Последняя ставка

      В тот день Хаск сделал одну-единственную вещь.       Только одну.       Он сходил на приём к врачу. Посидел на кушетке, покрытой шуршащей бумагой. Позволил незнакомцу втереть холодный гель в свой мех и выслушал слова, произнесённые с непоколебимой уверенностью человека, который и не такое слышал ещё до завтрака: у ребёнка внутри него есть крылья.       Теперь ему больше всего на свете хотелось растянуться на первой попавшейся плоской поверхности и на ближайшие шесть-восемь часов стать чьей-нибудь чужой проблемой.       Но вслух он этого не сказал. Собственно, он вообще ничего не сказал.       Снимки УЗИ лежали сложенными в кармане его пальто, спрятанные за бланком рецепта, который доктор Серат протянула ему с таким видом, словно зачитывала судебный приговор. Пищевые добавки. Физраствор для носа. Больше воды. Не пропускать приёмы пищи. Не спать на спине. Не поднимать ничего тяжёлого. Никакого стресса.       Над последним пунктом Хаску хотелось истерически рассмеяться. Никакого стресса. Ну конечно. Он обязательно втиснет этот пункт в своё расписание — аккуратно между контрактом, сковывающим его душу, и ребёнком, о котором он так и не сообщил его отцу.       Он шёл, опустив голову и засунув обе руки глубоко в карманы пальто. Со стороны это выглядело непринуждённо. Но это было не так. Пальцы его правой руки намертво сжались вокруг края распечатанных снимков, пока бумага не смялась. Левая рука покоилась чуть ниже, прижимаясь к едва заметному изгибу живота, надёжно скрытая тканью одежды и многолетней привычкой.       Он шёл на несколько шагов позади Аластора. Не рядом с ним. В этом крылась огромная разница, и оба они это прекрасно понимали, пусть даже только один из них стал бы утруждать себя разговорами на эту тему.       Спину ломило — тупой, изнуряющей болью где-то в районе поясницы. Гудели лапы. Нос всё ещё был забит той раздражающей, бесполезной заложенностью, которая мучила его последние две недели; врач упомянула, что это один из симптомов, но от осознания этого факта легче почему-то не становилось. Желудок до сих пор не определился, голоден ли он или сама мысль о еде вызывает у него искреннее отвращение.       А ведь сегодня вечером ему ещё предстоит смена.       У него была смена каждую проклятую ночь. Слишком много людей полагались на своего бармена — на то, что он наполнит их стаканы и молча выслушает, пока они разлетаются на куски. Он занимался этим задолго до того, как кто-то успел заметить, что Хаск начал выглядеть уставшим как-то по-новому. Задолго до того, как он сам понял, в чём причина.       Не то чтобы его и раньше особо расспрашивали.       С чего бы им начинать сейчас.       Город вокруг них жил своей обычной жизнью. Слишком шумно. Слишком ярко. Слишком оживлённо, причём в самом худшем из возможных смыслов. Машины выплёвывали клубы дыма прямо на обочины. Грешник с избыточным количеством глаз на лице что-то кричал кому-то, набив рот кусками сырого мяса. Где-то высоко над головой рекламный щит зашипел розовыми помехами и снова собрался в неоновое объявление о новых камерах слежения от «Вокс.тек».       Аластор ни разу не перестал улыбаться с тех самых пор, как они покинули клинику.       В этом не было ничего нового. Улыбающийся Аластор — явление столь же примечательное, как наличие ствола у пистолета. Но у его оскала бывали разные оттенки, и у нынешнего имелся вполне ощутимый вес — особое выражение довольного внимания, означавшее, что Радиодемон о чём-то думает и находит эти мысли весьма удовлетворительными. А это всегда было куда хуже любого разговора.       Хаск буквально кожей чувствовал, как тот думает.       Его хватило ровно на три квартала, после чего он не выдержал:       — Что бы ты ни собирался сейчас сказать…       — У меня не было ни малейшего намерения что-либо говорить, — любезно отозвался Аластор.       Челюсть Хаска сжалась:       — Вот и отлично.       Взгляд Аластора на секунду мазнул по карману его пальто, а затем скользнул в сторону. Его трость мерно и легко постукивала по мостовой.       Хаск шагнул с обочины на проезжую часть.       Он не заметил летящий грузовик службы доставки.       Он услышал его — точнее, сначала почувствовал, как за долю секунды до звука до него докатился поток смещённого воздуха, — а затем на воротнике его пальто бесцеремонно зацепился набалдашник трости Аластора. Демон резко дёрнул его назад, на тротуар — с той самой властной невозмутимостью, с какой возвращают на место вещь, которая принадлежит тебе по праву, но на миг отвлеклась и отбилась от рук.       Грузовик промчался мимо с диким рёвом, обдав Хаска ветром, взъерошившим его мех.       Аластор даже не обернулся. Даже не замедлил шаг. Трость вернулась на мостовую с привычным точным стуком, и они продолжили свой путь так, словно их ничего и не прерывало.       Хаск замер на обочине на целую секунду, чувствуя, как сердце бешено колотится где-то в самом горле.       Затем, когда грузовик скрылся, он молча перешёл дорогу следом за хозяином, потому что говорить сейчас было абсолютно нечего — любые слова сделали бы ситуацию только хуже.       Они прошли ещё один квартал. Затем ещё один. Поначалу Хаску казалось, будто Аластор выбрал какой-то странный маршрут для возвращения в отель — само по себе это не было редкостью, Аластор всегда ходил теми дорогами, которые его забавляли, а Ад перестраивался ровно настолько, чтобы сделать это решение чужой проблемой, — но тротуары вокруг становились всё чище. Здания — всё выше. И дело было не в кричащем стиле башни Ви с её неоновыми зубами и вещательным высокомерием. Здесь возвышались сталь, чёрное стекло и укреплённый монументальный камень.       Над головой сгустился плотный промышленный дым.       Сменилось само дорожное покрытие.       Хаск замедлил шаг.       Он знал этот район. Его знали все. В Пентаграмм-Сити ты очень быстро учишься распознавать очертания опасности, если планируешь сохранить свои конечности в целости и сохранности.       — Аластор.       — Хм?       — Какого хера мы забыли на территории Кармайн?       Радиодемон не ответил.       И это само по себе было исчерпывающим ответом.       Хаск остановился — точнее, попытался. Аластор замер первым, и кот едва не врезался ему прямо в спину. Он упёрся рукой в ближайшую стену, тяжело и прерывисто вдохнув, и мысленно проклял то, как болезненно потянуло внизу живота от слишком резкого движения.       Аластор развернулся к нему, сделав изящный, картинный взмах своей тростью:       — Мы на месте.       Главное здание «Кармайн Индастриз» высилось над улицей, напоминая массивное лезвие, которое кто-то зачем-то решил превратить в шедевр архитектуры. Высокие чёрные окна. Красные металлические рёбра. Железные кованые ворота, чьи изгибы были слишком элегантными, чтобы внушать хоть каплю спокойствия. На здании не было вывесок. Оно в них не нуждалось.       Хаск посмотрел на фасад. Затем на Аластора.       После чего сделал уверенный шаг назад:       — Я возвращаюсь в отель.       — Ты не сделаешь ничего подобного.       Слова были произнесены тихо.       Но Хаск всё равно их почувствовал — это не был физический толчок или цепь, захлестнувшая горло, просто едва уловимое, леденящее давление где-то глубоко под рёбрами. Тот самый сорт давления, который безошибочно напоминал ему, где именно проложена черта и кто её там провёл. Его челюсть сжалась. Крылья за спиной под пальто напряжённо дёрнулись.       Аластор сцедил улыбку, заметив его реакцию.       — Оверлорды стали собираться довольно часто с тех пор, как наши соседи сверху развернули это орудие Судного дня, — произнёс он, возвращаясь к своему привычному, приятному радио-тону, словно этого минутного напряжения никогда и не было. — И я намерен присутствовать на этой встрече, — он сделал приглашающий жест в сторону входа. — А вы составите мне компанию.       Хаск попытался сделать глубокий вдох через нос. Тот заложило на полпути, что изрядно подпортило его и без того уязвлённое достоинство.       Он пошёл следом.       Потому что у него не было никакого реального, весомого выбора, и оба они это прекрасно знали. А любые возражения лишь знатно позабавили бы Аластора.       Впереди выросли массивные ступени главного входа. Аластор двигался к ним, ни на секунду не сбавляя шага.       У Хаска перед глазами внезапно всё поплыло.       Это случилось мгновенно — так накатывает резкое головокружение, если слишком долго держать голову в неудобном положении, или дёрнуть ей чересчур резко, или просто попросить своё тело сделать что-то совершенно банальное, а оно внезапно решает, что сегодня подчиняться не собирается. Его каблук неудачно зацепился за край первой ступени. Вес тела резко сместился назад. Крылья инстинктивно дернулись под тканью пальто, но они были слишком зажаты, чтобы поймать воздух, и слишком медлительны, чтобы хоть на что-то повлиять. Подошва с противным скрежетом соскользнула с камня, и позади него не осталось ничего, кроме пустоты падения и раскалённого красного марева Адской улицы внизу.       Что-то антрацитово-чёрное резко метнулось вверх прямо из тени Аластора.       Оно надёжно перехватило его в районе рёбер и бёдер.       Не за живот.       Хаск заметил эту деталь раньше, чем успел осознать всё остальное, и мысленно возненавидел себя за эту наблюдательность.       Теневое щупальце удерживало его на весу, в каком-то полувздохе от падения, достаточно крепко, чтобы любая попытка вырваться заставила его выглядеть ещё более жалко. Его когти судорожно полоснули воздух. Зубы со стуком сомкнулись.       Аластор замер на ступенях.       Он не бросился к нему на помощь. Не разразился проклятиями. Он лишь слегка повернул голову, так что один его красный глаз уставился на Хаска. В этом взгляде не было ни капли беспокойства, но не было и привычного веселья — только внимание. Абсолютное, неторопливое внимание хищника, который просто протянул лапу и поймал то, что принадлежит ему.       Лицо Хаска вспыхнуло от унижения:       — Убери это от меня.       Тень плавно опустила его обратно на каменную ступень. Подошвы ботинок коснулись опоры. Колени предательски подогнулись. Он поспешно упёрся рукой в стену, перенося вес, прежде чем Аластор успел сделать в его сторону хоть какое-то движение.       Теневой отросток задержался ещё на секунду, лениво обвиваясь вокруг его бока.       Хаск яростно оттолкнул его.       Его рука прошла сквозь холодный чёрный дым, прежде чем тот окончательно втянулся обратно в тень Радиодемона.       — Я сказал: не трогай меня.       Улыбка Аластора не изменилась ни на йоту. И это было куда хуже, чем если бы она пропала.       — Ты падал.       — Я оступился.       — Да.       Всего одно слово. Гладкое, как стекло. Без намёка на шутку, что делало ситуацию ещё более жуткой.       Хаск оттолкнулся от стены. Мир вокруг снова качнулся, и он изо всех сил выпрямил колени, заставляя себя стоять ровно, пока резкая боль волной прошивала обе ноги снизу вверх. Его рука непроизвольно дёрнулась к животу.       Он вовремя остановил это движение.       Аластор внимательно проводил взглядом этот оборванный жест.       Воздух между ними осязаемо натянулся.       — Давай, скажи это, — выдохнул Хаск.       Аластор слегка наклонил голову.       — Всё, что ты там себе держишь внутри.       На какое-то мгновение воцарился лишь глухой уличный гул внизу под ними да едва различимые жизнерадостные радиопомехи, которые неизменно обитали где-то на задворках голоса Аластора. Затем Радиодемон шагнул ближе — самую малость, ровно столько, чтобы плечи Хаска одеревенели ещё до того, как эта дистанция полностью сократилась.       — Ты сейчас не в том положении, — произнёс Аластор, тихо и пугающе чётко, — чтобы испытывать моё терпение.       Имя, которое он сознательно опустил, всё равно незримо повисло в конце этой фразы.       Хаск уставился на него, намертво сжав челюсти; дыхание через забитый нос стало поверхностным и частым. Его уши прижались назад прежде, чем он успел ими управлять. Это его тоже бесило — то, как предательски отзывалось собственное тело, опережая любую гордость.       Аластор позволил этому молчанию затянуться, пока Хаск наконец не отвёл взгляд.       Только тогда демон повернулся к главному входу, и его трость глухо стукнула по камню:       — Идём.       Хаск сдвинулся с места не сразу. И дело было вовсе не в упрямом отказе. Ему просто требовалось ещё одно мгновение, чтобы ноги вспомнили, для чего они вообще существуют.       Аластор больше не оглядывался, но его тень тонким шлейфом растянулась по земле и беззвучно семенила вровень со стопами Хаска, пока тот покорно следовал за хозяином.       Массивные двери распахнулись сами, прежде чем кто-либо из них успел к ним прикоснуться.       Изнутри на ступени вырвался поток прохладного воздуха — чистого, тщательно отфильтрованного, достаточно дорогого, чтобы позволить себе притвориться, будто Ад остался где-то в другом месте. Хаск переступил порог, до боли вонзив когти в ладони, пока желудок внутри продолжал выделывать кульбиты.       Внутри здания «Кармайн Индастриз» царила тишина. Не мёртвое безмолвие — именно тишина. Движения здешних обитателей подчинялись строгой дисциплине. Грешники пересекали полированные чёрные полы, неся в руках запертые кейсы. Помощники переговаривались приглушёнными голосами. Ресепшионистка с бледными глазами подняла взгляд, увидела Аластора и мгновенно нажала какую-то кнопку под своим столом.       В помещении пахло машинным маслом, металлом и той особой, дорогой стерильностью, которая присуща местам, где умеют профессионально избавляться от ненужных вещей и очень не хотят, чтобы ты слишком усердно об этом задумывался.       Аластор шествовал по вестибюлю с таким видом, словно весь этот этаж принадлежал лично ему. Это было совсем не так, что делало его представление ещё более невыносимым. Хаск шёл следом лишь потому, что любая альтернатива подкреплялась весомым давлением чужой силы, а он слишком сильно устал для драки, которую гарантированно проиграет.       Лифт негромко загудел. Хаск почувствовал, как при подъёме заложило уши от смены давления, хотя, возможно, виной тому была банальная простуда. Всё пространство Кармайн было буквально прошито защитными чарами — едва заметными, но осязаемыми. Из тех, что бесцеремонно скользят по меху без твоего на то согласия. Ангельская сталь порой обладала подобным свойством. Это не было физическим ожогом. Скорее напоминало ощущение, когда стоишь слишком близко к ножу, который прекрасно помнит, ради чего его выковали.       Он переступил с ноги на ногу, перенося вес.       Аластор заметил. Разумеется, он заметил.       — Мы ненадолго.       Хаск промолчал.       — Мне доводилось слышать, что на данном этапе вкусовые пристрастия становятся весьма специфическими, — продолжил Аластор таким тоном, словно зачитывал вслух выдержку из какой-то на редкость увлекательной брошюры. — Когда собрание завершится, я непременно раздобуду ту странную мелкую лакомку, которая в настоящее время занимает все ваши мысли.       Хаск медленно повернул к нему голову.       Аластор выглядел абсолютно, запредельно самодовольным.       — Мне дали понять, что вкус в этот период становится несколько изобретательным. Уксус и молочные продукты, судя по всему, весьма популярное сочетание.       — Люди вообще-то такое не едят.       — И тем не менее свидетельств тому бесчисленное множество.       Хаск снова уставился прямо перед собой. Уши были плотно прижаты. Мех на затылке слегка встал дыбом — процесс, который он не мог контролировать, а потому предпочёл попросту проигнорировать.       Лифт замедлил ход.       Голос Аластора упал, прозвучав совсем близко и тихо:       — Ты будешь ждать в приёмной зоне за пределами зала заседаний. Ты не станешь бродить по этажу. Ты не уйдёшь.       И это не было просьбой.       Хаск ничего не ответил.       Он отчётливо чувствовал снимки УЗИ в своём кармане. Крошечный смятый уголок одного из них. Железное доказательство того, что внутри него что-то шевелится, слушает и обладает сердцебиением, достаточно сильным, чтобы врач констатировал этот факт без лишней жалости.       Он вспомнил лицо Энджела на автобусной рекламе.       Вспомнил, как телефон Энджела упрямо перенаправлял его сразу на голосовую почту.       Вспомнил руку Валентино, по-хозяйски обнимающую паука, и розовый дым, лениво заполняющий все те пространства, которые Энджелу не дозволялось оставить для самого себя.       Двери лифта разъехались.       Весь представительский этаж состоял исключительно из стекла, чёрного камня и подсвеченных красным витрин. За сверхпрочными стёклами вдоль стен ровными рядами было выставлено оружие. Винтовки. Клинки. Ангельские копья. Вещи, названий которым Хаск не знал и знать, в общем-то, не стремился. Каждое орудие покоилось под собственным направленным лучом света, напоминая реликвию в церкви, которая давным-давно заключила полюбовный мир с насилием.       Аластор двинулся к залу заседаний, ни разу не обернувшись.       Хаск самостоятельно отыскал зону ожидания.       Комната выглядела так, словно её проектировали для существ, которые слишком опасны, чтобы позволить им скучать, но недостаточно важны, чтобы пригласить внутрь. Низкие кресла из тёмной кожи. Стеклянный столик. Аккуратные стопки каталогов оружия. Вращающийся настенный дисплей, демонстрирующий чертежи ангельского огнестрела. Стойка с водой, хрустальными стаканами и вазой с какими-то чёрными фруктами, к которым Хаск сразу отнёсся с подозрением.       Он опустился в кресло, стоявшее в самом дальнем углу.       Кожаное сиденье оказалось слишком низким. Чтобы устроиться в нём, потребовалось разработать целую стратегию. Выбираться обратно будет ещё хуже.       Но он всё равно сел, потому что ноги уже вовсю подумывали о капитуляции.       Он взял со стола один из каталогов. «Ежеквартальник Кармайн: Прогноз тактического рынка». На первом же развороте красовалась винтовка со стволом длиннее, чем рост Ниффти. Его хватило ровно на половину абзаца о стабилизации сплавов, после чего строчки начали предательски плыть перед глазами.       Хаск закрыл глаза.       Плохая идея.       Перед мысленным взором мгновенно выросла смотровая комната. Экран. Звук. Голос доктора Серата, говорящий, что ребёнок их слышит. Ваш стук сердца. Ваш голос. Они его узнают.       Хаск резко открыл глаза.       Он уставился на улыбающегося беса, сжимающего в руках арбалет, предназначенный для пробивания благословенных лат. Выглядела покойница куда счастливее, чем имеет право выглядеть любой, у кого в руках арбалет.       Он перевернул страницу.       Внизу живота ощутимо потянуло — не то чтобы полноценная боль, скорее глухое, удушливое смещение чего-то внутри. Он положил каталог на колени и попытался устроиться так, чтобы ткань не тянула поясницу. Это кресло явно проектировал тот, кто свято верил, будто дискомфорт закаляет характер у тех, кто не способен пожаловаться достаточно громко, чтобы это кого-то волновало.       Он вспомнил про воду.       Врач говорил про воду. Аластор говорил про воду. Все вокруг внезапно стали до безумия увлечены объёмами выпиваемой им жидкости, из-за чего Хаску чисто из упрямства хотелось больше никогда в жизни не делать ни единого глотка.       Но он всё равно заставил себя подняться. Это далось с трудом. И этот факт он тоже искренне возненавидел.       Подойдя к стойке, он налил стакан, по привычке принюхался и решил, что жидкость, скорее всего, не отравлена. У Кармайн были свои стандарты. Осушив половину, он вернулся в кресло.       Он только-только снова взял в руки каталог, как вдруг услышал это.       Не из зала заседаний.       Из коридора.       Сперва донёсся смешок. Низкий, приторно-сладкий, словно укутанный в дым ещё до того, как сам этот дым успел показаться. Тело Хаска распознало этот голос раньше, чем мозг успел подтвердить очевидное. Череда реакций была автоматической и унизительной: уши мгновенно прижались, плечи напряглись, а одна рука сама собой дёрнулась к животу, прежде чем он успел её перехватить. А затем раздался голос Энджела — куда более тихий. Уставший донельзя.       — Да не корчу я рожи.       — У тебя на редкость трагическая мина, детка.       — Может, у меня есть куча причин для трагизма.       Валентино тихо, собственнически рассмеялся.       Бежать было абсолютно некуда.       Хаск бросил затравленный взгляд на двери зала заседаний. Заперты. Аластор на той стороне. Он не мог просто взять и уйти, не привлекая к себе внимания. Он не мог привлечь к себе внимание так, чтобы Валентино этого не заметил. А позволить Валентино увидеть себя было никак нельзя.       Он поспешно раскрыл каталог и уставился на страницу, даже не пытаясь вчитываться в текст.       Голос Валентино затих где-то у самого входа в приёмную:       — Я же обещал, что мы сразу вернёмся обратно. Знаю. Но Кармайн становится жутко привередливой, если я присылаю шестёрок вместо того, чтобы явиться лично, — пауза, за которой последовало что-то тихое, сугубо личное. — Присядь. Отдохни. Ты выглядишь совершенно измотанным.       Ответ Энджела последовал лишь секунду спустя:       — Ты говоришь об этом так, словно для тебя это великая тайна.       Валентино снова рассмеялся — тёплым, бархатным звуком, за которым не крылось абсолютно ничего живого. Должно быть, положил руку Энджелу на плечо. Или придвинулся вплотную к его лицу. Хаск не смотрел.       Он просто физически не мог заставить себя поднять глаза.       — Будь хорошим мальчиком ради меня.       Ответ Энджела донёсся после короткой заминки.       — И где в этом веселье?       Минута тишины.       А затем, ещё тише, голосом, из которого напрочь испарилась вся та колкость, с которой он начинал:       — Я буду хорошим, Вал. Обещаю.       Голос этот звучал настолько надрывно и глухо, что едва ли вообще походил на его собственный.       Когти Хаска мёртвой хваткой впились в каталог. Бумага отозвалась тихим, надрывным треском. Он судорожно ослабил хватку и уставился на надорванный край страницы.       Ему следовало встать. Следовало сказать хоть что-нибудь. Следовало надёжнее спрятать снимки УЗИ. Ему следовало рассказать обо всём Энджелу ещё пять дней назад.       Каблуки Валентино простучали прочь. Дверь зала заседаний открылась и закрылась.       Тишина.       В приёмную вошли.       Хаск упорно не поднимал головы.       Энджел пересёк комнату той медленной, покачивающейся походкой, которая выдавала человека, двигающегося исключительно на автопилоте. Розовое пальто. Длинные ноги. Солнцезащитные очки сдвинуты на волосы, несмотря на полумрак помещения. Его макияж оставался безупречным — из тех, что требуют сознательных усилий, дабы изнеможение выглядело дорого. Нижняя пара рук была небрежно скрещена на животе; верхняя удерживала телефон и тонкую дизайнерскую сумку.       Он выглядел куда более худым, чем на рекламных щитах.       Хаск заметил это и мысленно обозлился на себя за наблюдательность.       Энджел сделал два шага по направлению к креслам.       И замер.       — Хаск?       Его имя в устах Энджела прозвучало одновременно неправильно и абсолютно, пугающе точно. Хаск поднял голову.       Энджел стоял у самого прохода, одна его рука всё ещё сжимала телефон, а глаза сканировали кота быстрым, неверящим взглядом. Пальто. Плечи. Лицо. Каталог. Стакан с водой. То, как осторожно Хаск сидел.       Его взгляд опустился к животу Хаска.       Всего на секунду.       Этого хватило.       Хаск поспешно сдвинул каталог на колени.       — Привет, Ножки.       Энджел не шелохнулся. Никакого привычного кокетливого наклона корпуса. Никаких блестящих, фальшивых увёрток. Просто Энджел, стоящий под красным промышленным светом и смотрящий на Хаска так, словно под ними обоими одновременно разверзся пол.       — Ты чего здесь забыл?       — Мог бы спросить тебя о том же.       Рот Энджела приоткрылся, словно он перебирал в уме сразу несколько ответов и отбрасывал их один за другим. Он прошёл вглубь комнаты — не слишком близко, но достаточно для того, чтобы перестать топтаться в дверях, будто решая, не дать ли дёру прямо сейчас. Красный свет поймал глянцевый блеск его пальто и блёстки в уголках глаз.       Вблизи эта усталость выглядела ещё паршивее. Не неопрятно — Валентино никогда бы не позволил ему выглядеть неопрятно. Энджел был отполирован до последнего дюйма своей загробной жизни. Волосок к волоску, идеальный макияж, одежда подогнана точь-в-точь по фигуре. Живая обложка журнала, вот только плечи приподняты на полдюйма выше нормы, а улыбка отсутствовала начисто.       — У Вала собрание, — выдавил Энджел.       — Ага.       Его взгляд переместился на стакан с водой. В глубине глаз что-то дрогнуло.       — Ты теперь воду пьёшь?       — Назначение врача.       Слова сорвались с языка прежде, чем Хаск успел их прикусить.       Энджел оцепенел.       — Врача, — повторил он.       — Был на приёме.       — По какому поводу?       — Ничего важного.       — Хаск. — Одно это имя весило ровно столько же, сколько весило всегда после закрытия бара — когда Энджел бывал слишком пьян, чтобы притворяться, а Хаск слишком утомлён, чтобы позволять ему паршиво лгать. Мягко на излёте. С явной тревогой внутри. — По какому поводу?       Челюсть Хаска сжалась:       — Не надо.       Энджел осёкся. Его глаза снова скользнули по коту, медленнее прежнего — пальто, локоть, упёртый в подлокотник, каталог, слишком нарочито прижатый к коленям, бланк рецепта, едва заметно торчащий из кармана. И это напряжение в плечах Хаска каждый раз, когда взгляд Энджела опускался чуть ниже.       Нижние руки Энджела так сильно сжали телефон, что экран издал короткий предупреждающий писк.       — Тебе бы присесть, — глухо бросил Хаск.       Энджел долго и пристально смотрел на него.       — Настолько всё паршиво?       — Сядь, Энджел.       Вся напускная яркость мгновенно испарилась с его лица. Он пересёк приёмную, подошёл к противоположному креслу и опустился в него — одна верхняя рука плотно прижалась к рёбрам, вторая легла на спинку кресла. Нижние руки безвольно упали на колени.       Они смотрели друг на друга через стеклянный столик. Каталоги оружия лежали между ними, напоминая глупую шутку, на которую ни у кого не осталось сил обратить внимание.       Рот Энджела болезненно перекосило. На секунду показалось, будто он собирается высказаться по этому поводу — про право собственности, про то, что таким ублюдкам, как Аластор и Валентино, вовсе не нужны верёвки, когда у них на руках есть другие козыри. Но затем его глаза снова опустились вниз.       Хаск сдвинул каталог на полдюйма.       Энджел заметил.       — Ты болен?       — Нет.       — Выглядишь больным.       — А ты выглядишь так, словно не спал неделю.       Энджел наградил его взглядом, который без слов говорил: «Я знаю, и не смей продолжать».       Воцарившееся после этого молчание обладало ощутимым физическим весом.       Энджел подался вперёд, уперев локти в колени.       — Я звонил в отель.       Хаск поднял глаза:       — Когда?       — На второй день после того, как ушёл. — Энджел уставился на столик. — Чарли взяла трубку. Выдала всю эту свою программу — громкий голос, куча фальшивого счастья. Сказала, ты занят.       — Так и было.       — Я так и понял.       Пауза.       — Я тебе тоже пытался набрать. Сразу на автоответчик.       — У меня нет никаких пропущенных и голосовых сообщений.       Хаск уставился на него в упор.       Энджел ответил тем же взглядом.       Вся комната будто перестроилась вокруг этого факта.       Что-то старое, уродливое и не требующее лишних имён заворочалось между ними.       Энджел первым отвёл взгляд.       — Вал сам занимается моим расписанием.       — И твоим телефоном тоже?       Пальцы Энджела судорожно впились в чехол смартфона.       Хаску не требовался ответ.       Он закрыл каталог. Звук получился совсем негромким. Но Энджел всё равно его услышал.       — Не смотри на меня так, — процедил Энджел.       — И как же я на тебя смотрю?       — Будто хочешь утащить меня отсюда за запястье и сделать так, чтобы нас обоих пришили.       Пальцы Хаска сильнее сжали корешок каталога.       Смешок Энджела вышел тихим и горьким.       — Ну да. Именно так.       — Я не собирался этого делать.       — Нет?       — Нет.       Энджел посмотрел на двери зала заседаний. Затем снова на кота. Его злость уже успела перерасти во что-то куда более тихое и надрывное.       — Я не знал, что ты звонил.       — Знаю.       — Я бы ответил.       Хаск посмотрел на него.       Рот Энджела приоткрылся. Затем снова закрылся. Слова так и остались непроизнесёнными — «я бы ответил, если бы телефон был у меня в руках, если бы я был один, если бы слово "официальный" не красовалось рядом с моей физиономией в каждой дешёвой газетёнке, которая хочет подороже продать чужую боль в глянцевой обёртке».       Хаск всё равно отчётливо слышал всё это без лишних слов.       — Да, — выдохнул он.       Глаза Энджела на секунду блеснули, прежде чем он уставился в пол.       — Так значит, — заговорил он слишком фальшиво-лёгким тоном. — Врач.       — Угу.       — Всё ещё собираешься притворяться, будто это пустяки?       — Таков был план.       — Паршивый план.       — Бывали и похуже.       — Уж я-то знаю, что бывали. — Вся колкость окончательно покинула его голос. — Потому и спрашиваю.       Хаск опустил взгляд.       Его левая рука сама собой, без его ведома, скользнула под каталог и легла на низ живота, а когти слабо зарылись в ткань рубашки.       Он резко отдёрнул её.       Энджел перестал дышать.       — Хаск.       — Не надо.       Энджел резко вскочил. Его кресло с таким оглушительным скрежетом проехалось по полу, что уши Хаска мгновенно прижались к голове. Паук замер, испуганно зыркнув в сторону коридора. Никто не появился. Он снова перевёл взгляд на Хаска, и вся эта его глянцевая, безупречная полировка просто испарилась — не постепенно, а разом, будто то, что требовало стольких усилий для поддержания, в один миг полностью иссякло.       — Что это такое?       И это был не вопрос.       У Хаска пересохло во рту.       Он мог бы солгать. Он лгал неделями. Чарли, Черри, самому себе. Лгал Энджелу, даже когда того не было рядом, чтобы это услышать. Он мог бы сказать: опухоль, проклятие, полоса невезения, ничего, отвали.       Глаза Энджела снова опустились вниз.       Ложь сдохла ещё до того, как успела добраться до его языка.       И в этот момент Энджела резко качнуло в сторону.       Он обеими верхними руками вцепился в ободок высокой чёрной вазы у стены и согнулся над ней пополам. Звук, который за этим последовал, был мокрым и по-настоящему жутким.       Хаск застыл.       За свою бытность он навидался самых разных грешников, поганящих самые разные полы. Он придерживал чужие волосы, вытирал барные стойки, не моргая вытаскивал пьяниц из их собственных ботинок. Но этот запах ударил по его рецепторам как-то неправильно — резкий, кислый, обжигающий заднюю стенку горла. Желудок кота сжался с такой силой, что в глазах мгновенно поплыли тёмные пятна.       Он заставил себя дышать исключительно через рот, пока тошнота мало-помалу не отступила.       Энджела снова вывернуло.       Хаск сдвинулся с места. Кресло было слишком низким, спина взорвалась острой болью от попытки встать, а комната разок покачнулась, прежде чем вернуться на место. Он подошёл к Энджелу и положил ладонь ему между лопаток.       — Тише. Дыши сквозь это.       Всё тело паука судорожно содрогнулось.       Хаск принялся описывать ладонью медленные круги по его спине. Не слишком сильно, не слишком мягко. Точно так же, как он делал это для слишком многих грешников, которые всю свою загробную жизнь пытались безуспешно вылезть из собственной кожи.       — На столе есть вода, как будешь готов.       Энджел резко дёрнулся, вырываясь из-под его руки.       — Не трогай.       Рука Хаска так и зависла в воздухе.       Энджел вытер рот тыльной стороной нижней ладони, делая частые, поверхностные вдохи. Его тушь осталась абсолютно невредимой — судя по всему, её создавали для куда более скверных ситуаций, чем эта. Его плечи были подняты едва ли не до самых ушей.       — Я сказал: не прикасайся ко мне.       Хаск послушно сделал шаг назад:       — Ладно.       Энджел посмотрел на него так, словно Хаск только что совершил нечто абсолютно непростительное. Его рот болезненно искривился — злобно и одновременно испуганно.       — Ты вечно так делаешь.       — Что делаю?       — Вот это. — Он резко ткнул в него рукой. — Стоишь тут весь такой притихший и скорбный. Словно я какой-то благотворительный случай, который ты подобрал в подворотне.       Эти слова ударили наотмашь.       Не потому, что они были правдой. А потому, что Энджел искренне верил в них настолько, чтобы швырнуть их Хаску прямо в лицо.       Хаск посмотрел на вазу. Затем на пол. Куда угодно, лишь бы не видеть лица Энджела.       — Я совсем не это делал.       Энджел прерывисто вздохнул.       Вся его злость испарилась так стремительно, что сквозь безупречный макияж проступила мертвенная бледность.       — О, чёрт. — Его нижние руки приподнялись, безвольно упали, а затем поднялись снова: ни одна пара рук понятия не имела, куда себя деть. — Хаск, я не имел в виду…       — Всё нормально.       — Да нет, ни хера не нормально.       — Я сказал: всё нормально.       Энджел вздрогнул.       Только сейчас Хаск услышал сам себя. Сухой. Отрезанный. Старый барный голос — из тех, что обрывают разговоры до того, как собеседник успеет попросить о большем. Он шумно выдохнул и отвернулся.       Энджел без сил рухнул в ближайшее кресло, даже не проверяя, попадёт ли по сиденью. Едва попал. Он ссутулился, уперев локти в колени, и судорожно переплёл между собой все четыре ладони.       — Прости.       Хаск так и остался стоять у вазы. Кислый, тошнотворный запах всё ещё висел в приёмной, и его собственный желудок болезненно отозвался в ответ. Он дышал исключительно через рот, одинаково сильно ненавидя всю эту ситуацию в целом.       — Прости, — повторил Энджел ещё тише. — Я сам не знаю, что со мной происходит.       Хаск посмотрел на него.       На эти дрожащие руки. На внезапную вспышку ярости и столь же стремительное падение в апатию. На эту тошноту.       Колкая, леденящая мысль пронзила его насквозь.       Он ведь узнавал абсолютно всё это.       Перепады настроения. Токсикоз — разве что Ад никогда не обращал внимания на то, сколько сейчас времени на часах.       Но мысль на этом оборвалась. Она обязана была оборваться.       Грешники не беременели. Таково было железное правило. Мёртвые тела не создавали новую жизнь. Единственным исключением, о котором кто-то когда-то смел заикаться в кулуарах, был Вокс. Да и эту историю похоронили так глубоко, что на свет божий она вылезла лишь недавно — полумиф, Оверлордский скандал, укутанный в помехи статики и старые деньги, затихший на долгие десятилетия.       Сам Хаск уже был ходячей невозможностью.       Вселенная просто не могла выдать две невозможности в одной и той же приёмной.       Энджел с трудом втянул в себя воздух:       — Я пытаюсь завязать.       Мысли Хаска разом затихли.       Энджел не поднимал головы:       — Ломка — полное дерьмо.       Слова застыли между ними — уродливые и ничтожные.       Хаск опёрся одной ладонью о стену — частично ради того, чтобы удержать равновесие, частично чтобы снова не потянуться к Энджелу после того, как тот только что запретил к нему прикасаться.       — С каких пор?       Энджел издал короткий смешок. Совершенно пустой.       — Какое-то время уже.       — Какое именно.       — А это имеет значение?       — Да.       Энджел зыркнул на него сквозь пальцы:       — Почему?       — Потому что никто не решает переламываться «насухую» в логове Валентино, если только внутри что-то кардинально не изменилось.       Рот Энджела болезненно искривился. Он посмотрел на двери зала заседаний — всё ещё запертые, — и когда заговорил вновь, его голос упал до такого шёпота, что Хаску пришлось повести ухом в его сторону.       — Ты мне всё равно не поверишь.       — А ты попробуй.       — Нет. — Он мотнул сферической головой. — Ты посмотришь на меня так, словно у меня окончательно спеклись мозги.       — Энджел.       — Я серьёзно.       — Я видел тебя со спёкшимися мозгами, — отрезал Хаск. — Сейчас дело в другом.       Что-то в лице Энджела на миг застыло — соскоблив всю эту его привычную наигранную шелуху до чего-то такого, что просто не успело принарядиться для чужих глаз. Паук полез в свою сумку.       Плечи Хаска напряжённо дёрнулись.       Энджел заметил это и замер:       — Это не оружие.       — В этом здании подобное уточнение мало что проясняет.       Уголок рта Энджела дрогнул. Почти улыбка.       Он извлёк на свет сложенный бумажный конверт — тот самый стерильный медицинский конверт, который наивно притворялся, будто бумага способна сохранить чужую тайну. Его пальцы заметно дрожали.       — Я узнал об этом два дня назад, — выдохнул он.       Хаск не сводил взгляда с конверта. Энджел смотрел туда же, словно эта бумага могла внезапно ожить.       — Я думал, я просто приболел. Или отходняк жуткий. Или, может, Вал подсыпал мне какую-то новую дрянь, ничего не сказав. — Его горло судорожно сжалось. — Меня постоянно выворачивало наизнанку. Запахи казались неправильными. Всё вокруг звучало слишком громко. Я разрыдался чисто из-за того, что у одной из девок из подтанцовки помада была не того оттенка. — Он выдохнул — тяжело, сдавленно. — Я пошёл к врачу, о котором Вал вообще не знает. Не к его личному доктору. Не из «Вокс.тек». Вообще ни к кому из башни.       Хаск молчал.       — Я беременен.       Комната осталась неподвижной.       Хотя должна была. Что-то обязано было расколоться в щепки — стеклянный столик, пол, рёбра Хаска, этот тонкий красный свет в стенах. Что-то должно было издать звук такой разрушительной силы, чтобы объяснить, как весь этот проклятый мир только что сделал крен в сторону и оставил его стоять в какой-то совершенно извращённой его версии.       Ничего не произошло.       Энджел продолжал говорить.       — Ребёнок от Вала. — Его голос звучал пугающе чётко — так звучат голоса, когда держатся исключительно на одной голой воле. — Я знаю, как это звучит. Грешники не могут. В этом же вся суть, да? — мы не можем, это физически невозможно. Но, судя по всему, очень даже возможно, потому что мой врач смотрит на меня так, словно перед ней оживший медицинский справочник с ногами. У меня шестая неделя. Плюс-минус. Сердце бьётся — ну, типа того. Слишком рано, чтобы это было полноценно, но оно там есть. Там что-то есть.       Рука Хаска сама собой дёрнулась к карману пальто.       Он вовремя остановил её.       Энджел продолжал, всё быстрее и быстрее, потому что тишина всегда пугала его куда сильнее, чем самая отбитая публика в зале:       — Я не знаю, в курсе ли Вал. Он замечает вообще всё, когда ему это выгодно, и в упор не видит того, что творится под его носом, если ему скучно. Я всё думаю… может, если я преподнесу это правильно, он… захочет его. — Его челюсть заходила ходуном. — А потом я думаю: если он его захочет, это ведь может быть ещё хуже.       Хаск смотрел на него.       На Энджела, сидящего по ту сторону стола. На его руки, хаотично и невпопад двигающиеся в воздухе. На его слишком лихорадочно блестящие глаза.       Кот почувствовал, как стремительно отдаляется от самого себя.       Он провёл целых пять дней, пытаясь отыскать подходящий момент, чтобы во всём признаться Энджелу. Пять дней автоответчиков. Пять дней, в течение которых он мысленно воображал ужас Энджела, его вину, его ладони, прижатые к его собственному животу, его голос, спрашивающий: «он мой?».       И Энджел вошёл в эту самую приёмную, неся точно такое же невозможное слово внутри своего собственного тела.       Вот только ребёнок был не его.       А Валентино.       Эта мысль ударила раз, затем другой, а после окончательно осела в груди чем-то леденящим и специфическим, чему у Хаска пока не было названия.       Энджел с силой потёр лицо обеими верхними руками:       — Врач говорит, что плод может развиваться по человеческим срокам. Потому что я когда-то был человеком — может, дело в этом. Может, тела грешников помнят вещи, которые они помнить не должны. — Он оборвал сам себя. Шумно выдохнул. — Я пытаюсь завязать с наркотой, потому что без понятия, как это на них повлияет. На него. Да я даже не знаю, как это вообще называть.       Он поднял глаза:       — Чёрт. Я ведь тебе даже не показал.       Он уже принялся раскрывать конверт, не давая Хаску вставить ни слова.       Бумага показалась наружу, вся измятая от того, сколько раз её втайне разворачивали и складывали обратно. Энджел бережно разгладил её на своём бедре обеими нижними руками, а затем протянул вперёд.       Хаск не шелохнулся, чтобы забрать снимок.       Тогда Энджел просто положил его на стеклянный столик и пододвинул ближе к коту.       На шестой неделе плод вообще не походил на то, что росло внутри Хаска на его шестнадцатой. Никаких конечностей, никакого профиля, никаких зачатков крыльев. Просто тёмный овал, блёклое кольцо, крошечный кружок, зажатый внутри тени — яйцо, затерявшееся в густом тумане.       Энджел подался вперёд, указав на точку одним когтем:       — Вот это. Доктор сказала, это плодное яйцо. А вон та маленькая круглая штучка — желточный мешок, который, оказывается, бывает не только у птиц. — Он попытался выдавить смешок. Вышло донельзя жалко. — Она сказала, скоро там можно будет разглядеть куда больше. Скоро оно начнёт на что-то походить. — Он медленно потянул снимок обратно к себе, словно устыдившись, что показал слишком много. — Скоро и я сам начну на что-то походить. Надо как-то придумать, как это скрыть — от камер, от шестёрок Вала, вообще от всех, кто относится к моему телу так, словно оно принадлежит кому угодно, кроме меня самого.       Хаск по-прежнему молчал.       — Ты реально ничего не собираешься говорить, да? — глухо спросил Энджел.       Хаск попытался.       Но его горло наотрез отказалось подчиняться.       Энджел уставился на него, и на его лице сначала проступила чистая, шкурная обида, а вслед за ней поднялась яростная волна злости — так всегда бывало, когда страху больше некуда было себя деть: быстрая, яркая, с острыми зазубренными краями.       — Вау. — Он умышленно говорил тихо, контролируя голос ради стен этой приёмной. Но было отчётливо видно, каких нечеловеческих усилий ему это стоило. — Ладно. Хорошо.       — Энджел…       — Не надо. — Паук предупреждающе выставил одну ладонь вперёд. — Не смей делать это своё лицо. Не смей вот так затыкаться, словно держишь про запас какое-то сокрушительное откровение.       Когти Хаска судорожно впились в подлокотник кресла.       Энджел с силой провёл тыльной стороной нижней ладони по лицу — так сильно, что на его пальцах остался влажный след от размазанных блёсток.       — Ты понятия не имеешь, каково это. Вообще без понятия. Ты не знаешь, каково это — сидеть в какой-то зачуханной клинике под фальшивым именем и слушать, как врач говорит тебе, что твоё грёбаное мёртвое тело создало живое существо. Ты не знаешь, каково это — возвращаться после такого в его дом и каждую долбаную секунду гадать, назовёт ли он это чудом, ошибкой или просто новым видом поводка.       Пальцы Хаска медленно скользнули к карману пальто.       Энджел этого не заметил.       — Ты понятия не имеешь, каково это — до смерти бояться сохранить его, до смерти бояться потерять его и до ужаса бояться того, что ты, возможно, всё равно этого хочешь — потому что каким надо быть человеком, чтобы хотеть этого, здесь, в этом месте, с ним…       — Энджел, — позвал Хаск.       Его собственный голос вырвался наружу каким-то неправильным. Слишком тонким. Слишком близким к надрыву.       Энджел осёкся:       — Что?       Пальцы Хаска сжались вокруг снимка УЗИ в кармане. Смятый уголок больно впился в ладонь.       Он замер, не выпуская бумагу.       Секунда. Две.       Зажатый между словом, готовым сорваться с языка, и многотонным весом пяти дней молчания. Между той конкретной, жуткой формой, которую примет всё вокруг в то самое мгновение, когда он произнесёт эту правду вслух в стенах этой приёмной.       Он начал медленно вытягивать снимок наружу.       В этот момент двери зала заседаний распахнулись.       В комнату хлынули звуки — голоса, шаги, чёткий и уверенный стук дорогих туфель по полированному камню. Смех Валентино раздался первым: он буквально облепил стены, заполнив собой воздух ещё до того, как сам оверлорд переступил порог. Следом донёсся точный стук трости Аластора.       Всё тело Энджела преобразилось в одно мгновение.       Снимок УЗИ бесследно исчез в сумке. Лицо разгладилось. Плечи опустились. Губы мгновенно приняли выражение лёгкой, ленивой скуки и застыли в безупречной маске.       Паника никуда не делась.       Она просто спряталась глубоко внутри.       Хаск сидел не шевелясь, продолжая удерживать край своего снимка двумя пальцами в глубине кармана пальто.       Энджел заметил это краем глаза.       Всего на долю секунды — белая бумага, наполовину скрытая тканью. На лице паука что-то промелькнуло. Вопрос. Узнавание. Зарождение мысли, которую ему просто не дали времени закончить.       Потому что в приёмную вошёл Валентино.       — Вот ты где, детка. — Он направился прямиком к Энджелу, даже не взглянув на всё остальное вокруг, и притянул его к себе с той вальяжной уверенностью человека, перед которым никогда в жизни не закрывались двери. Он по-хозяйски обнял Энджела за талию. Его ладонь опустилась низко — как раз на изгиб бедра, туда, где, по словам самого Энджела, ему скоро придётся всё скрывать. Вэл удерживал его рядом с собой, неторопливо растопырив пальцы.       Энджел даже не вздрогнул.       Когти Хаска сильнее впились в ладонь вокруг снимка.       Взгляд Валентино лениво скользнул по комнате и наткнулся на кота. Оверлорд окинул его тем особым безразличием, с каким смотрят на вещь, которую заранее сочли несущественной и не заслуживающей внимания.       — Бармен, — бросил он. И это не было приветствием. Обычная констатация факта, словно он просто отметил наличие мебели в углу.       Хаск разжал пальцы, и снимок соскользнул обратно в темноту кармана.       — Валентино.       Но сутенёр уже отвернулся. Он что-то тихо шепнул Энджелу прямо в волосы и увёл его в коридор с той неторопливой непринуждённостью, которая была свойственна существу, не знающему преград.       Секундой позже на пороге объявился Аластор. Его яркая, хищная улыбка была на месте. Красные глаза одним быстрым движением просканировали всю приёмную — вазу у стены, безупречно собранное лицо Энджела, руку Хаска, исчезающую в кармане пальто, и точное расстояние между двумя креслами.       Но вслух он не прокомментировал ничего из увиденного.       — Хаскер, — напевно провозгласил его приятный радио-голос. — Смею надеяться, ожидание не показалось тебе слишком утомительным.       — Я сидел, — глухо отозвался Хаск. — Пил воду.       Аластор смерил его коротким взглядом — так делают мысленную пометку, чтобы обязательно вернуться к этому вопросу позже. Затем Радиодемон снова посмотрел в сторону коридора.       У самого выхода Энджел обернулся.       Не на лицо Хаска.       На карман его пальто.       Хаск судорожно прижал ладонь поверх ткани.       В выражении лица Энджела промелькнуло то, чему не было чёткого названия — вопрос, затаённая обида, крупица зарождающегося понимания. Но затем ладонь Валентино властно подтолкнула его под поясницу, Энджел послушно отвернулся и исчез за поворотом.       Аластор какое-то время молча провожал взглядом опустевший коридор.       Затем он перевёл взгляд на Хаска, и в глубине его красных глаз застыло что-то пугающе неподвижное — то, что коту очень не понравилось и во что он предпочёл сейчас не вникать.       — Ну что ж, — произнёс Аластор. — Весьма оживлённо.       Хаск заставил себя подняться с кресла.       Слишком резко. Поясницу тут же свело дикой судорогой. Комната опасно покачнулась. Он судорожно ухватился за подлокотник, замерев на месте и дожидаясь, пока пол под ногами вспомнит, где у него верх, а где низ.       Рука Аластора дёрнулась вперёд.       Хаск выпрямился во весь рост прежде, чем до него успели дотронуться.       Аластор без лишних слов опустил ладонь обратно на набалдашник трости.       — Я хочу домой, — выдавил Хаск.       Аластор склонил голову набок:       — Домой, — повторил он с тем едва уловимым весельем, с каким повторяют интересное, забавное слово.       У Хаска просто не осталось сил, чтобы возненавидеть его за это как следует.       — В отель.       Радиодемон раздумывал ровно секунду. А затем плавно развернулся в сторону лифта:       — Ну что ж, тогда идём.       Хаск поплёлся следом.       Потому что у него не было выбора. Потому что у Энджела не было выбора. Потому что они оба вошли в эту проклятую приёмную, неся внутри своих тел невозможные, осязаемые доказательства новой жизни — но этот Ад всё равно отыскал способ заткнуть им рты и не дать открыться друг другу.       В глубине кармана снимок УЗИ снова смялся.       Хаск продолжал крепко удерживать его ладонью, пока двери лифта с тихим звоном закрывались перед его лицом. Он так ничего и не сказал. И они просто пошли домой.