Только ты

      Феофан чертовски влюблён, он окрылен своей любовью к совершенно потрясающему, немного сумасшедшему, но лучшему человеку в этом мире. Феофан уверен, что с ним такое впервые. Впервые в жизни с ним случилась эта сладкая, терпкая любовь. Впервые с ним случился он. Этот невозможный человек, гений, он же собственник, который ни на шаг от себя не отпускает. Если честно, Феофан уже привык. Его возлюбленному что-то просто взбредает в голову и все. Как Дотторе вспыхивает своими бесконечными идеями, так и чувствами своими он пылает резко и иногда совсем неравномерно. Он слишком хорошо знает Дотторе. Немного замкнутого, себе на уме, этого совершенного гения, живущего в собственном мире постоянных экспериментов и идей. Знает его страх открыться кому-то. Кому-то довериться, но однажды этим кем-то стал он сам. Панталоне стал чужим миром, любовью всей жизни такого своеобразного и сложного человека. Признаться, любить гения всегда было сложно. Постоянно предугадывать, чувствовать эти перепады в настроении, которое зависело от очередной глупой удачи. Мириться с замкнутостью и отстраненностью, переходящими в крайность, справляться с чужой спонтанной агрессией, если все полетело к чертям, выслушивать нападки о том, как этот мир несовершенен и глуп, люди ничтожны, а жизнь бессмысленна, если в ней нет ничего гениального. Но Панталоне любил его вопреки, как бы сложно временами не было. Он был единственным, кому Дотторе доверял в минуты собственной слабости. Доверял себя разбитого, пьяного, со всяким бредом в голове, доверял себя, пылающего в лихорадке, мечащегося в бреду. И Панталоне ни разу его не подвел. Утешал в стельку пьяного после очередного провала в эксперемете, позволял остаться на ночь у себя, даже не выгоняя на пол, а постелив рядом с собою. Верил в него даже когда доктор сам терял в себя всякую веру и выбирал его, идя против всех, наперекор здравому смыслу, ведь для того, чтобы любить гения нужно самому быть слегка сумасшедшим. Прошло столько лет, а любить его легче не стало. Даже с кольцом на безыменняном. Нет, Панталоне точно не жалеет о своем решении, он никогда не сомневался, что итог будет именно таким, и если он и разделит свою судьбу с кем-то, то это будет только он один. Единственный. Но их любовь никогда не была чем-то легким. Дотторе иногда требовал чересчур многого. Он требовал Феофана целиком и полностью, нуждаясь в его внимании и тепле, хотя прямо никогда не мог этого выразить. Это всегда было чем-то резким. С предлогом ревности или пассивной агрессии. В алых блестящих зрачках явно считывалось: «мой, абсолютно мой». И Панталоне лишь снисходительно мягко улыбался в ответ, даря поцелуй в щеку и мягко беря за руку, призывая вернуться к работе. Но более всего Дотторе злили собрания предвестников, которые проходили дважды в неделю. Понедельник и среду. Собственно, эти дни в недели хотелось вовсе перечеркнуть. Он терпеть не мог это сборище зануд, обсуждающих одно и то же, мнящих себя великими, а свои планы — гениальными. В глазах Зандика это был какой-то жалкий цирк из отборных идиотов. Иногда он не выдерживал и выражался прямо, на что получал мрачный взгляд Лоне в свой адрес и тут же замолкал, постепенно остывая. Только его любимый муж мог влиять на него. Ну и царица разумеется. При ней приходилось играть гениального идиота. Хорошо, что лицо в основном скрывала маска, и никто не мог увидеть, как на самом деле Дотторе пытается себя сдерживать от презренного взгляда. Сегодня как раз среда. Они пришли первыми в Зал ожидания, который пустовал. Было тихо, и это хоть немного успокаивало и не давало нервам разыграться. — Ты сегодня особенно молчалив, — заметил девятый, вертя в руках сигарету, — неужели причина в том, что я позволил себе две утром до фильтра? — Сегодня среда, — отозвался Дотторе, — это уже само по себе веское основание для печали, — он выкрутил сигарету прямо изо рта Панталоне, чем вызвал лишь вздох, — мы в Зале ожидания. Здесь непринято. — Я всегда выкуривал здесь парочку, ты был равнодушен, когда тебя стали волновать правила? — притворно удивился Феофан, все понимая и кладя руку в перчатке на чужую грудь. — К черту правила. Не нужно травить себя у меня на глазах, Феофан, — голос немного дрогнул, и Девятый очень хорошо понял эту дрожь. Он сам ее ощутил. — Прости, — примирительно сказал он, — прости, Зандик, не злись. Мне тоже эти собрания не по душе, ты же знаешь. Это просто… способ успокоить нервы. Не переживай, — Феофан поднес его руку к своим губам, чтобы оставить поцелуй. Дотторе усмехнулся. Кажется, он даже улыбнулся под маской. — А другого способа ты не знаешь или наша последняя ночь вышибла из тебя все мозги? — Дотторе провел по чужим плечам, без всякого скрытого намека. Скорее говоря почти прямо. — Здесь не место, — полушепот, девятый даже румянец приобрел, — Торэ, всего два чертовых часа. Хотя бы у тебя в лаборатории… слышишь? Хотя бы за стену зайдем, не сходи с ума, м? Но банкир не заметил, как и сам уже пропал. Он не мог устоять перед ним ни минуты, поддевая маску пальцами, Лоне снял ее вовсе, сразу же забирая в поцелуй. Со своей же инициативы. Поцелуй закончился также быстро, как и начался, хотя целовались они жадно, словно в последний раз. Разомкнулись только их губы, руки же нежно держали в своем плену. — Если Ее Величество снова захочет назначить тебя в экспедицию… я... — Я откажусь, — заверяет Зандик, — никуда не уеду снова. Моя последняя поездка в Сумеру и так многое пошатнула. В том числе и меня самого. — Именно поэтому я не хочу, чтобы ты снова ввязывался во что-то грандиозное, даже если в твоей слишком умной голове зреют планы на новые свершения, то знай, — Феофан мягко смотрит, слишком мягко, — они… это не то, что тебе сейчас нужно, Зандик, я не могу рисковать тобой. Взгляд Дотторе стал еще мягче, от этих слов тепло кольнуло в груди. О нем искренне переживали и беспокоились. Этого Второй себе даже представить порой не мог. Не мог понять, как о нем таком непутевом можно волноваться, а тем более любить. — Я никуда не поеду, — его голос срывается на шепот, взгляд становится совсем нежным, — тебе не о чем беспокоиться, обещаю. Вообще. Сегодня же возьму отпуск. Феофан расплылся в улыбке, смотря на своего мужа с таким снисхождением, словно тот всего лишь ребенок, который непременно получит то, что хочет. Но пока что получил он только желанный поцелуй прямо посреди зала ожидания. Их совершенно не волновал приход коллег. А чего греха таить, если Тарталья уже давно не скрывал свои отношения с Люмин, Коломбина готовилась к свадьбе с Итэром, Пьеро тайно (совсем нетайно) вздыхал по своей Царице, а Арлекино все еще пыталась скрыть их явный роман с самим правителем Фонтейна. А уж многоуважаемый Первый предвестник и вовсе джекпот сорвал, женившись на Пиро Архонте. Однако же все эти коллеги любезно сделали вид, что ничего не замечают, словно такое каждый день у них происходит. Они стойко выдержали эти два часа, нудных и скучных, совсем без возможности прикоснуться друг к другу, стоя лишь напротив и сжирая друг друга только взглядами. После всего этого балагана, конечно же, все разошлись якобы исполнять намеченные планы, а на деле всем просто хотелось быстрее вернуться к своим любовным делам. Да и нечем здесь и упрекнуть, если во главе стоит сама архонт любви. Панталоне взял Доторе за руку, быстро уводя в свой кабинет и закрывая дверь за ними. Пребывая в нетерпении, они снова слились в долгожданном поцелуе. — Может к тебе? — шепнул Дотооре, едва оторвавшись от чужих губ. — Точнее, ты хотел сказать… к нам, — хитро улыбнулся Лонэ. — Поехали, пока я не сделал этого прямо здесь, — в нетерпении парировал Торе. — А кто сказал, что я против? — сладко улыбнулся Лоне. — Панталоне! — не то что бы у Дотторе с выдержкой были проблемы, но, когда тебя так намеренно и явно провоцируют, то становится куда сложнее удержаться. Глаза сверкнули алым, а руки пробрались под шубу, сжимая почти до боли ребра. — Ладно, ладно, ладно, — примирительно запротестовал Девятый, — поехали, — он положил руку на талию своего мужа и торопливо повел в карету. Однако доехали они уже к глубокой ночи, и Дотторе вовсе успел заснуть на его плече почти сразу, поэтому по приезде, пришлось отложить все свои любовные игры. Феофан осторожно вынес его спящего на руках из экипажа и направился прямиком на второй этаж в спальню, надеясь, что Торе не проснется до самого утра. Осторожно пройдя в комнату, Делец закрыл дверь и уложил Второго крайне осторожно, чтобы не потревожить. Сам же он наспех разделся, позволяя себе снять с Дотторе только шубу. Феофан устроился рядом, туша последний фетиль, подтянул к ним одеяло и завернулся в уютный кокон. Наступило долгожданное умиротворение, нарушаемое лишь звуком чужого дыхания. Феофан улыбнулся сам себе, повернулся на бок лицом к Дотторе, перекинул руку через его талию и оставил едва ощутимый поцелуй на лбу. Его мир смыкался до пределов этого поместья, до этой такой необходимой тишины, без суеты и посторонних. В его мире был только он. Единственный. И этого было достаточно для счастья.