Балбесы

– Я люблю тебя! Нежная фраза, брошенная аккурат в лицо Кацуки водородной бомбой, ставит в ступор. Девочка, кажется, её зовут Ками, нагло улыбается, будто знает ответ заранее. Будто она не может выйти проигравшей. Будто ей не ведом страх перед отказом. А что Бакуго? Он любит гонять мяч на физ-ре с Киришимой, курить в соседнем дворе, шкерясь от исторички, коршуном пялющей в окно каждую перемену, мутузить груши в зале Саныча любит. А эту девчонку (может всё-таки Куми?) он не любит, точно нет. Минета как-то пускал слюни на её фигуру, пел хвалебную песнь, от которой стыдно было всем, кроме исполнителя. Если отбросить в сторону социальную неловкость, Кацуки согласен с общим посылом слов одноклассника: Куми (или Кими?) ебабельная. Да, именно так. У неё роскошные волосы, по-подростковому упругая на вид грудь, талия, отлитая по песочным часам. Но чувства? Нет, увольте, Бакуго эта чушь и за три гроша не сдалась. Любовь в романтическом смысле слова кажется Кацуки чем-то таким же далёким, как проблемы стран Африки или космическое загрязнение. И непонятным настолько же сильно. Как можно понять то, что никогда сам не испытывал? Как можно понять эфемерное нечто, которое либо не могут описать, либо говорят о нём настолько по-разному, что башка по швам трещит от нестыковок. Ступор быстро сменяется раздражением, таким, которое никак не скрыть, но и открыто выразить нельзя, она же девчонка. Каким бы антисоциальным и агрессивным ублюдком в школе Кацуки не слыл, а девочек он никогда в обиду не давал и сам не обижал. Конечно, мог поспорить, мог прикрикнуть, если та делала что-то особенно бесячее, как и на любого другого, но не более. Он не считал девочек слабыми, на его опыте - мать же можно считать за девчонку? - они бывают сильнее мужчин, гораздо. И кулаки у них тяжёлые. И языки острые. Но не по-пацански это обижать девочек. Кацуки готов поставить все скудные карманные на то, что Кими – Бакуго останавливается на этом варианте, чтобы не сойти с ума от всех возможных комбинаций двух букв – из тех, кто вспылит, а потом расплачется в единственной закрывающейся на щеколду кабинке туалета, услышав язвительный комментарий насчёт своей нелепой уверенности и не менее абсурдного признания. Они же толком не общались, так, пару раз в волейбол играли в одной команде на совмещённых уроках, о каких чувствах тогда речь? Но в сущности она не сделала ничего плохого, даже наоборот (кому не потешит эго признание той, кого вся школа мечтает затащить в постель), поэтому Кацуки ограничивается хлёстким, прямолинейным, правдивым: – А я тебя нет, – и чуть погодя добавляет, чтобы чуть смягчить чужое падение с небес, – и никого не люблю в таком смысле. Бакуго разворачивается и выходит из-за угла школы. Без жалости, без нового груза вины, без распухших от поцелуев губ, без сожалений. Он пинает камни на импровизированной беговой дорожке вокруг здания и думает о том, что сделал всё правильно, не поддался плавящему мозг майскому солнцу. Да, наверное Кими обидно, может, даже больно, зато он был честен и с ней, и с собой, предотвратил надумывание ему влюблённости в Мину или Джиро и возможные ревностные козни. Киришима может гордиться таким тактичным, почти галантным отказом. Из минусов, Кацуки только сейчас понял, что всё это время сжимал от раздражения кулаки. На ладонях, наверное, снова будут ранки. Глупые девичьи чувства. Он мог бы успеть забрать последнюю, наверняка подгоревшую, пиццу в столовой или хотя бы сахарную ватрушку, если бы его не дёрнули на улицу. Почему вообще нельзя было сделать это в здании? Пятый этаж – лестничная клетка два на два перед замурованным выходом на крышу – достаточно уединённый. Вон, Денки постоянно курит там свои блядские электронки, и ни разу не спалили, кажется, особо нерадивые там пару раз даже трахаться умудрялись, если верить слухам. Вывариваясь в собственном соку из злобы, Кацуки проскальзывает мимо охранника, не забывая закатить глаза на крики про сменку. Где-то между вторым и третим звучит адская трель, похоронный марш, звонок на урок. Кацуки бьётся головой о стену. Отлично, он не пожрал, не посрал, в рот не взял. Просто чудесно. Ещё и по расписанию распятие на кресте литературы. Метафоры и эпитеты – личные стигматы Кацуки. Проебать может? Всё равно Ермак, как Александру Ермакову не очень ласково прозвали ещё в пятом классе, заправит и под гриву, и под хвост даже за минутное опоздание. Он в общем и целом прилежный ученик, за все десять лет ни одной тройки в четверти, ни одного вызова на ковёр, ни одного грозного звонка родителям, так, пугачки только, но иногда, особенно под конец четверти, Кацуки позволяет себе прогулять пару-тройку ненужных уроков. Литература как нельзя хорошо вписывается в эту категорию. Бакуго ведь в ядерную физику планирует, а если не выгорит, в армию, чтоб глаза родакам не мозолить. Ну и куда ему, спрашивается, этот анализ мотивов, двойных смыслов, переживаний. Он в своей то головешке разобраться не может, что говорить про выдуманного типа девятнадцатого века. Поступил как мудак, значит и есть мудак, нечего размазывать сопли на пятистраничные сочинения. Всё просто и без лишнего драматизма. В жизни же никто не будет копаться в ворохе детских травм, чтобы понять зачем и почему ты толкнул прохожего. В лучшем случае скосят хмурый взгляд, в худшем - получишь пару отменных хуков прямиком в выпяченную челюсть и на погоны в солнышко, чтоб мультики смотрел, не отсвечивая. Кацуки крадётся бесшумно, почти на цыпочках, как вор в ночи, как кот к мясу на борщ, как призрак всех отчаявшихся в этой школе. Ему осталось пересечь вереницу пыточных, хорошо, что все двери закрыты, это на руку, а потом подняться на тот самый пятый этаж. Мысленно он почти сочувствует одноклассникам, запертым в душном кабинете наедине с маниакальной фанаткой Достоевского, но разделить их участь сегодня Бакуго не готов. Телефон пиликает в тишине коридора, предательски выдавая местоположение, хотя скрываться в прямом пролёте всё равно, что играть в прятки в чистом поле. Звук уведомления кажется неуместным в пространстве, где слышно только скрип мела о доску и приглушённые голоса учителей. Бакуго ненавидит тишину, она всегда обещает что-то недоброе, плохое предзнаменование. Одиннадцатый Б! Кто из вас такой шутник намазал доску вазелином? После уроков остаётесь и все дружно моете класс! Сил моих на вас нет! Гнусавый крик Аллы Георгиевны сотрясает стены, отскакивает мячиком и бьёт прямо по барабанным перепонкам. Дело дрянь, нужно делать ноги, пока разгневанный кракен не выплыл из своего логова. Хотя “выплыл” для габаритов биологички кажется слишком грациозным словом, тут подойдёт больше выгреб, но об этом подумать можно позже. Кацуки на скорости, сравнимой с быстротой распространения слухов или обнажёнок в маленьком городе, несётся к точке назначения, перепрыгивая по две ступеньки за раз и в оконцовке врезаясь в стену. Он же говорил, недобрый знак - тишина. Разгорячённый солнцем и внеплановым спринтом лоб остаётся прижатым к поверхности. Краска, которую они с Киришимой и размазывали лениво во время июньской отработки, щекочет нос не выветрившимся ацетоновым душком. Бакуго так стоял бы до самого конца урока, пытаясь прочувствовать каждое “а может бог с этим всем?” и “как же заебало, мы что, бесплатная рабочая сила?” в неровностях собственного художественного творения, если бы не тихое покашливание сбоку. Периферийным зрением он видит дрыщавого мальчишку. Отлично. Просто фантастически. Кацуки же социальная бабочка, он мечтал о компании. О компании какой-нибудь еды, водянистого чая и тишины, но никак не прилизанного ботана из параллельного. Искать в картотеке лиц без имён совпадение не пришлось, Бакуго выучил наизусть эту физиономию от прыща на лбу до острого подбородка и прилагающегося к ней ФИО. Тяжело не запомнить рожу, которая дышит тебе в затылок на каждой олимпиаде, а на паре-тройке даже обошла. Говоря совсем откровенно, у них счётчик побед-поражений на равных, но Кацуки скорее икону напротив кровати повесит или согласится на участь продавца в Магните, чем признает колкую правду вслух. Судьба не дала ему выиграть в лотерее характеров, но уж мозгами точно не обделила, так привык думать Кацуки. А тут, получается, что шаткая опора самомнения рушится карточным домиком, если даже в задрипанной МБОУ СОШ есть кто-то способный быть с ним на равных, то о каком уме идёт речь. С глухим стоном прогульщик оседает на уровень кортанов. Кейт Бланшетт и Том Хэнкс снимают лавры лучших актёров драмы, голливуд аплодирует стоя, Станиславский, хватаясь за сердце, кричит: “верю!” – а лоб неприятно саднит от такой дорожки сверху вниз. – Ты всегда королева трагедии или только мне представление устроил? – Чё вякнул? – Кацуки медленно поворачивает голову и смотрит. Пялит во все оба два, налитые выдержанной злобой и раздражением первого сорта, глаза. Извечный соперник, а с этой секунды и враг на всю-всю жизнь, сидит ссутулившись, сжавшись, будто сам не ожидал от себя подобной колкости. Гонора в нём явно больше, чем храбрости. Это открытие. Открытие, которое заставляет челюсть сжиматься до скрипа зубов, а чужой нелепый красный галстук, явно не из раздела школьного устава об образцовом виде ученика, намотаться на кулак, – Если ответ за базар нести не готов, так пасть не раскрывай, ослина тупорылая. – Я не хотел задеть, это просто шутка, сама вырвалась. Прости, – и пытается стать ещё меньше, будто он уже не сжался до размеров пластикового бакугана в собранном состоянии. Что? Нет, правда, какого хуя? Какого хуя его вечный соперник оказался нюней, поджимающей хвост при первых признаках стычки? Какого хуя такой слабак умудряется каждый сентябрь стать его личной голгофой до следующего олимпиадного сезона и назойливой мухой на линейках в рядах особенно отличившихся за прошлую четверть. Какого хуя его школьная вендетта оказалась трусливым задротом? У Кацуки кулаки чешутся, шибко хочется впечатать пару тумаков в эту мину, кислую настолько, что квашеная капуста отдыхает в бабушкином погребе. Разочарование – таблетка под языком, которую хочется выплюнуть в мусорку, пока мать отвернулась. Так и Бакго хочет выплеснуть всё расстройство от несостыковок представления об этом Мидории и реальности. Хочет впечатать в живот, под рёбра, в скулу, хочет, чтобы ботан нашёл в себе стержень отпор дать, но знает: тот не сможет, Мидория примет каждый удар, а после побежит жаловаться. Кацуки ограничивается секундным натяжением этой удавки на шее оппонента и отпускает вместе со слишком громким выдохом через нос. Будь в жизни спецэффекты – из ноздрей огонь повалил бы. – Шутки – не твой конёк, знаешь? Местный стендап плачет по такому невъебическому комику. Снова. Второй раз за день Кацуки сдерживает свою агрессию, он чувствует себя забытой кастрюлей, в которой во всю кипит молоко, наверное, сегодня стоит заглянуть в зал к Санычу. Бакуго любит драки, ввязывается в них первоклассно и выходит почти всегда с гордо поднятой головой. Ему нравится, что в школе на него смотрят, как на дикого зверя, нравится, что заговорить решаются единицы. Бойтесь. Смотрите. Не подходите. Но репутацию свою он сколотил не на избиении котят, а бить Изуку было бы равносильно. В таком бою нет ни азарта, ни бурлящей крови, ни триумфа победы. Бить только того, кто может дать отпор, с остальными либо на словах, либо никак - один из главных принципов в манускрипте ровного парня Бакуго. Кацуки возвращается в свой угол забетонированной площадки два на два, так и не ставшей рингом, плюхается на грязный пол, даже не подложив рюкзак под задницу. Плечи напряжены, ноги, сложенные по-турецки, готовы поднять владельца за долю секунды, а руки, скрещенные на груди, будто ждут своего часа, чтобы приземлиться в чью-то болевую точку. Бакуго весь как высоковольтная линия электропередачи: тронь хоть пальцем - шандарахнет мама не горюй. Как там говорил делать психолог после ежегодного вшивого мониторинга самочувствия? Сжать кулак, задержать дыхание, разжать, выдохнуть. Кацуки громко тянет воздух через нос, сжимает пальцы, той руки, что закрыта массивным для среднестатистического десятиклассника предплечьем, отсчитывает пять секунд и разжимает вместе с выпуском набранного воздуха. Чётко, методично, как заведённый, повторяет простую последовательность действий. Яростное сердце постепенно успокаивается, температура тела снижается на несколько градусов. Мышцы сбрасывают металлический панцирь нефильтрованной ярости, в сознание возвращается ясность. Нужно будет на следующий день учителя подарить Алёне Петровне конфеты и розу за то, что хоть одну дельную вещь за всё время посоветовала. Бакуго вспоминает, что виной этому столкновению и позорному побегу стали уведомления. Смещение фокуса внимания же должно лишь подкрепить спокойствие? Он вытягивает полуразряженную мобилу, на экране несколько уведомлений из конфы в тг с теми, кто смог выгрызть себе кусочек уважения и, куда важнее, доверия Кацуки. Киришима: бро, тебя где носит? Киришима: полоумная тест решила устроить Денки: возможно, просто возможно, бакубро, тебе пизда Мина: не кипишуйте! бласти всегда выходил сухим из воды! Остывай после горячего признания, красавчик ;) Джиро: Мина, после таких слов ты удивляешься тому, что девятые думают, что вы мутите? Денки: Баку, если нужна будет мужская рука помощи, зови, ахахаа Киришима: это почти не по мужски Диалог настолько несуразно идиотский, что Кацуки ограничивается коротким «балбесы», а после скидывает трубу в карман до лучших времён. Он лениво мажет взглядом в сторону и наконец действительно видит Мидорию. Он - сплошной комок тревоги, прижимающий к груди портфель с ебучим красным крестиком как самую надёжную защиту. Интересно, Изуку тот самый коммунист женоненавистник с первой парты, которого настиг групповой буллинг, и именно поэтому он шкерится от всех? Кацуки усмехается под нос подобной мысли, но тут же отбрасывает её: из того, что Бакуго видел в коридорах, Мидория всегда в компании, к нему тянутся, его обожают, а в задницу как будто вкручена лампочка. Поэтому саркастичные шутки и пугливость кажутся Кацуки чем-то инородным, кусочками из другого пазла, всунутыми в готовую картинку, просто чтобы закрыть пробелы. Бакуго много раз представлял себе их столкновение, представлял, как объявит открытую войну умов, бросит перчатку и зарядит револьвер верными ответами на самые конченые задачки по математике и физике. И ни одна из фантазий не заканчивалась вот так жалко. Кацуки даже пару раз пытался до ужаса клишированно создать ситуации, где им придётся заговорить: тут пошёл за Изуку в туалет, там забрал последнюю сосиску в тесте, на которую Мидория так пристально смотрел (а Кацуки даже не любит их), на награждении отличников как бы невзначай толкнул локтём. И бестолку! Каждая попытка оборачивалась тем, что Мидория увиливал, извинялся, игнорировал. Искусная игра в кошки-мышки. Может, смелость этого парня кончается на экспериментах с волосами? Нет, ну правда, выкрасить патлы в зелёный не каждый найдёт в себе мужество, особенно, если учитывать, что толерантности в их заводской провинции меньше, чем чистого воздуха. Киришима предлагал как-то уже просто втупую подойти. Как всё просто у этого Эйджиро, невероятно! Болван совершенно не учёл тот факт, что окружающие сочтут этот поступок странным и глупым, а Бакуго на хую вертел чужое мнение ровно до того момента, пока оно находится в плоскости, которую он считает крутой. Фриковость явно не входит в эту зону. Зато чудаковатость - про Мидорию, он весь какой-то неказисто странный. Пиджак отглажен, воротник рубашки накрахмален, брюки сомнительного фасона ни то укорачивают ноги, ни то превращают их из двух спичек в одну, сломанную на пополам. Этот галстук красный, хоть и в цвет убитым конверсам с китайского рынка, но совершенно не к месту удавом стягивает шею, наушники проводные (он сто процентов на повторе крутит ванильное дерьмо в духе аскрина) и это что, прокол? Лучше бы Кацуки не видел. Во-первых, от того, как плохо он заживает, Бакуго испытывает фантомную боль в собственных мочках, во-вторых, это по-пидорски как-то носить в ушах гвоздики. Да и фамилия у Изуку под стать, такая же мелодично пидорская, по нотам пропеть можно: Ми-до-ри-я. Может он сам из этих? Если так, то не надо было сдерживать себя, надо было всю дурь выбить из него на злосчастной лестничной клетке, чтобы вышел нормальным пацаном. Взгляд Кацуки опять возвращается к поблёскивающему гвоздику. Почему-то вырвать его не хочется - хочется литр перекиси вылить, чтобы придурок понял, как важно ухаживать за любой раной на теле. Он, наверное, из тех типов, что последнее увечье получали лет в десять, навернувшись с велика, фарфоровый мальчишка одним словом. Пока Кацуки дрейфует в потоке бессвязных мыслей, Мидория потихоньку расслабляется, отлепляет угловатые плечи от ушей, ищет что-то в недрах того самого рюкзака. Может, у него он вместо шляпы фокусника. Бам! И он вытянет кролика. Бум! Какую-нибудь крутую игрушечную машинку. Вжух! И рука с корявыми толстыми пальцами милостливо протягивает шоколадный батончик. Нет, стоп, это даже не выдумка, Мидория действительно протягивает Бакуго «Пикник». Кацуки вскидывает брови в невысказанном вопросе, немом ахуе и тихом восхищении. Тотальной переобувки перед лицом хоть какой-то еды, когда ты готов сожрать весь город и запить его рекой, избежать невозможно. – У тебя живот урчал от голода, – кончики ушей у Бакуго теплеют в один миг, он ведь знает, что его живот не просто урчит, он издаёт зверские звуки ЗИЛа времён Брежнева, – а ещё подумал, что сладкое это достойная благодарность за неслучившееся избиение. – Не бери на себя много, таких как ты пиздить себе дороже, – фыркает Кацуки, но батончик берёт. Вскрывает одним движением и уминает за два укуса, – Спасибо, – не до конца прожевав вафлю в шоколаде бурчит. – Так я тебя задобрил? – Только если на сегодня. – Ну и славно. Урок почти закончился, так что мне пора. Пока, Бакуго, – Изуку поднимается со ступеньки, ничуть не нагревшейся за сорок пять минут, отряхивает брюки и спускается вниз, но, вспомнив что-то, разворачивается на пятках, – Кстати, если тебе так хочется поговорить со мной, то не обязательно подстраивать глупые ситуации или кидаться! И убегает, оставляя Кацуки наедине с вымазанной подтаявшим шоколадом обёрткой в руке. Что. Это. Сейчас. Было? Неудивительно, что ботан знает фамилию Кацуки, наверняка тот также отслеживает рейтинги во всех олимпиадах, но что это за переключение? Где тот трус, поджавший хвост? У него раздвоение личности или биполярка? Почему он указывает Бакуго как жить? Как он вообще заметил, что Кацуки подстраивал ситуации для потенциального взаимодействия? И почему пример для подражания всея 55-ой школы проёбывал уроки? Вопросов много, ответа ни единого. Вереница длинная, но невесомая в своей сути, улетает с пронзительным звонком, как тополиный пух с порывом ветра. Может быть когда-нибудь Кацуки спросит у своего соперника-врага-спасителя об всём, но, вероятно, произойдёт это не скоро.