Когда замолчат камни

В андаруне пахло кабульской зимой — удушливой смесью угольной гари из соседских буржуек и мокрой сырой глины. На кухне, захлебываясь, бурлил огромный бак: вода для омовения вдовы пахла горьким мылом и сушеной мятой, но этот пар не мог согреть комнату. Пари сидела в углу, вжимаясь спиной в холодную стену. В абсолютной тишине дома она слышала только свист собственного дыхания и сухой треск, с которым её ногти рвали ткань платья, пачкая подол ржавыми каплями крови. А затем двор взорвался звуками. Хруст замерзшей корки льда под колесами машины. Дребезжащий удар железной двери такси. Пари замерла. Из коридора донесся властный, предостерегающий кашель отца и новое, страшное шуршание — сухое, тяжелое шуршание дешевой китайской синтетики. Так шуршит тюрьма. Дверь распахнулась, впуская в душную комнату ледяной сквозняк, запах бензинового выхлопа и безликую синюю тень. *** Мужчины уходят закрыв двери на хлипкий засов, но девушки не остаются одни в комнате. Вокруг суетятся женщины. Мать Пари, Захида, судорожно пытается цепляться за привычный этикет, чтобы скрыть страх перед чужим горем и визитом мертвеца из прошлого. Она с глухим стуком ставит на низкий столик медный поднос с недопитым зелёным чаем. Её пальцы, пахнущие курдючным жиром и кислым тестом, дрожат, отчего пиалы тонко звенят, а в воздух поднимается горьковатый аромат застоявшегося кардамона. Захида то и дело поправляет сползающий на лоб белый платок, пряча глаза. Старая Биби Назия, родная мать приехавшей вдовы Малалай, кажется, усохла от горя еще сильнее. От неё пахнет табачной пылью, старой шерстью и дорожным потом. Она тяжело опускается на корточки, её натруженные суставы хрустят. Новость о том, что Вахид разбился на переправе Саланг, выпила из неё все силы. Биби Назия то и дело беззвучно шевелит губами, перебирая в кармане дешевые пластмассовые четки, и в её мутных глазах застыл ужас. Быстро и резко передвигается по комнате, шурша тяжелыми юбками из дешевого вельвета, молодая невестка — Фатима, жена сына Биби Назии. Она злится. Смерть богатого родственника Вахида означает, что денежная помощь прекратится, и теперь её мужу придется кормить еще и вернувшуюся золовку. Фатима демонстративно громко гремит тяжелой чугунной посудой у печи, раздавая ненужные приказы Пари, которая за столько лет помощи по соседству стала частью этого быта. Фатима пытается показать свою мизерную власть, и в её движениях сквозит неприкрытая зависть: даже сейчас, в дешёвой дорожной синтетике, вернувшаяся Малалай приковывает к себе всё внимание дома.  Синяя тень стоит не подвижно,будто уличный холод пробрался ей под самую кожу, сделав из нее ледяную статую. Ткань чадри колышется от её тяжелого дыхания, обрисовывая контуры лица сквозь плотную сетку-рубанд. Этот мороз и без того окутывал душу Пари последние дни. Все люди мелькали перед ней фоном в тот день когда огласили ужасную новость – Вахид,муж Малалай,скончался в автоаварии на перевале Саланг! Тогда мир застыл перед Пари. В мыслях билась только одна эгоистичная, страшная, греховная мысль: «Его больше нет. Аллах освободил ее. Аллах вернул ее мне». И только сейчас Пари вернулась в реальность, смотря и чувствуя то, что стояло перед ней и то, что забрали у нее три года назад. За этими мыслями Пари поняла что она не только не отвела от приезжей взгляда,но и никак не могла пошевелиться,будто чары заколдовали ее,отнимая силу голоса и действия. Стоящая девушка в проходе тоже не пошевелилась. Эта картина, пропитанная ожиданием, могла растянуться надолго, если бы к девушке не подлетела её мать, Биби Назия, с тяжелыми, удушливыми объятиями и причитанием. Но дочь не отреагировала. Назия целовала синюю ткань чадри, пачкая её слезами, но Малалай, не замечая никого, смотрела сквозь сетку только в ту сторону, где в пыльном углу полуобморочно сжалась Пари. Возможно, Пари это и казалось,но хотелось верить что в андаруне, наполненом людьми их взгляды были неразрывны в это мгновенье,но все это мечты, потому что бурка еще покрывала голову вдовы и в реальности было не понятно где гуляет её взгляд.  Фатима вытирая руки о подол презрено озиралась и старалась незаметно злобно хмыкать,ну конечно же,теперь в их семье на один рот больше,хоть и не надолго,но это ударит по маленькому бюджету семьи, не смотря на недовольство она продолжала свое дело– подготовку к ритуальному омовению,чтобы та кто стоял на пороге смыла с себя прошлое и вновь стала чистой и готовой к периоду траура Идда, длиною в 4 месяца и 10 дней. — Морджан, — Фатима робко обратилась к Биби Назии, придерживая край своего платка у подбородка. — Вода в чане уже закипела. Мне нести полотенца для Малалай или вы сами их поднесете? – Нет,не нужно.– подала голос Малалай– Оставьте меня сейчас одну,пожалуйста. Я премного вам благодарна,но мне нужно пройти это в одиночестве,прямо сейчас.Остаться может только Пари,она знает что где лежит.– Впервые за три года голос Малалай проник в этот дом, и он оказался неизменным: тихий, яркий,с легкой хрипотцой и такой до дурноты сладкий, что хотелось его слышать и слышать,где угодно и когда угодно,хоть на одре пред смертью. От слов Малалай женщины испуганно и возмущенно зашептались. Фатима злобно звякнула крышкой кастрюли, всем видом показывая, что овдовевшая золовка слишком много на себя берет, едва переступив порог. Но Биби Назия, утерев нос концом платка, тяжело вздохнула и махнула рукой, уводя невестку и соседку Захиду за собой в дальнюю, холодную половину дома. Дверь захлопнулась, щелкнул засов. Шум суеты затих, сменившись лишь далеким гулом улицы, лаем кабульских собак и яростным бурлением воды на плите. Девушки остались одни. *** Дверь хаммома во дворе со скрипом отворилась, и по цементному коридору андаруна пополз тяжелый, густой пар, пахнущий дегтярным мылом и вареной дикой мятой. Малалай вошла в комнату бесшумно, ступая босыми ногами по ковру. Синяя чадри осталась висеть на крючке в коридоре — теперь на ней было только глухое серое платье из грубого хлопка. Её длинные, почти до поясницы, черные волосы были мокрыми и тяжелыми; с них на воротник платья крупными каплями стекала вода, оставляя на ткани темные круглые пятна. Она казалась еще худее, а её кожа после горячей воды выглядела пугающе бледной. Пари, сидевшая на матрасе, мгновенно поднялась. Она впервые за три года увидела лицо Малалай, её поразило то как она поменялась: прежде румяные щеки осунулись,и вместо них появились острые как нож скулы, темные круги легли под её глазами, а глаза! Глаза её потеряли прежний блеск. Ее покойный муж не был сволочью,но свое он брал по праву злобно и яростно. Принудительное послушание и секс в удовольствие только в сторону мужчины наложили на Малалай внешне,но что с ее внутренностью? Руки её сами потянулись к чистому вафельному полотенцу, которое Фатима оставила на сундуке. Пари хотелось ее утешить,показать что она не одна,сделать все для Малалай,чтобы увидеть ее улыбку. — Дай я, Малалайджан, — шепчут губы Пари. Голос кажется чужим в этой звенящей тишине. Малалай не двигается. Она послушно садится на край тошека, опустив плечи. Пари встает позади неё, набрасывает полотенце на её голову и начинает медленно, бережно сжимать в ладонях мокрые пряди. Ткань мгновенно впитывает влагу. Пари чувствует пальцами тепло, исходящее от кожи Малалай, и её начинает вести, как от крепкого чая. — Ты пахнешь домом, — едва слышно говорит Малалай в пространство перед собой. — Там, у него… всё пахло чужим: противным жиром и овечьей кожей. Даже колодезная вода была горькой. Я думала, что забыла, как дышать. Пари откладывает полотенце. Руки её опускаются на худые, напряженные плечи Малалай. Она чувствует, как под слоем серой ткани перекатываются острые лопатки. Пари наклоняется ниже, её дыхание касается мокрой шеи подруги. — Я ждала тебя три зимы, — шепчет Пари, и одна горячая слеза капает прямо на влажное плечо Малалай. — Каждый день смотрела на нашу замазанную стену. Малалай резко вздрагивает, словно её ударили током. Она перехватывает запястья Пари, останавливая её, и медленно оборачивается. Лицо её совсем близко. Вода тонкими струйками сбегает от висков к подбородку, смешиваясь со слезами. В её заплывших карих глазах больше нет покорности вдовы — там вспыхивает тот самый опасный, голодный огонь из их детства на крышах. На её руке до сих пор видны едва заметные шрамы — следы от ожогов, возможно, муж наказывал её за непослушание, или это следы её собственной попытки причинить себе боль от отчаяния,это известно только Малалай. Она прижимает ладонь Пари к своей груди, туда, где бешено колотится сердце. Говоря шо потом,чтобы их никто не услышал и обжигая дыханием лицо Пари Малалай произносит: – Я молила Аллаха, чтобы он забрал мою жизнь вместо его жизни. Но Он оставил меня жить. Знаешь почему? – Почему, Малалайджан?– проговаривает со слезами на глазах Пари. – Потому что мой настоящий ад — здесь. В этой комнате. Рядом с тобой. Если они поймут, что я привезла в кармане своего траурного платья… нас похоронят заживо в этом дворе. Малалай запускает руку в глубокий потайной карман своего серого траурного платья — туда, куда не посмеет заглянуть ни одна пуштунская мать. Она достает маленькую, тугую чернильную трубочку, обгоревшую с одного края и перевязанную старой ковровой ниткой. Пари каменеет, узнав обрывок тетрадного листа по геометрии. — Я спасла её из печи в ночь свадьбы, – шепчет Малалай, её губы оказываются в миллиметре от губ Пари. — Муж думал, я храню там молитву от бесплодия. А я читала и вспоминала как ты мне рассказывала о параллельных прямых каждый раз, когда он ложился со мной.– Малалай сквозь подступившие слезы добро усмехается от воспоминаний и продолжает– Сотри с меня его запах, Париджан.– жеско проговаривает Малалай, – Скорей. Астагфигуллах.. Малалай резко притягивает Пари за шею к себе, и их губы сливаются в яростном, соленом от воды и слез поцелуе. Малалай запустила пальцы в жесткие волосы Пари, срывая с нее домашний платок, притягивая её еще ближе, сильнее, так, что их судорожные вздохи слились в один общий хриплый ритм. Время остановилось. В этой душной, пахнущей углем кабульской комнате, за хлипким засовом, среди сырых стен, их поцелуй стал единственным местом на всей земле, где они обе были свободны, чисты и по-настоящему живы. И в эту же секунду за дверью раздается тяжелый, предупреждающий кашель возвращающегося с базара отца Малалай.