные люди не хвастаются своим умом даже перед собой. И уж тем более не спят спокойно в ночь перед тем, как войти в клетку, считая себя хозяином положения. Он не знал, что в ту самую минуту Чонгук стоит в своем кабинете, перебирая в пальцах свадебный контракт. И что в контракте есть пункты, которых Чимин еще не видел. Пункты, напечатанные мелким шрифтом. Очень мелким. Пункты о том, что развод невозможен без согласия альфы. Пункты о том, что всё имущество, полученное в браке, принадлежит альфе. И самый главный пункт — о том, что омега, вступивший в этот брак, не имеет права покинуть резиденцию Чон без личного разрешения мужа. Никогда. Чонгук отложил бумаги и улыбнулся в темноту — хищно, собственнически. — Три месяца? — прошептал он. — О нет, малыш. Ты не понял. Ты мой навсегда. Просто ты еще об этом не знаешь.

***

Следующий день начался для Чимина с ощущения абсолютного счастья. Он проснулся рано, потянулся в постели и первым делом посмотрел на кольцо. Бриллиант сверкал в утреннем свете, напоминая о вчерашнем вечере: море, закат, коленопреклоненный альфа. Чимин улыбнулся и прижал руку к груди. Получилось. По-настоящему получилось. Одевался он с особым тщанием. Светлый кашемировый свитер, узкие брюки, часы — подарок Чонгука. Волосы уложил мягкими волнами, губы тронул блеском. Сегодня он хотел выглядеть безупречно. Сегодня он хотел, чтобы каждая деталь кричала: я победитель. В академию он вошел с высоко поднятой головой. Студенты оборачивались. Кто-то шептался, кто-то провожал взглядом. Чимин не обращал внимания. Он знал, что выглядит иначе. Он и был иным. Больше не загнанный омега, не жертва. Он — будущий муж Чон Чонгука.

***

Столовая гудела, как улей. Чимин взял поднос и сел за свой обычный столик у окна. Аппетит был отличный. Он с удовольствием ел и слушал обрывки разговоров. Эмма появилась через десять минут после него. Выглядела она ужасно. Красные, опухшие глаза, смазанный макияж, волосы кое-как собраны в хвост. Она двигалась, словно зомби, и ее подруги суетились вокруг, рассаживая ее, пододвигая чай. — Девочки, я не могу, — голос Эммы срывался. — Он вчера... он сказал мне прямо в лицо. Он женится. — На ком? — ахнула одна из подруг. — На каком-то омеге. Другом! — Эмма почти выкрикнула это. — Он даже не назвал имени. Просто сказал: «Я женюсь, и это не ты». — Кретин, — выплюнула рыжеволосая девушка. — Он просто кретин, Эмма. Не понимает, что теряет. — Не смейте оскорблять его! Эмма хлопнула ладонью по столу так, что чашки подпрыгнули. В ее голосе звенела истерика, смешанная с обожанием, которое не смогли убить даже отказ и слезы. — Вы не имеете права. Он не кретин. Он... он просто ошибся. Эта омега, кто бы он ни был, обманул его. Околдовал. Но я найду его. Слышите? Я найду его и уничтожу! Чимин сидел к ним спиной, но каждое слово впитывал, как губка. Его губы расползлись в улыбке. Бедная Эмма. Даже не подозревает, кто сидит в двух шагах от нее. Даже не представляет, что «другой омега» — это тот самый Пак, которого она годами считала грязью под ногами. — Ты права, — прошептал Чимин, не оборачиваясь. — Ищи. Обязательно ищи. Подруги зашептались, успокаивая Эмму. Кто-то предложил план, кто-то обещал помощь. Чимин допил сок и отставил стакан. В этот момент с улицы донесся низкий рокот мотора. Все головы повернулись к окнам. По аллее, ведущей к главному входу академии, медленно плыл черный «Майбах» — длинный, хищный, с тонированными стеклами. Такой машины просто не могло быть на студенческой парковке. И тем не менее она остановилась прямо у входа. Столовая замерла. — Это... — начал кто-то. — Машина Чонгука, — выдохнула одна из подруг Эммы. Эмма вскочила на ноги. Глаза ее расширились, в них боролись надежда и неверие. — Почему он здесь? — прошептала она. — Он никогда не приезжал в академию. Ко мне. Подруги засуетились. — Может, одумался? Может, понял, что ошибся? — Точно! Он приехал за тобой, Эмма! — Я же говорила! Я говорила! Эмма уже расправляла плечи, уже поправляла волосы дрожащими пальцами, уже натягивала улыбку сквозь слезы. Она смотрела на дверь столовой, ожидая, что он войдет. Что он ищет ее. Чимин встал. Медленно, с грацией хищника, он взял свой поднос, отнес на стойку. Затем развернулся и направился к выходу. Его путь лежал прямо мимо столика Эммы. — С дороги, — бросил он, задев ее плечом. — Что?! — Эмма пошатнулась. — Ты... ты совсем обнаглел, Пак? Чимин не обернулся. Он шел к двери, чувствуя, как взгляды всей столовой сверлят спину. Чувствовал, как Эмма смотрит. Как ее подруги смотрят. Как все вокруг затаили дыхание. Стеклянные двери разъехались. Чонгук ждал у машины. Высокий, в темно-сером пальто, небрежно наброшенном на плечи. В одной руке — букет. Огромный, пышный, из пионов и белых роз. Тех самых, которые Чимин однажды назвал любимыми. Просто обмолвился в разговоре — а альфа запомнил. Запомнил и привез. Чонгук поднял голову, увидел его и улыбнулся. Не той хищной улыбкой из клуба, не холодной усмешкой из офиса. По-настоящему. Тепло. — Чимин, — произнес он, и его голос разнесся в тишине. — Я скучал. Чимин подошел. Не быстро, не медленно — с достоинством. Принял букет, уткнулся носом в цветы, вдыхая аромат. А потом поднялся на цыпочки и обнял альфу за шею. — Я тоже, — прошептал он. Чонгук притянул его ближе. Ладонь легла на талию собственническим жестом. А потом наклонился и поцеловал — при всех, у входа в академию, не прячась. Медленно, чувственно, словно хотел, чтобы каждая секунда этого поцелуя отпечаталась в памяти свидетелей. Чимин ответил. Не играя. Впервые — по-настоящему. Они оторвались друг от друга только через долгую минуту. Чонгук открыл дверцу машины, помогая ему сесть. Чимин скользнул на кожаное сиденье, бросил букет на колени. Дверца захлопнулась. — Домой? — спросил альфа, садясь рядом. — Домой, — кивнул Чимин. «Майбах» тронулся плавно, почти беззвучно. Чимин бросил последний взгляд в окно. Из дверей академии выбежала Эмма. Ее лицо было искажено яростью, по щекам текли слезы. Она что-то кричала — слов было не разобрать, но и не нужно. Ее тело тряслось, она топала ногами, срывала с себя украшения и швыряла их на землю. — ЧИМИН! — донеслось сквозь стекло. — ЭТОТ ПАК ЧИМИН! НЕНАВИЖУ! Подруги пытались удержать ее, но Эмма вырывалась. Она схватила чью-то сумку и швырнула в стену. Потом еще одну. Ее крик перешел в вой — высокий, истеричный, полный чистого, незамутненного отчаяния. Чимин смотрел на это в зеркало заднего вида. И улыбался. — Всё хорошо? — спросил Чонгук, беря его за руку. — Всё отлично, — ответил Чимин. — Просто отлично. Машина свернула за угол, и академия исчезла из виду. Чимин откинулся на спинку сиденья, чувствуя, как внутри разливается теплое, пьянящее чувство. Триумф. Настоящий, чистый триумф. Он выиграл. Раунд за ним. «Сдохни от ревности, Эмма, — подумал Чимин. — Ты еще не видела самого интересного. Первая брачная ночь будет у тебя перед глазами. Я обещаю». Он сжал руку Чонгука в ответ и закрыл глаза, наслаждаясь моментом. До свадьбы оставалось три дня.

***

День свадьбы начался стремительно — словно само время решило ускориться, подталкивая Чимина к неизбежному. С утра в их тесной квартирке царила суета. Мать бегала из угла в угол, поправляя то скатерть на столе, то собственные волосы. Отец сидел на диване в новом, с иголочки, костюме — Чонгук прислал его накануне вместе с остальными свадебными приготовлениями. Костюм сидел идеально, но лицо у отца было не праздничным. Скорее задумчивым. — Сынок, — позвал он, когда Чимин вышел из комнаты, уже одетый, уже сияющий. — Задержись на минутку. Чимин остановился, поправляя запонки. Сегодня он выглядел именно так, как мечтал: белый костюм, серебряные нити в петлице, легкий макияж, подчеркивающий глаза. Не просто красивый омега — будущий супруг самого влиятельного человека в стране. — Да, пап? Отец помялся, подбирая слова. В его взгляде читалось что-то, чего Чимин не видел раньше: беспокойство. Не за себя, не за деньги. За него. — Ты уверен? — спросил он глухо. — На все сто процентов? — Пап, ну конечно, — Чимин улыбнулся. — Ты же сам хотел, чтобы я выбился в люди. Вот он — шанс. — Я не об этом, — отец нахмурился. — Я видел, как он смотрит на тебя. Чонгук твой. Смотрит... слишком. Слишком пристально. Слишком зависимо. Будто ты не человек, а его собственность. По спине Чимина пробежал холодок. Но он подавил его, запрятал глубоко, туда же, куда прятал все свои страхи последние недели. — Это любовь, пап. Просто он так любит. — Любовь? — отец покачал головой. — Может, и любовь. Но будь осторожен, сынок. Богатые живут по другим законам. И уйти от них бывает сложнее, чем войти. — Я знаю, что делаю, — твердо ответил Чимин, хотя внутри что-то дрогнуло. Отец посмотрел на него долгим взглядом, но больше ничего не сказал. Кивнул, поднялся, приобнял за плечи. — Ну, раз уверен... Тогда будь счастлив. Ты заслужил. В особняке Чон царила совсем иная атмосфера. Роскошная гардеробная, залитая светом люстр. Чонгук стоял перед зеркалом во весь рост, застегивая манжеты белоснежной рубашки. Черный фрак сидел как влитой. Альфа был спокоен — внешне. Но в его глазах горел тот самый огонь, который Чимин впервые увидел в клубе. Предвкушение. Жажда. Дверь открылась без стука. — Чонгук. Мачеха. Высокая, статная, в темно-бордовом платье, с бриллиантами на шее — теми самыми, что когда-то принадлежали покойной матери Чонгука. Он не обернулся. Продолжил застегивать запонки. — Ты совершаешь ошибку, — произнесла она ледяным тоном. — Этому омеге девятнадцать. Девятнадцать, Чонгук! А тебе за тридцать. Он ребенок. — Он взрослый, — спокойно ответил альфа. — Он мальчик из трущоб. Красивый — не спорю. Но зачем ему ты? Зачем нужен мужчина вдвое старше? Только из любви? — она хмыкнула. — Не смеши меня. Ему нужны твои деньги. Твоя власть. Твое имя. Он не любит тебя. Чонгук медленно повернулся. Взгляд черных глаз вонзился в мачеху, и та невольно отступила на шаг. — Ты закончила? Дверь снова распахнулась. На пороге стояла Эмма. Ее лицо было залито слезами, косметика потекла, руки дрожали, сжимая платок. — Чонгук, пожалуйста, — всхлипнула она. — Одумайся. Я люблю тебя. Я всегда тебя любила. Десять лет. Ты знаешь. А этот... этот Пак — он никто. Он использовал тебя. Он... Чонгук подошел к ней. Медленно, как хищник. Эмма замерла, надеясь на объятие. Вместо этого альфа сжал ее подбородок пальцами и заставил поднять заплаканное лицо. — Умолкни, — произнес он тихо. Но в этом тихом голосе было столько стали, что Эмма захлебнулась рыданием. Чонгук перевел взгляд на мачеху, затем обратно на сводную сестру. — Слушайте обе. Внимательно. Я повторять не буду. Он отпустил Эмму, выпрямился во весь рост. — Я нашел своего омегу. Того самого, которого искал всю жизнь. Он мой. Он будет моим мужем, моим партнером, моей парой. А вы... — он обвел их взглядом, полным холодного презрения. — Вы будете относиться к нему с уважением. С глубочайшим уважением. Каждое слово. Каждый взгляд. Если я узнаю, что вы посмели его обидеть, унизить или хотя бы косо посмотреть — вылетите из этого дома в ту же секунду. Без денег, без содержания, без ничего. Вы меня поняли? Эмма захлебнулась рыданием, зажимая рот рукой. Мачеха побледнела, но кивнула. — Поняли? — переспросил Чонгук, повысив голос. — Да, — прошелестела мачеха. — Да, — выдохнула Эмма. — Отлично. — Альфа одернул манжеты. — А теперь — вон отсюда. Свадьба через час. Будьте улыбчивыми. Будьте счастливыми. И молитесь, чтобы я не передумал оставлять вас в семье. Они выскользнули из гардеробной, как мыши. Чонгук остался один. Провел рукой по волосам, глядя на себя в зеркало. — Чимин, — прошептал он, и в этом шепоте было всё: и нежность, и голод, и обещание. — Ты будешь моим. Сегодня. Завтра. Навсегда.

***

Церемония прошла как во сне. Закрытая площадка в загородном поместье Чонов. Белые цветы, хрустальные люстры, море шампанского. Гостей было немного — только избранные. Эмма стояла в стороне с каменным лицом, но улыбку изобразила. Мачеха сияла фальшивым радушием. Родители Чимина плакали, держась за руки. Чимин шел к алтарю на ватных ногах, но голова была высоко поднята. Чонгук ждал его — черный фрак, белая рубашка, горящие глаза. — Согласен ли ты, Чон Чонгук... — Да. — Согласен ли ты, Пак Чимин... — Да, — выдохнул Чимин, и это «да» было самым сладким словом в его жизни. Кольца. Поцелуй. Аплодисменты. Где-то в стороне Эмма сжимала бокал так, что стекло треснуло. Но Чимин этого не видел. Он смотрел в глаза своего мужа и думал только о том, как близок к финалу. Три месяца. Всего три месяца. А потом свобода.

***

Автомобиль остановился у ворот особняка. Чонгук вышел первым. Обошел машину, открыл дверцу для Чимина — и, не дав ему ступить на землю, подхватил на руки. Легко, будто тот ничего не весил. — Что ты делаешь? — ахнул Чимин, хватаясь за его плечи. — Традиция, — альфа смотрел на него сверху вниз, и в черных глазах плясали искры. — Муж должен внести мужа через порог. Особенно такого мужа. Чимин замер. В этих руках он чувствовал себя... странно. Не победителем — чем-то иным. Хрупким сокровищем, которое несут, боясь уронить. Он обвил шею Чонгука и прижался щекой к его плечу. На секунду — всего на секунду — захотелось забыть о плане и просто побыть в этом мгновении. Особняк встретил их тишиной и мягким светом. Прислуга исчезла, мачеха с Эммой удалились в свои крылья. Чонгук нес Чимина по лестнице, шаг за шагом, не сводя с него взгляда. — Моя комната... — начал Чимин. — Наша, — поправил альфа. — Теперь она наша. Чимин специально оставил дверь приоткрытой. Маленькая деталь, часть плана. Он помнил: Эмма должна увидеть. Должна сдохнуть от ревности. И коридор, ведущий к их спальне, был именно тем путем, которым она могла пройти. Чонгук опустил его на кровать. Огромную, с белоснежным бельем и балдахином. Ту самую, которую Чимин мысленно называл алтарем своей мести. Альфа стоял над ним, тяжело дыша. Пиджак полетел на пол. За ним — рубашка, обнажая рельефный торс. — Ты сказал: после свадьбы, — произнес он низко, расстегивая ремень. — Свадьба была. Теперь ты мой, Чимин. Полностью. Чимин сглотнул, отступая к изголовью. Пальцы дрожали, когда он стягивал свой белый пиджак, затем рубашку. Остался в одном белье — тонком, кружевном, специально выбранном для этой ночи. — Пожалуйста, — прошептал он, поднимая глаза. — Это мой первый раз. Будь... нежным. Чонгук замер. На мгновение в его взгляде мелькнуло что-то почти человеческое. Он протянул руку, коснулся щеки Чимина. — Ничего не обещаю, — выдохнул он. И в этом признании было больше правды, чем во всех романтичных клятвах. Одежда исчезла. Они остались обнаженными друг перед другом — в свете луны, льющемся из панорамного окна. Чимин опустил взгляд. И замер. Он, конечно, знал теорию. Знал, чего ожидать от альфы. Но одно дело знать, и совсем другое — увидеть воочию. Член Чонгука был... огромным. Возбужденным, пульсирующим, пугающим. Чимин невольно сжал бедра, и альфа заметил этот жест. — Поздно отступать, малыш, — прошептал он, нависая сверху. — Ты теперь мой муж. А я всегда беру то, что принадлежит мне. Он лег между ног Чимина, разводя их широкими ладонями. Чимин зажмурился. «Ради плана. Ради мести. Терпи. Ты справишься». Первый толчок — и мир взорвался болью. Чимин закричал. Слезы брызнули из глаз раньше, чем он успел их сдержать. Тело сопротивлялось, сжималось, пытаясь вытолкнуть инородное. Но Чонгук держал крепко. Он замер внутри, давая привыкнуть, и склонился к лицу. — Тш-ш-ш, — горячие губы собрали слезы с его щек. — Потерпи. Сейчас станет легче. — Больно... — Знаю. Потерпи. Ты сильный. Ты мой сильный мальчик. Чимин всхлипнул и заставил себя расслабиться. Боль постепенно отступала, сменяясь странным, пугающим распиранием.

***

В другом конце особняка мачеха Чон вошла в свою спальню, плотно закрыла дверь и опустилась в кресло. Свадьба прошла. Этот мальчишка официально стал членом семьи. Она потянулась к бокалу, но рука дрогнула — издалека, приглушенно, донесся то ли стон, то ли крик. Эмма тоже слышала. Она сидела в своей комнате, сжимая в кулаках разорванное платье, и плакала. Слезы текли по щекам, смывая остатки косметики. Каждый всхлип отдавался болью в груди. — Ненавижу, — шептала она. — Ненавижу тебя, Пак Чимин. Чтоб ты сдох. Чтоб ты... Она замерла. Мысль пришла внезапно. А что, если это всё фальшь? Что, если Чимин просто использует Чонгука? Вдруг их брак — спектакль, и в спальне ничего не происходит? Может, они просто сидят и ждут, пока все уснут? — Я проверю, — прошептала Эмма, поднимаясь. — Я должна увидеть. Она выскользнула в коридор. Босиком, чтобы не шуметь. Шаг за шагом, прижимаясь к стене. Дверь в спальню Чонгука была приоткрыта. Именно так, как оставил ее Чимин. Эмма заглянула. И застыла. Белоснежная простыня была смята и испачкана алым. Кровь — настоящая, не поддельная — расплывалась пятнами по ткани. Чонгук двигался размеренно, мощно, и с каждым толчком Чимин выгибался навстречу, издавая звуки, которые невозможно подделать. — Мой, — хрипел Чонгук, сжимая бедра омеги. — Только мой. Мой Чимин. Навсегда мой. — Твой, — стонал Чимин, царапая его спину. — Только твой... ах... глубже! Прошу, глубже! Он скакал на члене альфы, откинув голову, и волосы рассыпались по подушке. Пот блестел на коже. Глаза закатывались от наслаждения — настоящего или разыгранного, Эмма не могла понять. Она хотела отвести взгляд. Но не могла. Вдруг Чимин повернул голову. Их взгляды встретились. Всего на секунду. Но этого хватило: в глазах Пака горело торжество. Чистое, незамутненное, ликующее. Он улыбнулся — прямо во время толчка — и застонал еще громче. — Чонгук! Да! Твой член... лучший... я люблю тебя! Я так люблю тебя! Эмма отшатнулась. Ее лицо исказилось. Слезы хлынули с новой силой, но теперь к ним примешалась черная, удушающая ненависть. Она попятилась и бросилась прочь по коридору, зажимая рот рукой, чтобы не завыть в голос. «Увидела, — пронеслось в голове Чимина, пока альфа продолжал вбиваться в его тело. — Отлично. Готово. Дело сделано». Он почти расслабился, почти позволил себе кончить. Но Чонгук не остановился. Чимин думал — всё. Финальный рывок, разрядка, и они уснут. Но альфа вдруг вышел из него, перевернул на живот, поднял бедра и вошел снова — с новой силой, с новым голодом. — Подожди... хватит... — Чимин всхлипнул, хватаясь за простыни. — Хватит? — Чонгук наклонился к его уху, и его шепот обжег. — Я только начал. Ты думал, я отпущу тебя после одного раза? — Но я... — Ты мой законный муж, — альфа толкнулся глубже, и Чимин застонал, сжимаясь вокруг него. — Я обещал тебе в клубе, помнишь? Проценты. За каждое «нет». За каждое ожидание. Я буду трахать тебя до самого утра. Он поднял Чимина на весу, прижимая спиной к своей груди, и продолжил двигаться. Омега уже не контролировал свое тело — оно отвечало само, выгибалось, сжималось, требовало еще. — Не останавливайся... — вырвалось у него против воли. — Вот так, — Чонгук усмехнулся, целуя его шею. — Вот так, мой сладкий. Ты еще не понял, да? — Чего... не понял... — Ты мой. Навсегда. Я не остановлюсь. Ни сегодня. Ни завтра. Никогда. И он продолжил. Толчок за толчком. Час за часом. А за окном медленно светлело небо, обещая рассвет. Чимин кончил еще дважды — или трижды, он сбился со счета. Тело превратилось в один сплошной оголенный нерв. Каждое прикосновение отдавалось электричеством. Он уже не думал о мести. Не думал о плане. Только чувствовал. Только дрожал. Только стонал имя альфы — и ненавидел себя за то, что это имя звучало как молитва. Когда Чонгук наконец позволил себе финальный рывок, за окном уже занимался рассвет. Альфа рухнул рядом, притягивая обессиленного Чимина к себе. Омега не сопротивлялся. У него не было сил даже открыть глаза. — Спи, — прошептал Чонгук, зарываясь носом в его волосы. — Завтра продолжим. Чимин хотел ответить «нет». Хотел напомнить себе о плане, о трех месяцах, о свободе. Но вместо этого провалился в сон — глубокий, черный, без сновидений. И где-то на грани сна и яви он вдруг понял: что-то пошло не так. Этот альфа не собирался его отпускать. И, кажется, тело Чимина было с этим согласно. Но это мысль для завтра. Сегодня он спал в объятиях мужа. А где-то в другом крыле особняка рыдала Эмма, проклиная тот день, когда Пак Чимин появился в ее жизни.

***

Сознание возвращалось медленно, толчками, словно Чимин выныривал из глубокой темной воды. Первым пришло ощущение боли — тупой, разлитой по всему телу. Болело всё: ныли бедра, саднила поясница, а между ног пульсировало так, словно он пробежал марафон. Или, точнее, словно его всю ночь трахал альфа, который не знает слова «хватит». Чимин застонал и попытался перевернуться на бок. Простыня под ним была скомканной, влажной от пота, с засохшими пятнами крови. Его крови. Его девственности. Он поморщился. Но боль — это не самое страшное. Боль пройдет. Он справится. Он сел на кровати, придерживая одеяло у груди. Чонгук лежал рядом, раскинувшись на спине, полностью обнаженный. Даже во сне альфа выглядел хищником: рельефные мышцы, разметавшиеся черные волосы, тяжелая челюсть. Одна рука по-прежнему лежала на подушке Чимина, словно даже во сне он его не отпускал. — Мне нужно в ванную, — прошептал Чимин, осторожно выскальзывая из-под одеяла. Ноги дрожали и подкашивались. Каждый шаг отдавался болью внизу живота. Придерживаясь за стену, он доковылял до ванной комнаты и включил свет. И замер. Зеркало во всю стену отразило его полностью. Голого. Со следами ночи, разбросанными по всему телу: засосы на шее, синяки от пальцев на бедрах, покраснения на запястьях. Чимин рассматривал себя, морщась, и вдруг его взгляд упал на шею. Туда, где плечо переходит в изгиб плеча. Кожа была разорвана. Четкий отпечаток зубов — глубокий, обрамленный засохшей кровью. Укус. Не случайный, не в порыве страсти. Преднамеренный. Ровный. Такой, какой ставят, когда... — Нет, — прошептал Чимин, поднося дрожащие пальцы к ране. — Нет, нет, нет... Он потер метку, надеясь, что это просто царапина. Что кровь от укуса смывается. Что это не то, о чем он думает. Но очертания оставались четкими. Глубокими. Необратимыми. Метка. Чонгук пометил его. Поставил вечную печать, которую невозможно убрать. Свести лазером, замазать косметикой — да. Но стереть из своей биологии? Из своей сути? Никогда. С этой меткой он теперь принадлежал альфе на каком-то животном, первобытном уровне. — Только не это, — Чимин вцепился в раковину. — Только не метка. Пожалуйста. Дверь ванной открылась. Чонгук стоял на пороге — абсолютно голый, со спутанными после сна волосами и тяжелым взглядом. Его член уже снова был полувозбужден. — Моя любовь проснулся,— протянул он, облокачиваясь на дверной косяк. — И так пристально смотрит в зеркало. Нравится то, что видишь? — Почему? — голос Чимина сорвался. — Почему ты поставил мне метку? — А что не так? Альфа шагнул ближе, и Чимин инстинктивно вжался спиной в холодный мрамор раковины. Чонгук остановился вплотную, притягивая его к себе за талию. Горячая ладонь легла как раз на синяк от вчерашних пальцев. — Ты мой муж, — произнес он низко, проводя носом по виску Чимина. — А у мужа должна быть метка. Это нормально. — Но это слишком! — Чимин попытался вырваться. Бесполезно. — Мы ведь... а вдруг мы разойдемся? Вдруг будет развод? Он замолчал. Слишком поздно понял, что ляпнул лишнего. Слово «развод» сорвалось с языка раньше, чем он успел его поймать. Чонгук замер. Медленно отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть Чимину в лицо. — Развод? — переспросил он. Глаза потемнели. Зрачки расширились, как у хищника, почуявшего угрозу. — Ты сказал «развод»? — Я просто... — Чимин замотал головой. — Я имел в виду, вдруг мы не подойдем друг другу... всякое бывает... — Не бывает. — Но... — Послушай меня, Чимин. Очень внимательно. Чонгук притянул его к себе, сжимая бедра. Сквозь тонкую кожу Чимин чувствовал, как пульсирует член альфы — возбужденный, требовательный, уже скользящий между его ягодиц. — Я альфа, который не отпускает, — проговорил Чонгук, и каждое слово падало, как камень. — Ты мой. Ты был моим с того самого вечера в клубе. Ты мой сейчас. И ты будешь моим всегда. С меткой или без. С разводом или без — которого, кстати, не будет никогда. — Это незаконно... — Я и есть закон, малыш. Ты еще не понял? Он резко приподнял Чимина за бедра и насадил на себя. Одним движением, без предупреждения. Чимин вскрикнул, хватаясь за его плечи. Внутри всё еще саднило после ночи, но тело, предательски привыкшее, отозвалось сразу — обхватило, пустило глубже, приняло. — Вот так, — выдохнул Чонгук, начиная двигаться. — А теперь второй раунд. — Подожди, я же только проснулся... — У нас медовый месяц, — альфа вжимал его в стену, толкаясь размеренно и глубоко. — По традиции мы не должны выходить из спальни. Я буду трахать тебя весь день. И всю ночь. И завтра. И послезавтра. Пока ты не забудешь это слово — «развод». Чимин застонал. От боли, от наслаждения, от бессильной злости на самого себя. План рассыпался. Метка на шее горела огнем, напоминая: пути назад нет. Он хотел использовать Чонгука как оружие — а стал его добычей. И всё же... Где-то глубоко внутри, под слоями паники и ярости, пульсировало что-то еще. Жаркое, темное, стыдное. Его тело отзывалось на этого альфу. Его омежья суть — та самая, которую он всю жизнь подавлял, — мурлыкала от удовольствия, чувствуя метку на шее. Она признавала хозяина. Хотела его. Умоляла о большем. Чонгук ускорил темп, и мысли Чимина рассыпались. Остались только ощущения. Только этот ритм. Только эти руки, держащие его на весу. — Скажи, что ты мой, — прорычал альфа. — Твой... — всхлипнул Чимин, ненавидя себя. — Навсегда. — Навсегда... Их тела сплелись в древнем ритме. Боль мешалась с удовольствием. Укус на шее пульсировал в такт сердцу. Они еще не были истинными — для этого нужна была не только метка альфы, но и ответная связь омеги. Но Чимин чувствовал: что-то внутри него уже сдвинулось. Что-то сломалось. Или, наоборот, встало на место. Свобода? Какая свобода? У него больше не было свободы. Был только этот альфа. Только эта боль. Только это наслаждение. И самое страшное — кажется, ему это начинало нравиться. Где-то далеко, в другом крыле особняка, мачеха Чон завтракала в одиночестве, стараясь не слышать доносящихся издалека звуков. А Эмма... Эмма сидела в своей комнате, обхватив колени руками. Ее глаза были сухими — все слезы кончились ночью. Осталась только холодная, расчетливая ярость. — Ты думаешь, что победил, Пак Чимин, — прошептала она. — Но нет. Я не сдамся. Я найду способ. Я уничтожу тебя. Чего бы мне это ни стоило. А в спальне наверху продолжался медовый месяц. И он только начинался.

***

Солнце стояло высоко, когда они наконец покинули спальню. Чимин спускался по лестнице медленно, придерживаясь за перила. Ноги всё еще подкашивались, тело ныло, а между ног саднило так, словно он не провел в постели с мужем почти двое суток, а как минимум участвовал в военных действиях. Впрочем, Чонгук и был стихийным бедствием в человеческом обличье. Сам альфа шагал рядом, собственнически положив ладонь на поясницу Чимина. Выглядел он до отвращения бодрым: свежая рубашка, идеально уложенные волосы, довольная улыбка. Хищник, насытившийся добычей. Временами он наклонялся, чтобы поцеловать Чимина в висок, и тогда омега чувствовал, как внутри поднимается волна противоречивых ощущений: стыда, злости — и предательского тепла. — Ты прекрасен, — шепнул Чонгук у самого уха. — Особенно когда хромаешь. Это напоминает мне, чей ты. Чимин закатил глаза, но не ответил. Он был занят: впереди ждала столовая, а в столовой — Эмма. Вторая часть плана. Вчера она видела их в постели. Сегодня она увидит их за завтраком. И он заставит ее корчиться от каждой секунды этого зрелища. Столовая особняка Чон была огромной и светлой. Длинный стол из темного дерева, хрустальная люстра, букеты свежих цветов. Мачеха уже сидела во главе стола с каменным лицом, потягивая кофе. Рядом — Эмма. Чимин заметил ее сразу. Опухшие глаза, бледная кожа, пальцы, сжимающие чашку так, будто это чья-то шея. Она подняла голову на звук шагов — и замерла. Чимин вошел, практически вися на руке Чонгука. Его движения были плавными, чуть ленивыми, как у сытого кота. На шее, прямо над воротником шелковой рубашки, алела метка — он специально не стал ее прятать. Пусть видят. Пусть знают. — Доброе утро, — пропел он, улыбаясь. Мачеха сухо кивнула. Эмма не произнесла ни слова. Ее взгляд метался между меткой на шее Чимина и рукой Чонгука, лежащей на его талии. Чонгук отодвинул стул — не для себя, для Чимина. Усадил его с нежностью, которую сложно было ожидать от человека с его репутацией. Наклонился, поцеловал в макушку. — Как ты, любовь моя? — спросил он достаточно громко, чтобы слышали все. — Не устал? Может, подушку под спину? — Ты слишком заботишься, — Чимин потупил взгляд, разыгрывая смущение. — Но мне приятно. — Для тебя — что угодно. Альфа сел рядом, взял его руку в свою, переплел пальцы. Чимин придвинулся ближе, прижимаясь плечом к его плечу. — Спасибо за ночь, — промурлыкал он, кладя голову на плечо Чонгука. — И за утро. И за день. Ты был... невероятен. — Ты тоже, — Чонгук поцеловал его пальцы один за другим. — Мой сладкий. Мой идеальный. Эмма смотрела на это, и ее лицо медленно серело. Чашка в руках дрожала. Чимин заметил это уголком глаза и решил поддать жару. — Знаешь, — он повернулся к альфе, проводя пальцем по его груди, — я никогда не думал, что муж может быть таким... внимательным. Таким нежным. И таким страстным одновременно. — Тебе понравилось? — Очень, — Чимин понизил голос до интимного шепота, который, однако, был слышен всем. — Особенно когда ты меня приподнял и вошел так глубоко... Я до сих пор чувствую тебя внутри. Стекло треснуло. Чашка Эммы выскользнула из пальцев, ударилась о блюдце, разлетевшись осколками. Кофе потек по белоснежной скатерти. Все замолчали. — Эмма! — рявкнула мачеха. — Что с тобой? — Простите, — выдавила та, поднимаясь. — Я... мне нужно выйти. — Сидеть, — произнес Чонгук. Одно слово — и Эмма замерла на полпути. Ее лицо побелело. — Но... я... — Сидеть, — повторил альфа, не повышая голоса. — Ты хотела позавтракать в семейном кругу? Вот он, семейный круг. Привыкай. Эмма медленно опустилась обратно на стул. Чимин видел, как дрожат ее руки, как побелели костяшки пальцев, вцепившиеся в край стола. Он улыбнулся — почти сочувственно. — Эмма, ты как-то бледно выглядишь, — заметил он, намазывая тост джемом. — Плохо спала? Или, может, нервы? — Заткнись, — процедила та, не поднимая глаз. — Эмма, — в голосе Чонгука зазвенела сталь. — Ты, кажется, забыла наш разговор перед свадьбой. Уважение. Помнишь? — Я... да. Прости. — Прости кого? — Прости... Чимина. — Вот так-то лучше. — Альфа отпил кофе, не сводя с нее тяжелого взгляда. — Продолжай завтракать. Чимин не удержался. Он наклонился к Чонгуку и поцеловал его — медленно, со вкусом, приоткрыв губы. Альфа ответил мгновенно, углубляя поцелуй, и его рука скользнула по бедру омеги. Чимин тихо застонал — специально, для зрителей. — Люблю тебя, — прошептал он, отрываясь. — Мой муж. Мой альфа. — Я тоже тебя люблю, — ответил Чонгук, и Чимин почти поверил. Стул Эммы с грохотом отъехал назад. Она вскочила, забыв о приказе. — Я больше не могу! — выкрикнула она. — Это невыносимо! Вы... — Эмма, — мачеха попыталась ее удержать, но та уже бежала к выходу, закрывая лицо руками. — Ненавижу! Ненавижу вас обоих! Дверь хлопнула. Повисла тишина. Мачеха поджала губы, переводя взгляд с Чонгука на Чимина. В ее глазах читалось презрение, смешанное с бессилием. Она медленно поднялась. — Приятного аппетита, — произнесла она ледяным тоном и вышла следом. Чимин остался наедине с альфой. Он взял круассан, откусил кусочек и блаженно прикрыл глаза. — Вкусно, — заметил он. — Очень вкусный завтрак. Чонгук смотрел на него с легкой усмешкой. — Ты сегодня особенно... милый, — произнес он, выделяя последнее слово. — Играешь? — Я? — Чимин захлопал ресницами. — Просто наслаждаюсь семейной жизнью, муж мой. — Ну-ну. Альфа поднес его руку к губам и поцеловал запястье. — Играй, малыш, — шепнул он, глядя ему в глаза. — Мне нравится твоя игра. Но помни: когда игра заканчивается, ты всё равно остаешься моим. Чимин улыбнулся в ответ, но где-то внутри что-то дрогнуло. Он не мог понять, было ли это предупреждение или обещание. И что страшнее. — Конечно, муж мой, — прошептал он. — Я всегда твой. В своей комнате Эмма рыдала, разбрасывая вещи по полу. Она срывала платья с вешалок, швыряла подушки, опрокинула столик с косметикой. Зеркало треснуло от удара флакона духов. — Я уничтожу тебя, Пак Чимин, — повторяла она сквозь слезы, задыхаясь от ненависти. — Ты думаешь, что выиграл? Нет. Это еще не конец. Слышишь? Не конец! Она опустилась на пол, обхватив колени руками. Ее трясло. Но сквозь истерику уже проступало что-то холодное. Расчетливое. Она подняла голову и посмотрела на разбитое зеркало. — Мама говорила про пункты в контракте, — прошептала она. — Мелкий шрифт. То, что Чонгук не показывал тебе перед свадьбой. Если я найду этот контракт... если я докажу, что ты женился по расчету... Ее губы растянулись в нехорошей улыбке. — Ты падешь, Пак Чимин. И я посмотрю, как Чонгук будет рвать тебя на части. Уже по-настоящему.

***

Месяц пролетел как один блестящий, ослепительный миг. Чимин привыкал к роскоши с той же жадностью, с какой путник в пустыне дорывается до воды. Огромный особняк с зимним садом, бассейном и личным кинотеатром стал его домом. Гардеробная ломилась от дизайнерских вещей: платья, костюмы, обувь, аксессуары, сумки стоимостью с квартиру его родителей. Личный водитель возил его в академию на черном «Бентли». Личный повар готовил всё, что он пожелает. А прислуга обращалась к нему не иначе как «господин Чон». И он наслаждался. Купался во внимании, нежился в лучах чужого страха. Потому что боялись его теперь все. В академии его статус изменился мгновенно. Те самые студенты, что раньше хихикали за спиной или поддерживали Эмму в ее травле, теперь обходили Чимина стороной. С ним здоровались издалека, уступали место в столовой, пропускали без очереди в библиотеке. Когда он входил в аудиторию, разговоры стихали. Причина была проста и прозаична: Чон Чонгук. Одного упоминания этого имени хватало, чтобы лица бледнели. Один раз Чимин, проходя мимо группы старшекурсников, случайно услышал обрывок разговора: — Ты слышал про семью Ли? Они что-то не так сказали про мужа Пака, и через три дня их бизнес обанкротился. Полностью. В ноль. — Да ладно, совпадение... — Совпадение? Чонгук лично скупил их долги и выставил на улицу. Сказал, что это урок. Никто не смеет даже косо смотреть на его омегу. Чимин тогда улыбнулся и прошел мимо, не сказав ни слова. Внутри всё пело. У него была власть. Настоящая, абсолютная, подкрепленная именем мужа. Он больше не был жертвой. Он был королевой. Эмма ходила мимо него с каменным лицом, не говоря ни слова. Один раз их взгляды встретились в коридоре — и она первая отвела глаза. Отвела! Та самая Эмма, что годами травила его, теперь боялась поднять на него взгляд. Чимин расхохотался про себя и прошел дальше, даже не удостоив ее кивком. Каждую ночь Чонгук возвращался домой, и каждую ночь он брал свое. Это стало ритуалом: ужин вдвоем, разговоры ни о чем, а потом — спальня. Альфа был ненасытен. Он брал Чимина на кровати, в душе, на ковре перед камином, у окна с видом на ночной город. Иногда он будил его среди ночи, уже возбужденный, уже готовый, и Чимин, еще не проснувшись, уже стонал под ним. Страсть мужа была неукротимой, почти пугающей. Но было в ней что-то, к чему Чимин начал привыкать. Что-то, что заставляло его тело трепетать в предвкушении каждый вечер. Однако была одна деталь, которая тревожила его всё сильнее. Чонгук никогда не предохранялся. Ни разу. Он кончал в Чимина обильно, глубоко, с рычанием собственника, и с каждым разом Чимин чувствовал, как горячая влага заполняет его. Альфа словно пытался поставить внутри какую-то свою метку. Наполнить до краев, оплодотворить, закрепить право владения на самом примитивном уровне. Чимин не был наивным. Он знал: в этом браке беременность означала бы конец свободы. Конец плана. Конец всего. Поэтому он действовал. В нижнем ящике его прикроватной тумбочки, под стопкой носовых платков, лежала упаковка противозачаточных таблеток. Маленькие, белые, безвкусные. Он принимал их тайком каждое утро, пока Чонгук был в душе. Быстро, незаметно, проглатывая с глотком воды из стакана, который всегда стоял на тумбочке. Никто не знал. Даже горничные, убиравшие спальню, не находили улик — Чимин прятал упаковку слишком хорошо. Это была его маленькая тайна. Его страховка. Единственное, что еще оставалось под его контролем. — Ты чего такой задумчивый? — спросил однажды Чонгук, выходя из душа с полотенцем на бедрах. Чимин вздрогнул, но тут же расслабился, улыбаясь. — Думаю о тебе, — соврал он. — Лжец, — альфа подошел, наклонился, поцеловал в шею — как раз в то место, где краснела метка. — Но мне нравится, когда ты лжешь. У тебя глаза блестят. — Может, это счастье? — Может, — Чонгук усмехнулся. — А может, что-то еще. Но я узнаю. Я всегда узнаю, малыш. У тебя не получится прятаться от меня вечно. Чимин улыбнулся в ответ, но внутри похолодел. — Я и не прячусь, — прошептал он. — Конечно, — Чонгук поцеловал его снова. — Так я тебе и поверил. В тот вечер они снова занимались любовью. Долго, страстно, до полного изнеможения. И когда альфа наконец уснул, Чимин лежал без сна, глядя в потолок. Два месяца осталось. Два месяца до развода. Он справится. Но почему-то мысль о свободе уже не грела так, как раньше.

***

Три недели пролетели спокойно. Даже слишком. Чимин уже привык к ритму новой жизни: академия, особняк, вечера с мужем. План работал идеально. Эмма не высовывалась, одногруппники трепетали, Чонгук был щедр и внимателен. Оставалось чуть больше двух месяцев до заветной свободы. Чимин даже начал позволять себе расслабляться. И напрасно. В тот день он отправил мужу сообщение: «Любовь моя, сегодня задержусь допоздна. Подготовка к диплому, работаем над зачетом с одногруппниками. Буду поздно, не жди ужинать. Целую». Чонгук ответил коротко: «Хорошо». Чимин убрал телефон в карман и улыбнулся своему отражению в зеркале. Никакой подготовки не было. Он просто устал. Устал от особняка, от прислуги, от бесконечного контроля — даже самого любящего. Ему хотелось глотка свободы. Хотелось снова почувствовать себя тем дерзким омегой, который танцевал в клубе и ни о чем не жалел. Клуб он выбрал новый. Не «Элизиум», не «Нокс» — маленькое, но модное место под названием «Пульс». Здесь его никто не знал. Здесь можно было просто быть собой. Просто танцевать. Он надел облегающее серебряное платье, распустил волосы, нанес блеск на губы. Из зеркала на него смотрел не господин Чон — просто красивый омега, готовый повеселиться. «Один вечер, — подумал он. — Всего один. Я заслужил». «Пульс» встретил его гулом басов и морем неонового света. Танцпол был забит, воздух пах алкоголем и духами. Чимин скользнул в толпу, чувствуя, как музыка обволакивает, подчиняет, заставляет двигаться. Он танцевал самозабвенно, закрыв глаза. Беда подошла незаметно. Высокий альфа с татуировками на шее возник рядом словно из воздуха. Симпатичный. Наглый. Он пристроился сзади, положил руки на талию Чимина. Тот не оттолкнул — просто продолжал танцевать, чувствуя, как чужие ладони скользят по бедрам. Это было приятно. Легко. Ни к чему не обязывало. — Красавчик, — шепнул альфа ему на ухо. — Как тебя зовут? — Не твое дело, — улыбнулся Чимин. — Острый язычок. Люблю таких. Руки сжались крепче. Тело альфы прижалось к спине. Чимин позволил. На минуту. На две. Он не знал, что за ними уже наблюдают. Чонгук сидел в вип-зоне, скрытый полумраком, и смотрел. Он приехал сюда не случайно. Когда твой муж — самый богатый человек в стране, у тебя нет секретов. Одно короткое сообщение от службы безопасности: «Господин Чон направляется в клуб "Пульс"» — и Чонгук уже был там. Он смотрел, как его омега танцует с другим. Как чужие руки трогают то, что принадлежит только ему. Как Чимин улыбается, откидывая голову назад. Что-то внутри альфы щелкнуло. Не просто ревность — холодная, абсолютная ярость. Та самая, которую он годами учился контролировать. Но сейчас — не смог. Он поднялся. Никто не заметил. Музыка гремела, толпа танцевала, а самый опасный человек в городе спускался на танцпол. Чимин почувствовал его присутствие за секунду до катастрофы. Знакомый аромат. Тяжелая аура. Обернулся — и обмер. — Чонгук... Альфа не смотрел на него. Он смотрел на того, другого. Тот, почуяв неладное, убрал руки и попятился. — Слушай, братан, я не знал, что он твой... Первый удар сломал ему нос. Хруст костей потонул в басах, но Чимин услышал. Кровь брызнула на танцпол, и люди вокруг закричали, расступаясь. — Чонгук, остановись! — Чимин рванулся, хватая мужа за локоть. — Он ничего не сделал! Это просто танец! Альфа стряхнул его, как пушинку. Второй удар опрокинул альфу на пол. Дальше — удары ногами. Тяжелыми ботинками. По ребрам, по лицу, по голове. — Ты трогал моего мужа, — голос Чонгука звучал буднично, даже спокойно. — Ты дышал на него. Ты смотрел на него. — Я не знал! — захлебывался кровью альфа. — Прости! Пожалуйста! — Слишком поздно. Удары продолжались. Один за другим. Методично. Безжалостно. Лицо альфы превратилось в кровавое месиво. Тело дергалось, затихало. А Чонгук всё бил. — Остановись! — закричал Чимин, хватая его за плечи. — Ты убьешь его! Чонгук обернулся. И Чимин увидел его глаза. Темные. Пустые. Совершенно нечеловеческие. — Я уже убил его, — произнес альфа. — Просто он еще не понял. Чимин отшатнулся. Взгляд заметался: кровь на полу, на стенах, на белой рубашке Чонгука. Изуродованное тело на танцполе. Крики людей. Вой сирен где-то вдалеке. Он побежал. Не думая, не оглядываясь. Вылетел через черный выход в переулок. Ночной воздух ударил в лицо. С неба хлестал дождь — холодный, проливной, мгновенно вымочивший до нитки. Чимин бежал, скользя по мокрому асфальту, не разбирая дороги. Он видел. Видел, на что способен его муж. Убийца. Чудовище. Тот, кто уничтожит любого, кто прикоснется к его собственности. И он, Чимин, — его собственность. Он лгал ему. Обманывал его. Что Чонгук сделает с ним, когда узнает? Шаги за спиной. Тяжелые. Неумолимые. — Чимин! Он побежал быстрее. Но тщетно. Сильная рука схватила его за волосы, дернула назад. Чимин вскрикнул, падая на мокрый асфальт. Чонгук навис над ним — огромный, страшный, с лицом, залитым чужой кровью, которую дождь размазывал по скулам. — Пусти! — Чимин вырывался, царапался, бил кулаками. — Пусти меня! Ты убийца! Ты монстр! — А ты мой муж, — альфа легко заломил ему руки за спину. — И ты будешь вести себя соответственно. Он закинул Чимина на плечо и понес к машине. Омега кричал, вырывался, молотил ногами. Бесполезно. Чонгук швырнул его на заднее сиденье, захлопнул дверь и сел за руль. Автомобиль рванул с места. Дождь хлестал в стекла, дворники не справлялись. Чимин лежал на сиденье, дрожа всем телом. Его платье порвалось, волосы спутались, по лицу текли слезы, смешанные с дождевой водой. — Куда ты меня везешь? — прошептал он. Чонгук не ответил. Он вел машину молча, и молчание это было страшнее любых криков. Автомобиль свернул с трассы на проселочную дорогу. Фары выхватили из темноты мокрую траву, низкие тучи, горизонт, тонущий во мраке. Обочина. Ни души вокруг. Чонгук заглушил мотор. — Выходи. — Нет... Альфа вышел сам, открыл заднюю дверцу и вытащил Чимина за шиворот. Тот упал в траву, захлебываясь дождем и слезами. Чонгук навис над ним — огромный, черный, как сама гроза. — Как ты смел? — голос его был тихим, но в нем клокотала такая ярость, что Чимин вжался в землю. — Как ты смел шляться по клубам? Танцевать с другими? Лгать мне? — Я просто хотел... повеселиться... — Веселиться? — Чонгук приподнял его за грудки и швырнул обратно в траву. — Ты мой муж. Ты не веселишься без меня. Ты никуда не ходишь без меня. Ты ни с кем не танцуешь без меня. Ты. Мой. Он рванул на Чимине остатки платья. Омега закричал, пытаясь отползти, но альфа перевернул его на живот, вдавил лицом в мокрую землю. Дождь хлестал по голой спине. Трава царапала щеку. — Чонгук, пожалуйста, не надо! — рыдал Чимин. — Прости меня! Я больше не буду! Пожалуйста! — Ты уже говорил это. Но ты не учишься. Альфа расстегнул ремень. Чимин услышал этот звук — и забился в истерике, царапая землю ногтями. — Не надо... умоляю... не здесь... не так... Чонгук не слушал. Он вошел в него резко, без подготовки, без смазки — только дождь и ярость. Чимин закричал. Не от наслаждения — от боли. От унижения. От ужаса. — Ты будешь послушным, — рычал альфа, вбиваясь в его тело. — Ты будешь сидеть дома. Ты будешь ждать меня. Ты не будешь лгать. И ты никогда — никогда! — не будешь танцевать с другими. Каждое слово сопровождалось толчком. Глубоким, жестоким, выбивающим дух. — Я понял! — кричал Чимин, захлебываясь дождем и слезами. — Я понял! Прости! Прости меня! — Ты мой! — Чонгук схватил его за волосы, запрокидывая голову назад. — Скажи! — Я твой... — Громче. — Я твой! Твой! Только твой! Гроза гремела над полем, заглушая его крики. Чимин плакал, уткнувшись лицом в мокрую траву, и тело его содрогалось от боли и холода. А Чонгук продолжал. Он брал его долго, молча, методично — словно выбивая из него всю волю, всю гордость, всю ложь. Когда альфа наконец кончил, Чимин уже не кричал. Он просто лежал в грязи, обессиленный, опустошенный, дрожащий. Дождь поливал его голую спину, смывая кровь и сперму. Чонгук поднял его на руки. Прижал к груди. И прошептал в мокрые волосы: — Ты мой, Чимин. Навсегда мой. И чем быстрее ты это примешь, тем легче будет нам обоим. Чимин не ответил. У него не было сил даже плакать. Он закрыл глаза и провалился в темноту — ту самую, из которой, кажется, уже не было выхода.

***

Гроза прошла. Над полем занимался серый рассвет. Черный автомобиль выехал на трассу и направился к особняку. А в особняке, сама того не зная, Эмма нашла в кабинете Чонгука кое-что интересное. Тонкая папка, спрятанная за книгами. Надпись на обложке: «Брачный контракт. Пак Чимин». Эмма открыла ее и улыбнулась. — Ну здравствуй, оружие, — прошептала она. За окном гремел гром.

***

Автомобиль остановился у ворот особняка глубокой ночью. Дождь уже стих, но небо оставалось затянутым тучами, скрывающими луну. Чонгук заглушил мотор и повернулся к заднему сиденью. Чимин лежал, свернувшись калачиком, в разорванном платье, перепачканный грязью, кровью и его семенем. Он не спал — просто лежал с открытыми глазами, пустыми и безжизненными, как у сломанной куклы. — Приехали, — тихо сказал альфа. — Я отнесу тебя. Чимин не ответил. Он даже не пошевелился, когда Чонгук поднял его на руки. Тело было легким, безвольным, как тряпичное. Альфа понес его к дверям, и в этот момент они распахнулись. Мачеха стояла на пороге в ночном халате. Увидев их, она ахнула и прижала руки к груди. — Боже мой! Что это?! Чонгук, что случилось?! — Не сейчас, — отрезал альфа, проходя мимо. — Но он же весь в крови! Он ранен? Вызвать врача? — Я сказал — не сейчас. Мачеха отшатнулась, пропуская их. Ее взгляд метался между безучастным лицом Чимина и заляпанной кровью рубашкой пасынка. Она хотела что-то добавить, но передумала — инстинкт самосохранения оказался сильнее любопытства. Чонгук поднялся в спальню, ногой открыл дверь ванной. Опустил Чимина на край мраморной скамьи, включил теплую воду. Омега сидел неподвижно, глядя в одну точку. Его губы посинели, по телу бежали мурашки. — Давай снимем это, — Чонгук осторожно стянул остатки платья. — Я должен тебя помыть. Ты замерз. Он делал всё сам. Налил в ладонь гель, принялся намыливать плечи, спину, руки Чимина. Движения были бережными — разительно контрастирующими с тем, что он творил на обочине. Пена смывала грязь и кровь, вода окрашивалась розовым. Чимин молчал. Только изредка вздрагивал, когда альфа касался особенно чувствительных мест. — Прости, — вдруг произнес Чонгук. — Я не должен был... так. Но ты должен понять. Ты мой муж. Я не могу делить тебя ни с кем. Даже в мыслях. Чимин не ответил. Альфа вздохнул, выключил воду, закутал его в огромное махровое полотенце. Отнес на кровать, уложил, накрыл одеялом до самого подбородка. Поцеловал в лоб. — Спи. Завтра поговорим. И Чимин закрыл глаза. Не потому, что хотел спать. Просто не было сил смотреть на этого человека. Он проснулся в полночь от жажды. Горло пересохло так, словно он глотал песок. Чимин сел на кровати. Чонгук лежал рядом, глубоко спящий, одна рука по-прежнему лежала на его талии. Осторожно, стараясь не разбудить, Чимин выбрался из-под одеяла и накинул халат. В коридоре было тихо и темно. Он спускался по лестнице, держась за перила — ноги всё еще болели, между ног саднило невыносимо. На полпути он услышал голоса. Замер. Из кабинета Чонгука пробивалась полоска света. Дверь была приоткрыта. — ...ты думаешь, я не знаю? — голос Эммы, высокий, истеричный. — Я всё знаю! Я нашла контракт! Чимин похолодел. Прижался к стене, затаил дыхание. — Что ты нашла? — голос Чонгука, низкий, опасный. — Брачный контракт! — Эмма почти визжала. — Пункты мелким шрифтом! Ты обманул его! Он не знает, что развод невозможен! Он не знает, что всё его имущество принадлежит тебе! Что он не может покинуть особняк без твоего разрешения! Ты поймал его в клетку, Чонгук, а он думает, что свободен! Пауза. — И что ты собираешься делать с этой информацией? — Я расскажу ему! — торжествующе объявила Эмма. — Я покажу ему контракт! И когда он узнает, он возненавидит тебя! Он уйдет от тебя! А если ты попытаешься меня остановить, я сделаю это публично! Я уничтожу твой идеальный брак! — Ты закончила? Звук шагов. Тяжелых, медленных. — Чонгук... подожди... что ты делаешь... Звук удара. Глухой, страшный. Эмма вскрикнула. Еще удар. Ее тело ударилось о стену. — Ты, — голос альфы звучал почти спокойно, — маленькая подлая шлюха. Ты лезешь в мой кабинет. Ты роешься в моих документах. Ты пытаешься лезть в мою постель десять лет, а теперь пытаешься разрушить мой брак. — Пожалуйста... — всхлип Эммы. — Я же люблю тебя... — Ты никого не любишь. Ты хочешь власти. Денег. Имени. Ты такая же, как твоя мать. Удар. Еще. Крик. Чимин зажал рот рукой. Его колотило. Он должен был что-то сделать — вмешаться, остановить. Но ноги приросли к полу. Он слышал, как Эмма рыдает, как альфа бьет ее — расчетливо, безжалостно. В этот момент с другой стороны коридора появилась мачеха. В развевающемся халате, с безумными глазами. — Что здесь происходит?! — закричала она, врываясь в кабинет. — Чонгук! Отпусти мою дочь! Рев альфы. Грохот. Звук падения тела. — И ты туда же, — прорычал Чонгук. — Двуличные твари. Вы обе. Живете в моем доме, едите мою еду, тратите мои деньги — и смеете играть на моих нервах?! — Мы ничего не... — Молчать! — голос альфы перекрыл всё. — Хотите сдохнуть? Я устрою. Обеих. Вы думаете, я не знаю, что вы планировали? Думаете, я не видел, как вы смотрели на моего мужа? Вы мечтаете уничтожить его — а значит, уничтожить меня. Но я не позволю. Крик мачехи. Звук пощечины. Чимин больше не мог слушать. Он попятился, стараясь не шуметь, и на цыпочках побежал обратно в спальню. Забрался под одеяло, свернулся калачиком, зажмурился. Сердце колотилось где-то в горле. Он всё слышал. Всё. Контракт. Развод невозможен. Имущество принадлежит мужу. Он — узник. «Три месяца, — пронеслось в голове. — Всего три месяца, и свобода». Какой же он был наивный. Какой глупый, самонадеянный, слепой идиот. Он думал, что переиграл Чонгука. А на самом деле сам загнал себя в ловушку, из которой нет выхода. Чимин уткнулся лицом в подушку. Его трясло. План рухнул. Свободы не будет. Денег не будет. Академия, диплом, новая жизнь — всё рассыпалось, как карточный домик. Он продал себя в вечное рабство, думая, что заключает сделку на три месяца. «Мне конец, — подумал он. — Мне пипец как тяжело будет теперь». Но где-то в глубине души еще теплилась искра. Крохотная, упрямая. — Нахрен деньги, — прошептал он в подушку. — Нахрен власть. Я должен уйти. Как-нибудь. Выпросить развод. Сбежать. Что угодно. Я выберусь. Я обязательно выберусь. Он не знал как. Не знал когда. Но он должен был попытаться. В коридоре стихли крики. Где-то хлопнула дверь. Чимин услышал шаги — тяжелые, приближающиеся. Чонгук возвращался в спальню. Омега закрыл глаза и притворился спящим. Дверь открылась. Альфа постоял на пороге, глядя на него. Потом лег рядом, обнял, притянул к себе. — Спи, мой сладкий, — прошептал он в затылок Чимина. — Никто тебя не тронет. Пока я жив. И Чимин лежал в его объятиях, стараясь дышать ровно, и по щекам его текли беззвучные слезы. Он был в ловушке. В золотой клетке, из которой нет ключа. И человек, обнимающий его сейчас, был не любящим мужем. Он был тюремщиком. Самый страшный человек в стране. Его муж. Его проклятие.

***

Две недели Чимин жил как в тумане. Он просыпался, ел, ходил в академию, возвращался домой — и всё это механически, без эмоций, словно заводная кукла. Чонгук был неизменно нежен: обнимал, целовал, спрашивал о настроении. Но теперь каждое его прикосновение отдавалось холодом. Каждое ласковое слово звучало как угроза. Чимин боялся его. Не того Чонгука, что бил Эмму. Не того, что убил альфу в клубе. А того, что спал рядом с ним каждую ночь, обнимая так, будто он — самое дорогое в мире. Потому что теперь Чимин знал: этот человек способен на всё. И эта нежность — лишь другая сторона той же одержимости. Оборотная сторона монстра. Эмма теперь обходила его стороной. Буквально. Стоило Чимину появиться в коридоре, она разворачивалась и уходила в другую сторону. Ее лицо всё еще хранило следы того разговора в кабинете: желтоватый синяк на скуле, который она тщательно замазывала тональным кремом. Она больше не смотрела на Чимина с ненавистью. Она вообще на него не смотрела. И это пугало сильнее прежнего. Но сильнее всего Чимина пугала одна мысль: развод. Он должен выбраться. Должен. Пока еще жив. Пока еще не сломлен до конца. План с тремя месяцами провалился, контракт — ловушка, муж — чудовище. Но сдаваться нельзя. Нужно найти способ. Любой.

***

Через две недели Чимин решился. Чонгук задерживался в офисе допоздна — как обычно. Чимин переоделся в самую простую одежду: джинсы, свитер, никаких украшений, никакого блеска. Он не хотел выглядеть соблазнительным. Не хотел, чтобы альфа смотрел на него с желанием. Сегодня — только разговор. Серьезный. Последний. Офис встретил его тишиной. Охрана знала его в лицо, пропустила без вопросов. Личный лифт вознес на верхний этаж. Чимин вошел в кабинет Чонгука — огромный, с панорамным окном и столом из черного дерева. Альфа сидел за бумагами. При виде мужа его брови удивленно приподнялись. — Чимин? — он отложил ручку. — Вот так сюрприз. — Нам надо поговорить. Чонгук откинулся в кресле, рассматривая его. Простая одежда, бледное лицо, напряженные плечи. Он усмехнулся — нехорошей, понимающей усмешкой. — Что с моим любимым мужем? Ты без настроения. Давно не видел тебя в такой... простой одежде. Что-то случилось? — Случилось, — Чимин встал напротив стола, сжав кулаки. — Я хочу развода. Тишина. Чонгук перестал улыбаться. — Что? — Я хочу развода! — голос Чимина сорвался на крик. — Я больше тебя не люблю! У меня другой альфа! Он — мой истинный! Я не хочу быть с тобой! Он врал. Отчаянно, неумело, понимая, что подставляет несуществующего человека под удар. Но других аргументов у него не было. Он надеялся, что это сработает. Что Чонгук поверит. Что отпустит. Альфа медленно поднялся. Стул отъехал назад. Тишина в кабинете стала густой, как перед грозой. Чонгук обошел стол, шаг за шагом, не сводя глаз с Чимина. Во взгляде не было ярости. Хуже. Там был интерес. Азарт. Голод. — Другой альфа? — переспросил он. — Истинный? Чимин попятился. — Да... я... — И кто же он? — Не твое дело... — Где ты с ним познакомился? Когда? Почему я ничего не знаю? Чонгук наступал, а Чимин отступал — пока не уперся спиной в дверь. Альфа протянул руку, и Чимин зажмурился, ожидая удара. Но вместо этого услышал щелчок. Чонгук закрыл дверь на ключ. — Что ты делаешь? — голос Чимина дрогнул. — Открой! Впусти меня! Просто подпиши развод, и я уйду! — Развод? — Чонгук наклонился к самому уху, и его горячее дыхание обожгло кожу. — Мой сладкий, наивный мальчик. Ты до сих пор думаешь, что развод возможен? Рука легла на горло. Не сильно — нежно, почти ласково. Пальцы обхватили шею, большой лег на кадык. Чонгук склонился и прижался губами к метке — к той самой, что алела на плече Чимина. — Хватит врать, — прошептал он. — Никакого истинного нет. Ты всё придумал. Ты мой. Только мой. А если кто-то приблизится к тебе... Он слегка сжал пальцы. Чимин всхлипнул. — ...я уничтожу его. Так же, как того в клубе. Ты ведь помнишь? Чимин помнил. Помнил кровь, хруст костей, безжизненное тело на танцполе. Он зажмурился, пытаясь сдержать слезы. — А теперь, — Чонгук развернул его и толкнул к стене кабинета, — иди за мной. Я покажу тебе кое-что. — Куда ты меня тащишь? — В мой секретный бункер. Стена отъехала в сторону. Потайная дверь, замаскированная под книжный шкаф. За ней — лестница, уходящая вниз, в полумрак. Чимин уперся, мотая головой: — Нет... я не хочу... — А придется. Чонгук схватил его за запястье и потащил вниз. Шаг за шагом. Ступени были холодными, стены — серыми, бетонными. Чимин спотыкался, но альфа держал крепко. Бункер открылся перед ними — просторная комната без окон, освещенная тусклыми лампами. Чимин вошел и упал на колени. Стены. Все четыре стены были увешаны фотографиями. Сотни, тысячи снимков. И на каждом — он. Чимин-подросток, пятнадцать лет, идет по улице в своей старой школе. Чимин в шестнадцать, на автобусной остановке. Чимин в семнадцать, спит в своей комнате — снимок сделан из окна напротив. Его день рождения, восемнадцать лет, он задувает свечи на дешевом торте — фотография снята через кухонное окно. Он в раздевалке, он в душе, он в кровати, он в библиотеке академии, он в клубе «Элизиум» — тот самый вечер. Каждый его шаг, каждый вздох, каждая минута жизни — здесь, на этих стенах. — Что это... — голос Чимина сел. — Что это такое?! Мониторы. Десятки мониторов вдоль одной стены. На них — видео. Записи наблюдения. Его комната в общежитии. Его комната в квартире родителей. Улица перед академией. Внутренние помещения особняка Чон. Прямые трансляции — вот он спит в их спальне, вот он принимает душ, вот он переодевается. Каждое мгновение. Чимина затошнило. Он смотрел на один из экранов — там Чонгук брал его в их первую брачную ночь. Крупный план. Его лицо, искаженное наслаждением, его стоны. Кровь на простынях. — Выключи... — прошептал он. — Пожалуйста, выключи это... — Знаешь, что самое забавное? — Чонгук стоял над ним, глядя сверху вниз. Его голос звучал почти буднично. — Ты думал, что играешь со мной. Что это ты охотник. Ты хотел насолить Эмме. Соблазнить ее сводного брата. Заставить жениться. Чимин замер. — Я всё знал, Чимин. С самого начала. Я знал о твоем плане еще до того, как ты пришел в «Элизиум». Знал, что ты хочешь отомстить Эмме. Знал, что ты будешь играть невинного омегу. Знал, что ты примешь мои ухаживания, примешь кольцо, подпишешь контракт, не читая. Чонгук обошел его, остановился у стены с фотографиями. — Ты думал, ты главный игрок, — продолжал он. — А на самом деле главным игроком был я. Всегда. Я ждал тебя. Годами. Планировал, как заставлю жениться на мне. А ты сам напросился. Сам пришел. Сам попался в мою ловушку. И теперь... Альфа развернулся, расстегивая рубашку. — ...развода не будет. Никогда. Чимин сидел на полу, оцепенев. В голове не укладывалось. Всё это время он думал, что контролирует ситуацию. А на самом деле был марионеткой. Чонгук знал. Знал про месть, про Эмму, про план. Знал — и подыгрывал. Смотрел, как Чимин старается, и ждал момента, когда ловушка захлопнется. — Ирония, — произнес Чонгук, сбрасывая рубашку на пол. — Знаешь, когда я впервые захотел тебя трахнуть? Чимин не ответил. — В день твоего восемнадцатилетия. Ты стоял на автобусной остановке под дождем, и ветер принес твой запах. Я сидел в машине напротив и думал: вот он. Мой омега. Мой. Я хотел взять тебя прямо там. Но ты был слишком мал. Шестнадцать? Тем более. Он шагнул ближе. — Но сейчас ты не маленький. Ты мой муж. И я снова трахну тебя. Прямо здесь. Прямо сейчас. Глядя на эти фотографии. Я хочу почувствовать победу. — Нет... — Да. Он поднял Чимина, развернул к стене с фотографиями. Тот не сопротивлялся. Сил не было. Только слезы текли по щекам, пока альфа срывал с него одежду. — Я знал и про противозачаточные, — добавил Чонгук, входя в него резко, без подготовки. Чимин застонал, хватаясь за стену. Перед глазами плыли его собственные снимки — пятнадцатилетний мальчик, который еще не знал, что за ним уже наблюдают. Семнадцатилетний студент, который думал, что его жизнь — борьба с бедностью. Девятнадцатилетний омега, решивший, что он самый хитрый. — Я знал про таблетки, — повторил Чонгук, двигаясь жестко, глубоко. — Я давал тебе играть. Но теперь игры кончились. Ты выбросишь их. А если забудешь — я выброшу сам. Он вытащил из кармана упаковку — ту самую, из тумбочки Чимина — и швырнул на пол. — Пора завести детей. — Нет... пожалуйста... — взмолился Чимин. — Я не хочу... не сейчас... — Ты родишь мне ребенка, — альфа толкнулся глубже, и Чимин закричал. — А может, и не одного. И они будут похожи на нас. На тебя и на меня. Красивые. Идеальные. Мои. Он продолжал двигаться, вбиваясь в тело Чимина с ритмом, который не оставлял шансов на сопротивление. Омега плакал, уткнувшись лицом в стену с собственными фотографиями. Его тело отвечало предательски — он уже не мог контролировать эти реакции. А Чонгук шептал ему в ухо слова, от которых кровь стыла: — Мы будем вместе. Всегда. Ты и я. И дети. Никакого развода. Никакой свободы. Только я. Только ты. Навсегда. Чимин закрыл глаза. Где-то на периферии сознания мелькнула мысль: он проиграл. Полностью. Окончательно. Бесповоротно. Он сам загнал себя в эту клетку, сам отдал ключи, сам подписал себе приговор. И теперь оставалось только одно — выжить. А в ушах звучал голос мужа: — Ты мой. Навсегда. Ты еще не понял. Но поймешь. Обязательно поймешь.

***

Обратная дорога в особняк прошла в тишине. Чимин сидел на пассажирском сиденье, прижавшись лбом к холодному стеклу. За окном проплывал ночной город — огни, витрины, люди, спешащие по своим делам. Свободные люди. Те, кто мог идти куда хотел, говорить что хотел, любить кого хотел. Он смотрел на них и чувствовал, как внутри что-то умирает. Он сам загнал себя в ловушку. Сам. Никто не заставлял его идти в «Элизиум». Никто не принуждал надевать то черное платье и танцевать перед Чонгуком. Он думал, что он — хищник. А оказался добычей, которая сама прибежала в пасть зверя. Чонгук вел машину одной рукой, вторая лежала на колене Чимина — тяжелая, горячая, собственническая. Альфа был в отличном настроении. Даже насвистывал что-то сквозь зубы. — Знаешь, о чем я думаю? — произнес он вдруг, поглаживая колено Чимина большим пальцем. Чимин не ответил. Он уже понял: отвечать не обязательно. Чонгук всё равно скажет. — О детях. О нашем будущем. Если будет мальчик... я хочу назвать его Минджун. Сильное имя. Означает «умный и талантливый». Как ты. Чимин закрыл глаза. Слеза скатилась по щеке, оставив мокрую дорожку на стекле. — А если девочка... — продолжал альфа, не замечая или делая вид, что не замечает. — Чжиу. «Мудрость и красота». Идеально подходит. Она будет похожа на тебя. Такая же красивая. Такие же глаза. — Пожалуйста... — прошептал Чимин. — Что, любовь моя? — Пожалуйста, не надо. Чонгук наконец повернулся к нему. Увидел слезы. Увидел дрожащие губы. Его брови сошлись в подобии заботы. — Почему ты плачешь, малыш? Ты не хочешь детей? — Не хочу! — Чимин сорвался. Голос его задрожал, сорвался на крик. — Я не хочу детей! У меня учеба! Академия! Диплом! Я просто хотел насолить Эмме, понимаешь? Просто отомстить! Я не хотел всего этого! Я не хотел замуж навсегда! Я не хотел быть твоей собственностью! Верни мне свободу! Пожалуйста! Я умоляю тебя! Отпусти меня! Он кричал, захлебываясь слезами, и слова вылетали из него, как птицы из разбитой клетки. Автомобиль плавно затормозил на обочине. Мотор стих. Чонгук повернулся к нему всем корпусом. В темноте салона его глаза казались двумя углями — глубокими, жаркими, нечеловеческими. — Послушай меня, Чимин, — произнес он тихо. — Очень внимательно. Альфа протянул руку и стер слезу с его щеки. Жест был почти нежным. Почти человеческим. — Ты войдешь в этот дом. Ты примешь ванну. Ты ляжешь в нашу постель. И ты забудешь слово «свобода». Потому что свободы у тебя больше нет. — Но... — Я ждал тебя годы. Годы, Чимин. Ты даже не представляешь, каково это — смотреть на твои фотографии и знать, что ты еще слишком мал. Что нужно ждать. Что нужно планировать. Я построил для тебя целый мир. И ты хочешь просто уйти? Чимин всхлипнул, мотая головой. — Ты закончишь академию, — продолжил Чонгук. — Я не отнимаю у тебя учебу. Ты получишь диплом. Ты будешь работать, если захочешь. Но ты будешь моим мужем. Ты будешь носить мою метку. Ты будешь папой моих детей. Это не наказание, Чимин. Это любовь. — Это не любовь... — прошептал Чимин. — Это тюрьма. — Может быть, — Чонгук пожал плечами. — Но это твоя тюрьма. И ты сам выбрал ее, когда решил меня соблазнить. Альфа завел мотор. Автомобиль тронулся и через десять минут остановился у ворот особняка. Дом встретил их тишиной. Мачеха и Эмма не показывались — то ли спали, то ли боялись выходить из своих комнат. Чонгук проводил Чимина в спальню, сам наполнил ванну, сам помог раздеться, сам отнес в теплую воду. Чимин сидел в пене, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку. — Я приготовлю ужин, — сказал Чонгук, целуя его в висок. — Ты голоден? Чимин не ответил. Альфа вышел. Оставшись один, Чимин сполз в воду с головой. Тепло обволокло его, и на секунду — всего на секунду — стало легче. Он закрыл глаза под водой и подумал: а что, если утопиться? Прямо здесь. Сейчас. Покончить со всем разом. Не будет ни плана, ни мести, ни тюрьмы, ни монстра, называющего это любовью. Но он не мог. Что-то внутри — то ли инстинкт, то ли остатки гордости — удерживало его. Не давало сдаться. Он вынырнул, хватая ртом воздух, и уставился в потолок. «Ты сам загнал себя в ловушку, — повторил он про себя. — Сам. А значит, ты должен найти выход». Но выхода не было. И он это знал.

***

Ночью Чонгук снова занимался с ним любовью. Медленно, долго, с той же пугающей нежностью, которая страшила сильнее жестокости. Он целовал его метку, гладил живот и шептал: — Минджун или Чжиу. Выбирай. Может, оба? Двойня? Я был бы счастлив. — Пожалуйста, — прошептал Чимин в подушку. — Пожалуйста, не сегодня. Дай мне время. Я не хочу сейчас. — Время? — Чонгук замер на мгновение. — Хорошо. У тебя будет время. Но не слишком много. Я ждал достаточно долго. Он обнял Чимина, прижал к себе и заснул. А Чимин лежал без сна, глядя в темноту. Его рука машинально легла на живот — плоский, беззащитный. Он еще не был беременен. Противозачаточные, которые он тайком принимал до сегодняшнего дня, пока защищали его. Но теперь... Теперь у него не было даже этой защиты. Чонгук выкинул таблетки. И скоро — очень скоро — в животе Чимина может зародиться новая жизнь. Жизнь, которая привяжет его к этому дому навсегда. — Я не хочу, — прошептал он в темноту. — Я просто хотел отомстить. Просто отомстить... Но месть обернулась клеткой. Золотой, красивой, комфортной — но клеткой. И ключа от нее у Чимина не было.

***

Утро началось не с будильника. Не с солнечного света, пробивающегося сквозь шторы. Оно началось с ощущения наполненности — глубокой, распирающей, уже привычной. Чимин распахнул глаза и тут же застонал, вцепляясь пальцами в простыню. Чонгук был внутри него. Двигался медленно, почти лениво, нависая сзади и придерживая бедро Чимина широкой ладонью. — Доброе утро, любовь моя, — раздался низкий голос над ухом. — Я тебя разбудил? — Что ты... ах... делаешь?.. — Чимин уткнулся лицом в подушку, пытаясь сдержать стон. Тело проснулось быстрее разума и уже отвечало, предательски принимая вторжение. — Начинаю день правильно, — Чонгук поцеловал его в плечо, не сбавляя темпа. — Знаешь, я тут посчитал... — Что... посчитал? — Сколько раз я кончил в тебя за эту неделю. Девятнадцать. Девятнадцать раз, Чимин. Альфа толкнулся глубже, вырывая у него сдавленный вскрик. — Девятнадцать — хорошее число. Но недостаточное. Сегодня будет двадцать. Чимин закрыл глаза. Слезы сами собой потекли по щекам, впитываясь в наволочку. Он устал. Не физически — физически он уже привык. Он устал морально. От этой бесконечной гонки, цели которой не понимал и не принимал. Чонгук вдруг вышел из него, перевернул на спину, навис сверху. Его глаза сияли. На губах играла улыбка — не хищная, не жестокая. Счастливая. Так улыбается ребенок, которому пообещали подарок. — Я знаю, о чем ты думаешь, — прошептал он, снова входя. — Ты думаешь: «Когда это закончится?» А я отвечу: никогда. Но тебе понравится. Обещаю. Он начал двигаться — плавно, тягуче, с той самой нежностью, которая пугала Чимина сильнее, чем грубость на обочине. Потому что грубость можно ненавидеть. А это... это было похоже на любовь. — И еще я знаю, — продолжал Чонгук между толчками, — что ты плачешь по ночам. Думаешь, я не слышу? Я всё слышу. Но ты пойми: это пройдет. Когда родится наш первый малыш, ты посмотришь на него и поймешь, ради чего всё это было. — Я не хочу... — всхлипнул Чимин. — Я устал... Пожалуйста... оставь меня сегодня... — Не могу, любовь моя. — Чонгук наклонился и поцеловал его живот. Прямо в пупок. Нежно, почти благоговейно. — Время не ждет. Мы должны сделать ребенка. Он снова толкнулся, и Чимин застонал, царапая его спину. — Одного ребенка, — прошептал он. — Хотя бы одного для начала... Пожалуйста... — Одного? — Чонгук улыбнулся шире. — Нет, мой сладкий. Я хочу целую армию. Чимин распахнул глаза. На секунду ему показалось, что он ослышался. — Что? — Армию, — повторил альфа с удовольствием. — Маленькую армию Чонов. Чтобы они заполнили этот особняк. Чтобы везде слышался смех и топот маленьких ножек. Ты представляешь? Пять... нет, шесть детей. А может, и больше. Ты родишь мне столько, сколько я захочу. — Шесть?! — Чимин дернулся, пытаясь вырваться. — Ты с ума сошел! Я не могу... я не хочу... — Тш-ш-ш. — Чонгук прижал его обратно к постели, не выходя из тела. — Ты сможешь. Ты сильный. Мой сильный, красивый омега. И ты полюбишь их. Полюбишь так же, как я полюблю. А пока... Он ускорил темп. Чимин стонал уже не сдерживаясь. Слезы катились по вискам, теряясь в волосах. — А пока я буду наполнять тебя снова и снова. Пока не увижу две полоски. А потом еще. И еще. Девятнадцать раз? Это только начало. Чимин зажмурился. Он представлял себе этих детей — целую армию, как сказал Чонгук. Маленьких альф и омег с глазами мужа. Они будут бегать по коридорам особняка, а он, Чимин, будет их матерью. Навсегда привязанным к этому дому. К этому человеку. К этой жизни, которую он не выбирал. И впервые за долгое время он не заплакал. Просто закрыл глаза и позволил телу отвечать. Потому что сил сопротивляться больше не было. Чонгук кончил с низким, довольным рыком. Уткнулся лицом в шею Чимина, целуя метку. — Двадцать, — прошептал он. — Отличное число. Он перекатился на спину, увлекая Чимина за собой. Тот лежал на его груди, обессиленный, опустошенный, и слушал, как бьется сердце мужа. Ровно. Спокойно. Счастливо. — Я люблю тебя, Чимин, — сказал Чонгук, гладя его по спине. — Даже если ты пока не любишь меня. Это придет. Как и всё остальное. Чимин не ответил. Он лежал, глядя в стену, и думал: придет ли? Сможет ли он когда-нибудь полюбить этого человека? Стокгольмский синдром — так это называется? Или это просто животный инстинкт омеги, признавшей альфу? Он не знал. Но одно знал точно: если в ближайшее время он не найдет способ выбраться, то станет матерью. И тогда пути назад уже не будет никогда. Чонгук снова поцеловал его живот. — Скоро, — прошептал он. — Я чувствую. Очень скоро. И Чимину стало страшно. Потому что он тоже это чувствовал.

***

Два месяца пролетели как один сплошной, бесконечный день. Чимин существовал в золотой клетке — просыпался, ел, посещал академию, возвращался домой, ложился в постель с мужем. Иногда ему казалось, что он привыкает. Иногда — что сходит с ума. Но тело говорило само за себя. Тошнота началась неделю назад. Сначала легкая, по утрам. Потом сильнее. Чимин списывал ее на усталость, на стресс, на что угодно. Но когда его вывернуло наизнанку в третий раз за одно утро, он понял: пора. Тест он купил в маленькой аптеке на окраине, подальше от любопытных глаз. Заперся в ванной, дрожащими руками распечатал упаковку. Две минуты ожидания растянулись на вечность. Две полоски. Чимин сидел на полу ванной, прижимая тест к груди, и молчал. Слез не было. Истерики не было. Только пустота. Огромная, звенящая, бездонная. — Это конец, — прошептал он. — Ловушка стала приговором. Он смотрел на свое отражение в зеркальной плитке и думал: вот и всё. Теперь назад дороги нет. Внутри него растет ребенок. Армия, о которой мечтал Чонгук, начала формироваться с первого солдата. Крохотного, невидимого, но уже властного. Чимин не знал, сколько просидел так. Полчаса? Час? В голове было пусто и гулко, как в заброшенном доме. А потом что-то щелкнуло. «Если ловушка стала приговором, — подумал он, — значит, нужно менять правила игры. Не сбежать. Не вымолить развод. А заставить его измениться. Тирана не победить силой — тирана можно только приручить». Он встал. Посмотрел на себя в зеркало — решительно, почти жестко. Затем принял душ, уложил волосы, сделал легкий макияж. Из гардероба выбрал самое стильное — облегающий костюм, подчеркивающий талию, но строгий, элегантный. Сегодня он не жертва. Сегодня он — господин Чон, который идет к своему мужу с новостями.

***

Офис Чонгука гудел, как улей. В конференц-зале шло важное совещание. Десяток мужчин в дорогих костюмах сидели вокруг длинного стола, перед ними были разложены графики, документы, планшеты. Чонгук восседал во главе — властный, сосредоточенный, холодный. Он говорил что-то о слиянии, о новых активах, о перспективах на следующий квартал. Все слушали затаив дыхание. Дверь открылась без стука. Чимин вошел плавной походкой, и разговоры стихли. Все головы повернулись к нему: молодой омега в безупречном костюме, с горящими глазами и загадочной полуулыбкой на губах. Господин Чон — тот самый, которого никто не смел трогать. Тот самый, ради которого его муж уничтожал людей. — Чимин? — Чонгук приподнял бровь. — Что-то случилось? — Ничего, — Чимин обогнул стол и без тени смущения опустился прямо на колени мужа. — Просто соскучился. Он обвил шею Чонгука руками и поцеловал его. Крепко, глубоко, с языком — так, как никогда не целовал при людях. По залу пронесся изумленный шепот. — Что ты делаешь? — выдохнул Чонгук, когда Чимин наконец оторвался от его губ. — Хочу, чтобы мой папочка-муж трахнул меня прямо сейчас, — прошептал Чимин ему на ухо достаточно громко, чтобы услышали ближайшие участники совещания. — Выгони их. Глаза Чонгука потемнели. Он перевел взгляд на замерших сотрудников и коротко бросил: — Совещание окончено. Все вон. Людей как ветром сдуло. Дверь захлопнулась, щелкнул замок. Чонгук перевел взгляд на Чимина, который всё еще сидел на его коленях с выражением абсолютного спокойствия. — И что это было? — спросил альфа. Его голос звучал заинтригованно. — У тебя что-то случилось? — Случилось, — Чимин поднялся, сделал шаг назад и начал расстегивать пиджак. — Раздевайся. — Приказываешь? — Прошу. — Чимин скинул пиджак на пол. — Очень прошу. Войди в меня. Я хочу тебя. Чонгук медлил ровно секунду. Затем встал, расстегнул ремень, спустил брюки. Его член уже был твердым — одного поцелуя и нескольких слов хватило, чтобы довести альфу до полной готовности. Чимин сбросил остатки одежды и оперся руками о стол, выгибая спину. — Давай. Чонгук вошел сразу, глубоко, и Чимин застонал в голос. Стол заскрипел, бумаги посыпались на пол. Альфа задал ритм — быстрый, мощный, как всегда. — Твой член... — выдохнул Чимин между толчками, — стал еще больше за этот месяц? Или мне кажется? — Может, это ты стал уже, — рыкнул Чонгук, сжимая его бедра. — Может... ах!.. может быть. Чимин стонал не сдерживаясь. Ему было плевать, слышит ли кто за дверью. Сегодня всё было по-другому. Сегодня он был не жертвой. Он сам пришел. Сам захотел. Сам вел эту игру. — У меня новость, — произнес он, когда ритм стал почти невыносимым. — Какая? — Чонгук не сбавлял темпа. — Я... беременный. Альфа замер. Полностью. Член остался внутри, но движения прекратились. Он схватил Чимина за плечи, заставил выпрямиться, развернул к себе лицом. — Что ты сказал? — Две полоски, — Чимин смотрел ему в глаза, не отводя взгляда. — Я сделал тест сегодня утром. У нас будет ребенок. Лицо Чонгука изменилось. Жесткие черты смягчились, в темных глазах вспыхнуло что-то незнакомое — не голод, не страсть. Что-то почти уязвимое. Почти человеческое. — Ты не шутишь? — Нет. — Чимин... — альфа выдохнул его имя как молитву. — Ты... ты сделал меня счастливым. Он обнял его — крепко, но без обычной собственнической хватки. Просто прижал к себе, зарываясь носом в волосы. Чимин почувствовал, как тяжелое тело альфы слегка дрожит. — Я хочу дать нам шанс, — тихо произнес Чимин. — Тебе и мне. Настоящий шанс. Чонгук отстранился, заглядывая в его лицо. — Шанс? — Да. Я приму эту беременность. Я рожу тебе ребенка. Может, даже двух. Но не армию, Чонгук. Не шесть. Мы договоримся. И ты... Он взял лицо альфы в ладони. Впервые — сам. Впервые — как равный. — Ты станешь хорошим отцом. Заботливым. Любящим. Ты не будешь тираном для наших детей. Ты не будешь запирать их в клетку, как меня. — Я не... — Будешь, — перебил Чимин. — Если я позволю. Но я не позволю. Потому что теперь у меня есть рычаг. Вот он. Он положил руку на свой живот. Плоский, но уже не пустой. — Наш ребенок. Ты хочешь его. Ты хочешь меня. Так докажи, что ты можешь быть человеком, а не монстром. Повисла пауза. Долгая. Тяжелая. Чонгук смотрел на него сверху вниз, и в его взгляде читалась внутренняя борьба. Тирану сложно принять условия. Тирану сложно уступить. Но Чимин видел: он колеблется. Впервые — колеблется. — Что ты предлагаешь? — наконец спросил альфа. — Партнерство, — Чимин не опустил глаз. — Настоящий брак. С уважением, с доверием, с правом голоса. Я не твоя собственность. Я твой муж. И я хочу, чтобы ты это признал. Чонгук долго молчал. Потом взял руку Чимина и поцеловал ладонь. — Ты даже не представляешь, — произнес он хрипло, — как сильно я тебя люблю. — Тогда докажи. Не словами. Делами. — Я попробую, — выдохнул альфа. — Ради тебя. Ради ребенка. Я попробую. Он снова вошел в него — но теперь иначе. Медленнее, нежнее, с поцелуями и тихими словами. Чимин закрыл глаза и позволил себе — впервые за долгое время — просто чувствовать. Без страха. Без плана. Без мести. Было ли это любовью? Он не знал. Но это было началом. Началом чего-то, что могло стать настоящим. Если Чонгук сдержит слово. Если тиран действительно способен измениться. Они кончили вместе — впервые так синхронно. И когда альфа опустился перед ним на колени и поцеловал живот, Чимин почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. — Я буду хорошим отцом, — прошептал Чонгук. — И хорошим мужем. Я обещаю. — Посмотрим, — ответил Чимин, гладя его по волосам. — У тебя есть время доказать. За окном светило солнце. В конференц-зале, среди разбросанных бумаг и опрокинутых стульев, два человека заключили новое соглашение. Без подписей. Без печатей. Но с надеждой. И где-то глубоко внутри себя Чимин впервые за долгие месяцы улыбнулся — не для игры, не для мести. Для себя.

***

Седьмой месяц беременности подходил к концу, и особняк Чон давно опустел. Эмму и мачеху Чимин выставил лично. Не кричал, не унижал — просто однажды утром, сидя на коленях у мужа за завтраком, произнес тихо, но твердо: — Я больше не хочу видеть их в этом доме. Твоя сестра годами меня травила, твоя мачеха плела интриги. Я беременный омега, Чонгук. Мне не нужен лишний стресс. Чонгук даже не раздумывал. К вечеру того же дня был готов частный самолет, а Эмму с матерью перевезли в другую страну — в одно из многочисленных заграничных поместий семьи Чон. Содержание им оставили приличное, но доступ в Корею и к дому был закрыт навсегда. Эмма рыдала, угрожала, умоляла — бесполезно. Чонгук смотрел на нее холодно, а когда она попыталась схватить его за руку, коротко бросил: — Ты сама виновата. Трогала то, что принадлежит мне. Теперь особняк был только их. Огромный, светлый, наполненный тишиной и покоем. Прислуга — лишь проверенные люди. И Чимин наконец-то дышал полной грудью. Родители Паки приезжали часто. Чонгук распорядился, чтобы им выделили комфортабельную квартиру в центре, и теперь отец с матерью не напоминали о долгах и бедности. Они стали другими: спокойными, добрыми, внимательными. Мать больше не пилила, отец не смотрел с укоризной. — Как ты, сынок? — спросила мать в один из визитов, осторожно касаясь округлого живота Чимина. — Я счастлив,мам, — улыбнулся Чимин, и это не было ложью. — Правда, счастлив. Отец, помнивший тот разговор перед свадьбой, долго смотрел на него, а потом тихо сказал: — Я ошибался в нем. Он действительно тебя любит. Смотрит на тебя, как на чудо. — Он просто понял, кто здесь главный, — усмехнулся Чимин. — И это не он.

***

Дома, вдали от чужих глаз, Чимин ходил голым. Одежда раздражала. Ткани давили на чувствительную кожу, резинки врезались в раздувшийся живот, даже свободные рубашки казались пыткой. Поэтому он просто перестал одеваться. Ходил по особняку нагим — не стесняясь, не прячась. Его тело изменилось: живот стал большим и круглым, грудь набухла, бедра расширились. Но Чимин чувствовал себя красивым. Особенно когда ловил взгляд мужа. У Чонгука определенно открылся кинк на его беременность. Альфа не мог оторвать от него взгляда. Смотрел, как Чимин ходит по дому, как ложится на диван, как потягивается в постели. Следовал за ним тенью, постоянно касался живота, целовал метку, гладил бедра. Он стал ручным. Послушным. Если раньше он требовал, то теперь — исполнял. — Принеси мне клубнику, — капризно говорил Чимин, и Чонгук шел за клубникой. — Потри мне спину. И Чонгук тер спину. — Сделай мне массаж ног. Они отекают. И Чонгук опускался на колени и массировал его ступни с таким усердием, словно это была самая важная работа в его жизни. Самая богатая, властная и опасная персона в стране — а растирает ноги беременному омеге и мурлычет от удовольствия. — Ты такой красивый, когда капризничаешь, — признался он однажды, целуя щиколотку Чимина. — Я готов слушаться тебя всю жизнь. — Ну так слушайся, — ответил Чимин, постукивая пальцем по его лбу. — Мне не сложно, а тебе полезно. Но самым большим сюрпризом беременности стало другое. Гормоны. После того как тест показал две полоски, в теле Чимина что-то переключилось. Его либидо взлетело до небес. Он хотел постоянно. Просыпался среди ночи возбужденный, стонал от малейшего прикосновения, изнывал без ласки. Зависимость от секса стала почти такой же сильной, как зависимость Чонгука от него самого. И Чонгук не смел отказываться. — Любовь моя, — шептал альфа, входя в него сзади и придерживая тяжелый живот обеими руками, — осторожнее... я не хочу навредить... — Глубже! — стонал Чимин, выгибая спину. — Я люблю глубже! Ты что, не слушаешь меня?! — Слушаю... всегда слушаю... И Чонгук входил глубже. Держал живот в ладонях, чувствуя, как внутри толкается ребенок, и двигался — нежно, но сильно. Чимин орал на весь дом. Его стоны разносились по коридорам, отражались от мраморных стен, проникали в каждую комнату. Прислуга давно привыкла и тактично не заходила на второй этаж после заката. — Еще! — кричал Чимин. — Я сказал — еще! — Ты кончишь... — Я хочу кончить! Дай мне! И альфа давал. Трахал его часами — всегда осторожно, всегда нежно, но так глубоко, как просил Чимин. А после лежал рядом, гладил живот и шептал: — Ты невероятный. Ты самый красивый. Ты мой. Чимин улыбался, чувствуя, как ребенок пинается внутри. — Твой, — соглашался он. — Но помни: я тут главный. — Помню, — улыбался Чонгук. — Я всё помню. И, кажется, это было правдой. Тирана больше не было. Был мужчина, который наконец понял: сила не в том, чтобы держать, а в том, чтобы отпустить. И его омега, получив свободу, сам решил остаться. Чимин лежал в их огромной постели, нагой и довольный, и думал: он получил всё, чего хотел. Власть. Деньги. Уважение. И странную, извращенную, но настоящую любовь человека, которого когда-то считал монстром. Может, монстр всё еще жил внутри Чонгука. Но Чимин научился его приручать. И это делало его сильнее любого альфы. — Я люблю тебя, — прошептал Чонгук, уже засыпая. — Я знаю, — ответил Чимин, гладя его по волосам. — И я тебя тоже. Впервые он сказал это без игры. И впервые — поверил сам.

***

Схватки начались на тридцать девятой неделе, глубокой ночью. Чимин проснулся от резкой, скручивающей боли в пояснице и инстинктивно схватился за живот. Рядом мгновенно проснулся Чонгук — его будто подбросило. — Что? Что случилось? — голос альфы был тревожным, совсем не таким, как всегда. — Кажется... началось, — выдохнул Чимин, пытаясь дышать ровно. — Чонгук... — Я здесь. Я здесь, любовь моя. Дальше всё закрутилось стремительно. Частная клиника, лучшие врачи страны, палата, больше похожая на номер пятизвездочного отеля. Но Чимин не замечал роскоши. Он видел только лицо мужа — бледное, испуганное, непривычно растерянное. — Ты не уйдешь? — спросил он, хватая Чонгука за руку во время очередной схватки. — Обещай, что будешь рядом. — Никогда. Ни за что. — Поклянись. — Клянусь, — альфа сжал его ладонь, поднес к губам. — Я не оставлю тебя ни на минуту. И он не оставлял. Час за часом, пока схватки становились всё сильнее и ближе. Чонгук держал его за руку, вытирал пот со лба, давал воду, слушал врачей и снова возвращался к Чимину. Самый влиятельный человек страны — а выглядел как мальчишка, который боится потерять самое дорогое. — Я больше не могу, — простонал Чимин на пике очередной схватки. — Я устал... — Ты справишься, — Чонгук целовал его пальцы. — Ты сильный. Ты мой сильный омега. Еще немного. — Ты должен быть рядом... когда он родится... — Я буду. Я никуда не уйду. Роды длились почти восемь часов. Чимин кричал, плакал, сжимал руку мужа до синяков, но не отпускал. А Чонгук был рядом — не шелохнулся, не отвел взгляда, не выпустил его ладони. И когда наконец раздался первый крик — тонкий, пронзительный, требовательный, — оба замерли. — Мальчик, — объявил врач. — Здоровый мальчик. Чимин откинулся на подушки, обессиленный, и по его щекам текли слезы. Он смотрел, как медсестра заворачивает малыша в белое одеяльце, и не мог поверить: это его ребенок. Его сын. Живой, настоящий, родной. — Чонгук... — прошептал он. Но альфа уже не слушал. Он встал, сделал шаг к медсестре, и та без слов передала ему сверток. Чонгук взял его — осторожно, будто хрустальный, будто самую драгоценную вещь на свете, — и прижал к груди. — Минджун, — выдохнул он. — Минджун... Малыш затих, услышав низкий голос отца. Крохотные пальчики высунулись из одеяльца и ухватились за воздух. Чонгук смотрел на него и не дышал. По его щекам — впервые за долгие, долгие годы — потекли слезы. — Чимин... — он обернулся к мужу. — Посмотри на него. Посмотри, какой он красивый. Он похож на тебя. — Иди сюда, — тихо позвал Чимин. — Иди к нам. Альфа подошел и опустился на колени рядом с кроватью. Он протянул малыша Чимину, и тот взял его, прижал к груди, вглядываясь в крохотное личико. Темные глазки, пухлые щечки, крошечный носик. — Здравствуй, Минджун, — прошептал он. — Я твой папа. А это твой отец. Он у нас немного страшный, но ты не бойся. Он добрый. Он будет тебя любить. — Я буду любить вас обоих, — хрипло произнес Чонгук, обнимая их вместе — мужа и сына. — Всю жизнь. Я обещаю. Чимин поднял на него глаза. В них стояли слезы, но на губах играла улыбка — настоящая, теплая, счастливая. — Ты справился, — сказал он. — Ты был рядом. — Я всегда буду рядом, — ответил альфа. — Всегда. Малыш заворочался, издал тихий вздох и заснул на руках у матери, согретый теплом обоих родителей. А за окном занимался рассвет — первый рассвет новой семьи. Чимин закрыл глаза. Он не думал больше ни о мести, ни о плане, ни о свободе. Он думал только о том, что вот оно — счастье. Неожиданное, странное, выросшее из боли и одержимости. Но счастье. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Я знаю, — ответил Чонгук. — И я тебя люблю. Обоих. Их первенец спал на руках, не зная, что его появление на свет окончательно скрепило союз двух совершенно разных людей. Один из них когда-то хотел отомстить. Другой — обладать. А получилась семья. Настоящая. Крепкая. Навсегда.

***

Спустя два года особняк Чон наполнился детским смехом. Маленький Минджун бегал по коридорам, а на руках у Чимина уже спала его сестра — Чжиу, родившаяся через год после брата. Чонгук стоял в дверях детской, глядя на мужа и детей, и улыбался. — Армия растет, — заметил он. — Мы договаривались на двоих, — напомнил Чимин с притворной строгостью. — Двоих — пока, — альфа подошел, обнял его сзади, поцеловал в шею. — Я терпеливый. Чимин закатил глаза, но не сдержал улыбки. Где-то далеко, в другой стране, забытая Эмма смотрела в потолок и давно уже перестала мечтать о мести. А здесь, в особняке, бывший бедный студент и бывший тиран жили свою странную, но счастливую жизнь. И с каждым днем она становилась только лучше.

***

Полгода пролетели как один день. Минджун, их первенец, носился по особняку с энергией маленького урагана — темноволосый, глазастый, с копией отцовской упрямой челюсти и материнской очаровательной улыбкой. Прислуга обожала его, но едва успевала за ним. А Чжиу, их маленькая дочка, делала свои первые шаги — неуклюжие, трогательные, держась за диван и хлопая пухлыми ладошками. Вечером Чимин, как обычно, укладывал детей в детской. Он сидел в кресле-качалке, прижимая Чжиу к груди и кормя ее, пока Минджун после ванны в пижаме с динозавриками прыгал на кровати, явно не собираясь засыпать. — Папа, — вдруг спросил он, свешиваясь с кровати вниз головой, — а как вы с отцом встретились? Чимин едва не поперхнулся. Уложил засыпающую Чжиу в кроватку и обернулся к сыну. — Почему ты спрашиваешь? — Ну... — Минджун сел по-турецки. — У всех моих друзей родители встретились как-то красиво. У Минхо папа подарил его маме цветы. У Джихена папа пел серенаду. А как у вас? Дверь приоткрылась. На пороге стоял Чонгук — в домашнем, расслабленный, с хитрой улыбкой на губах. Он явно услышал вопрос. — О, это отличная история, сынок, — протянул он, заходя в детскую. — Садись поудобнее. Папа тебе расскажет. — Чонгук... — предостерегающе начал Чимин. — Значит так, Минджун, — Чонгук сел на край кровати, обняв сына за плечи. — Твой папа Чимин был безумно влюблен в меня. Просто без ума. Он ходил за мной как фанат, умолял жениться, говорил, что сделает меня счастливым и родит целую армию детей. Чимин закашлялся. — Что ты несешь?! — И знаешь, что было дальше? — продолжал Чонгук, абсолютно игнорируя возмущение мужа. — Он так красиво танцевал передо мной, что я просто не смог устоять. Твой папа — самый красивый омега в мире, ты же знаешь. Ну я и согласился. — Папа Чимин, это правда? — глаза Минджуна горели восторгом. Чимин отставил бутылочку, подошел к кровати и сел напротив мужа с выражением абсолютного превосходства на лице. — Не слушай его, Минджун. Твой отец переворачивает всё с ног на голову. На самом деле, — Чимин приобнял сына за плечи, — у меня было шестьдесят четыре миллиона триста сорок шесть тысяч семьсот восемьдесят пять поклонников. Минджун ахнул. — Так много?! — Да. И все альфы. Красивые, богатые, успешные. Я выбирал, за кого жениться. Это было очень сложно, поверь. А твой отец, — Чимин кивнул в сторону Чонгука, который начал мрачнеть, — был в самом конце списка. Он бегал за мной, плакал, умолял... — Я не плакал, — перебил Чонгук низким, опасным голосом. — Плакал, плакал, — не сдавался Чимин. — И говорил: «Чимин, пожалуйста, выбери меня, я без тебя умру». А я думал: ну ладно, дам ему шанс. Тем более что другие были заняты. — Другие? — Чонгук подался вперед. — Какие еще другие? — Их было больше шестидесяти четырех миллионов, ты слышал цифру. — Ты переборщил, Чимин. — Глаза альфы потемнели, и в них мелькнул тот самый знакомый огонек — смесь ревности и азарта. — Я сейчас найду этих левых альф и убью. Всех до единого. Чимин прикусил язык. Поздно. Он знал этот взгляд. Шутка зашла слишком далеко. — Ладно, — быстро сказал он, вставая. — Минджун, Чжиу, спать. Хватит сказок на сегодня. — Но пап! — Спать, я сказал. Он подоткнул одеяло Минджуну, поцеловал спящую Чжиу в лобик и, схватив мужа за руку, вытащил его в коридор. Дверь закрылась. — Ты что творишь? — прошипел Чимин. — При детях? «Я убью левых альф»? Совсем с ума сошел? — А ты зачем рассказываешь им про шестьдесят четыре миллиона поклонников? — Чонгук прижал его к стене, нависая. — Я ревную. Ты знаешь, что я ревную. — Это была шутка... — Неудачная шутка. За которую нужно наказывать. Он подхватил Чимина на руки. Тот пискнул, но не сопротивлялся. Он уже знал, что за «наказание» последует. И, честно говоря, был совсем не против. В спальне Чонгук бросил его на кровать, срывая с себя одежду. Его глаза горели тем самым голодным огнем, который Чимин знал слишком хорошо. — Значит, шестьдесят четыре миллиона, — рыкнул он, входя резко и глубоко. — И я был в конце списка? — Ах!.. Я же... пошутил... — Чимин застонал, вцепляясь в простыни. — А я нет. Я сейчас покажу тебе, какое место я занимаю. Он трахал его жестко, требовательно, с той самой собственнической страстью, которая никуда не исчезла за годы брака — только стала более... направленной. Чимин уже не кричал от боли. Он кричал от наслаждения. — Глубже! — стонал он, царапая спину мужа. — Да, вот так... — Ты мой, — рычал Чонгук. — Только мой. И никаких шестьдесят четыре миллиона. Понял? — Понял... В какой-то момент, когда ритм стал почти невыносимым, Чимин вдруг выдохнул: — Знаешь... ах... может, пора третьего? Чонгук замер. Медленно поднял голову, заглядывая в лицо мужа. — Что? — Ты сам говорил про армию, — Чимин улыбнулся, обвивая ногами его талию. — Я согласен. Давай сделаем третьего ребенка. — Чимин... — Ты же этого хочешь? Я тоже. Ну так давай. Глаза альфы вспыхнули. Он не сказал ни слова — просто наклонился, поцеловал мужа глубоко и нежно, и продолжил двигаться. Но теперь в каждом движении было обещание. Новой жизни. Нового будущего. И когда он кончил с низким стоном, Чимин прошептал: — Вот теперь ты точно в начале моего списка. Чонгук рассмеялся — тихо, хрипло, счастливо. — Я всегда был в начале. Ты просто не сразу это понял. Они лежали в объятиях друг друга, и в соседней комнате мирно спали их дети. А где-то впереди уже маячил третий — пока еще только мечта, только возможность. Но зная Чонгука и Чимина, эта возможность станет реальностью очень, очень скоро. — Я люблю тебя, — прошептал Чимин, засыпая. — Я знаю, — ответил Чонгук, целуя его в макушку. — Спи. Завтра будет новый день. И может быть, новая жизнь. Чимин улыбнулся и провалился в сон. Счастливый. Любимый. Дома.