Как ты там, мой далёкий принц?

Осенний ветер шелестел пожелтевшими страницами старого дневника, найденного на чердаке заброшенной усадьбы в Кардии - маленькой стране, затерянной где-то между сном и явью. История, что сложилась из этих разрозненных записей, началась задолго до того, как чернила легли на бумагу. Она началась с мелодии, которую пел сам ветер...

Как ты там?

В сердце моём рана.

Дымом пепел залечу.

По ночам, по ночам...

Знаешь, я скучаю...

***

Кардия, 1842 год от Последнего Затмения. Эпоха, которую историки позже назовут Стеклянным Веком - за хрупкость мира и прозрачность лжи, на которой он держался. Поезд, пыхтя и отплёвываясь клубами серого пара, вползал в столичный вокзал сквозь густую пелену осеннего тумана. Туман здесь был особенным. Он пах не просто сыростью, а угольной пылью, перепрелыми листьями и терпкими духами дам, встречающих важных господ. В этом тумане терялись очертания высоких шпилей Адмиралтейства, и газовые фонари казались размытыми, дрожащими звёздами. *** Антон Шастун стоял у окна вагона первого класса, прижавшись лбом к холодному стеклу. Его отражение - высокий молодой человек двадцати двух лет с пепельно-русыми волосами, убранными в небрежный хвост, и серыми, как грозовое небо, глазами - казалось незнакомым. Пять лет. Пять долгих лет в Авалонском Университете, вдали от дома, от матери, от... него. Антон машинально коснулся груди, где под сюртуком, на тонкой серебряной цепочке, висел крошечный кулон. Засушенный цветок вереска. Подарок, сделанный на прощание тем, чьё имя он боялся произносить даже мысленно. — Молодой господин, — раздался за спиной почтительный голос камердинера, Максима Загайского, невысокого, суетливого человека с вечно встревоженными глазами, — извольте спускаться. Его Высочество герцог Матвиенко прислал экипаж. И велел передать, что ждёт вас к ужину. Без опозданий. — Антон вздрогнул, оторвавшись от созерцания тумана. Герцог Матвиенко. Сергей. Его дядя и, по совместительству, одна из ключевых фигур в сложной политической игре Кардии. Глава Тайной Канцелярии, чьё имя произносили шёпотом в самых роскошных гостиных. Человек, заменивший Антону отца, но так и не сумевший заменить тепло. — Передай, что я буду, Максим, — тихо ответил Антон, поправляя перчатки. — Скажи... я очень рад его приглашению. — Парень понимающе кивнул и исчез, оставив Антона одного. Но одиночество было недолгим. Едва он ступил на перрон, как его буквально атаковали. — Шастун! Антон! Ты ли это, чёрт тебя дери?! — Голос, громкий, жизнерадостный и совершенно неуместный в этом чопорном тумане, принадлежал Дмитрию Позову. Дима, его лучший друг детства, почти не изменился: тот же округлый, добродушный силуэт, те же очки в тонкой золотой оправе, съехавшие на нос, и та же широченная улыбка, способная растопить лёд на вершине Пика Забвения. Он, не стесняясь, растолкал пассажиров и заключил Антона в крепкие медвежьи объятия. — Дима... Дима, задушишь же! — прохрипел Антон, но в его голосе не было ни капли раздражения. Только тепло. — Пять лет! Пять! — не унимался Позов, хлопая его по плечам. — Ты стал выше, шире в плечах... и, кажется, ещё более молчаливым! Где твой саквояж? Нас ждёт карета. Сергей, — при упоминании имени герцога голос Димы чуть дрогнул, став на тон тише и интимнее, — просил доставить тебя в целости и сохранности. Иначе мне грозит ссылка в Северные Провинции. — Всё такой же тиран? — улыбнулся Антон, идя рядом с другом. — Хуже, — рассмеялся Позов, но в его смехе слышалась тайная, только им двоим с герцогом понятная нежность. — Он теперь глава Тайной Канцелярии. Тиран - это его официальная должность. Пойдём, расскажешь мне всё. Всё-всё. Как там, в Авалоне? Какие девушки? Или... юноши? — Антон на мгновение сбился с шага, и сердце его пропустило удар. Он знал, что Дима не имеет в виду ничего конкретного, это просто его обычная манера - подшучивать. Но имя, которое тут же всплыло в памяти, обожгло сильнее, чем раскалённое железо. Арсений. Арсений Попов. Интересно, где он сейчас? Чем занимается? Помнит ли его? Столица встретила его суетой и холодным, колючим дождём. По булыжным мостовым грохотали экипажи, разносчики газет выкрикивали последние новости: — Мятеж в Западной Окраине! Герцог Матвиенко посылает войска! — Скандал в Благородном Собрании! Графиня Суркова обвинена в шпионаже! — Антон смотрел на город, который когда-то был его домом, и чувствовал себя чужим. Всё здесь было пропитано страхом и ложью, всё подчинялось невидимой Иерархии, где на самом верху стояли такие, как его дядя, а в самом низу - те, кто осмеливался думать иначе. — Не читай ты эту ерунду, — поморщился Дима, заметив его взгляд на одном газетном абзаце. — Официоз. Сергей говорит, правда всегда где-то посередине. Или... нигде. Поехали скорее, а то совсем замёрзнешь. — Экипаж, обитый чёрным бархатом и украшенный гербом Матвиенко: серебряным волком, пронзённым стрелой, мягко тронулся с места. Антон откинулся на сиденье, глядя, как за мокрым стеклом проплывают знакомые и одновременно чужие улицы. Он знал, что сегодняшний ужин - это не просто семейная встреча. Это аудиенция. Сергей Матвиенко ничего не делает просто так. У каждого его слова, каждого жеста есть некая цель. И он догадывался, какой будет эта цель сегодня. Особняк герцога Матвиенко возвышался на холме в центре столицы, мрачный и величественный, как усыпальница древнего короля. Готические шпили вонзались в низкое, свинцовое небо, а узкие окна-бойницы, казалось, не пропускали свет, а поглощали его. Внутри было не теплее. Гулкое эхо шагов разносилось по коридорам, облицованным чёрным мрамором. Стены украшали гобелены со сценами охоты, где борзые гончие рвали оленей, всадники пронзали копьями вепрей. Аллегория власти, грубая и прямая, как и всё, что делал Сергей. *** Ужин как и предполагалось, проходил в малой столовой, где за длинным столом из красного дерева собрались те, кто составлял ближний круг герцога. Сам Сергей Матвиенко сидел во главе стола. Ему было чуть за сорок. Высокий, подтянутый, с резкими, словно вырубленными из камня, чертами лица и холодными голубыми глазами, он источал ауру неоспоримой силы. Рядом с ним, чуть по правую руку, сидел Дмитрий Позов, который в официальной обстановке держался строго, но позволял себе украдкой касаться руки герцога, когда тот тянулся за бокалом с вином. Помимо них, в столовой находились ещё несколько человек. Олеся Иванченко, секретарь герцога - женщина с острым, как бритва, умом и усталыми глазами, видевшими слишком много секретов. Она курила тонкую папиросу, стряхивая пепел в серебряную пепельницу, и её взгляд, оценивающий и немного циничный, на мгновение задержался на Антоне. — А, блудный племянник, — произнёс герцог, не вставая. Голос его был подобен звуку, с которым меч покидает ножны. — Присаживайся. Выглядишь... по-авалонски. Бледный, задумчивый. Надеюсь, эти профессора-вольнодумцы не выбили из тебя остатки разума. — Я тоже рад видеть тебя, дядя, — Антон поклонился и занял место напротив Олеси. — И благодарю за приглашение. — Оставь этикет для балов, — отмахнулся Матвиенко, беря в руки бокал с красным вином. — Здесь все свои. Почти. Ты знаком с моим секретарём, Олесей Иванченко? А это... — он сделал небрежный жест в сторону стула, который до этого оставался в тени, — ...Эдуард Выграновский. Мой личный врач. И, по совместительству, очень ценный советник. — Антон повернул голову и встретился взглядом с человеком, о котором так много слышал в письмах Димы, но которого никогда не видел. Эдуард Выграновский. Он был чуть старше Антона. Примерно лет тридцати, с бледным, почти болезненным лицом, на котором контрастно выделялись тёмные, глубоко посаженные глаза и тонкая линия губ, изогнутых в вежливой полуулыбке. Он был одет в строгий чёрный сюртук, а длинные, музыкальные пальцы нервно поглаживали ножку бокала. Этот человек излучал опасность. Не физическую, нет. Опасность, исходящую от Эдуарда, можно было сравнить с ядом. Медленным, незаметным, обволакивающим. Он был словно ожившая иллюстрация к мрачному роману. — Рад знакомству, Антон, — произнёс Эдуард. Его голос был низким, с лёгкой хрипотцой, и он растягивал слова, будто смакуя их. — Много слышал о ваших успехах в химии и философии. Говорят, вы подаёте большие надежды. — Надежды часто разбиваются о берега реальности, — уклончиво ответил Антон, чувствуя, как под этим пристальным взглядом у него начинает покалывать кончики пальцев. — Философ, — хмыкнул герцог. — Это хорошо. Но сейчас Кардии нужны не философы, а солдаты. Верные и надёжные. Антон, я позвал тебя не просто так. Завтра в Большом Императорском Дворце состоится Осенний Бал-Маскарад. Первый бал сезона. Ты будешь на нём присутствовать. — Но дядя... — начал было Антон. — Это не просьба, — жёстко оборвал его Матвиенко. В столовой повисла звенящая тишина. — Твоя мать, моя сестра, слишком долго потакала твоим капризам. Ты - Шастун. Твоя кровь, одна из самых древнейших в Кардии! И ты займёшь подобающее тебе место. Хватит прятаться за книгами и пробирками. — Он сделал жадный глоток красного вина, внимательно глядя на племянника. — Более того, на этом балу тебе будет представлена твоя будущая невеста. Оксана Суркова. Её отец, граф Сурков, - моя опора в Западной Окраине, где, как ты мог уже слышать, зреет недовольство. Этот брак укрепит союз. Это вопрос государственной важности. — Антон почувствовал, как пол медленно уходит у него из-под ног. Суркова. Он смутно помнил её. Эту худенькую, восторженную девочку с огромными голубыми глазами, дочь человека, чьё имя сейчас полощут все газеты страны. — Я не люблю её, — тихо, но твёрдо произнёс Антон, глядя прямо в холодные глаза дяди. — И она не любит меня. Какой в этом смысл? Если свадьба не по любви?! — Любовь? — герцог усмехнулся, и в этой усмешке было больше холода, чем в ледниках Северных Провинций. — Любовь это глупая сказка для простолюдинов. То, что у тебя в штанах, и то, что у неё под юбкой, - это инструменты для продолжения рода. Не более. Наш мир стоит не на любви, Антон. Он стоит на Иерархии. На силе. На крови в конце концов! — Сергей, — тихо, почти умоляюще произнёс Дима, касаясь его руки, — возможно, не стоит так резко... Антон только вернулся... — Дмитрий, — голос герцога стал опаснее шёпота, — ты забываешься. — Позов резко отдёрнул руку, как от удара, и виновато опустил глаза вниз. Вся его жизнерадостность испарилась, сменившись знакомой Антону покорной печалью. Он знал, что Дима любит Сергея. Любит болезненно, жертвенно, преданно. Но в этой Иерархии, которую так рьяно защищал герцог, для их любви не было официального места. Дима был тенью, тайным советником, ночным утешением. Но не равным. Никогда - равным. — Я не женюсь на ней, — повторил Антон, чувствуя, как в груди закипает гнев, который он годами учился подавлять в Авалоне. — Я не вещь, которую можно выгодно продать. И Оксана - не племенная кобыла. — В этот момент вмешался Эдуард. Его голос, тихий и вкрадчивый, разрезал напряжение, как скальпель самый дорогой шёлк мира. — Герцог, позвольте заметить, — произнёс он, глядя не на Матвиенко, а на Антона. Его тёмные глаза блестели в свете свечей. — Возможно, давление - не лучший метод. Молодому господину Шастуну нужно время, чтобы осознать... выгоды этого союза. Бал это отличная возможность. Пусть он увидит Оксану, пообщается с ней. Не как с невестой, а просто как с девушкой. Иногда то, что мы отрицаем, оказывается тем, что нам нужно. — Антон перевёл взгляд на Эдуарда. В его словах был скрытый подтекст, который Антон не мог разгадать до конца. Это было сказано не в помощь герцогу. Скорее, это был намёк на что-то другое, понятное только им двоим. — Хорошо, — неожиданно легко согласился Матвиенко, откидываясь на спинку стула. — Доктор прав. Я не тиран. Бал. Танец. Разговор. А там посмотрим. Олеся, проследите, чтобы Антону приготовили костюм для маскарада. Что-нибудь... подобающее. Серебряное, под цвет его глаз. И маску. Точнее, полумаску. Пусть все видят, что Шастун вернулся в свет. — Олеся кивнула, записывая что-то в маленький блокнот. Дальше ужин продолжился в гнетущей тишине, нарушаемой лишь стуком столовых приборов. Антон почти не ел. Он чувствовал себя зверем, загнанным в клетку. Золотую, роскошную, но всё равно клетку. Он думал об Оксане, о том, как несправедливо с ней поступают. А ещё он думал о том, что завтра, на балу, среди сотен масок, он будет отчаянно искать только одну. Маску с глазами цвета летнего неба. *** Большой Императорский Дворец сиял, словно гигантский фонарь, парящий в осенней ночи. Тысячи свечей отражались в зеркальных колоннах, преломлялись в хрустальных подвесках люстр и дробились на тысячи искр в бриллиантовых колье дам. Воздух был густым от смеси запахов. Горячего воска, духов с нотками жасмина и мускуса, шампанского и едва уловимого аромата страха и возбуждения, который всегда витает там, где собирается высший свет. Антон стоял у одной из колонн в Главной Бальной Зале, чувствуя себя неуклюжим актёром, забывшим слова роли. Серебряный камзол стеснял движения, полумаска, расшитая горным хрусталём, давила на переносицу. Он ненавидел балы. Ненавидел эту показную роскошь, за которой скрывались гниль и порок. Он смотрел на кружащиеся в вальсе пары и видел не людей, а марионеток, служивших своим, таким же кукловодам, как и его дядя. — Прекрасный вечер, не правда ли? — раздался рядом знакомый голос с лёгкой хрипотцой. Эдуард Выграновский. Сегодня он был в костюме Чёрного Дрозда: в строгом чёрном фраке и маске с длинным, чуть загнутым клювом. В руке он держал бокал с янтарной жидкостью, которая явно была не шампанским. — Я бы предпочёл провести его в библиотеке, — сухо ответил Антон. — Библиотека - это тоже своего рода маскарад, — усмехнулся Эдуард, делая глоток. — Слова прячутся за другими словами, смыслы - за метафорами. Вот, например, вы. Вы прячетесь за маской циника и философа. Но я вижу... — он чуть наклонился, и его дыхание, пахнущее виски и мятой, обожгло ухо Антона, — я вижу мальчика, который до сих пор носит на груди засушенный вереск. — Антон вздрогнул и инстинктивно схватился за сюртук. — Откуда вы... — Я врач, — Эдуард отстранился, и в его глазах заплясали бесенята. — Моя работа это замечать то, что другие предпочитают не видеть. И я заметил цепочку. Вереск, он же символ одиночества и тайной любви. Забавный выбор для украшения. Кто она? Или... может он, м? — Это не ваше дело, доктор Выграновский, — холодно ответил Антон, но сердце его бешено заколотилось где-то в районе горла. Этот человек пугал и притягивал одновременно. — Ах, юношеская влюблённость, — Эдуард мечтательно вздохнул. — Это прекрасно. И очень... больно. Особенно когда объект любви находится так близко и одновременно так далеко. — Он кивнул куда-то в центр залы. Антон проследил за его взглядом. И мир вокруг, в один миг перестал существовать. В вихре вальса, словно видение из сна, кружился Арсений Попов. Он почти не изменился. Только стал ещё красивее, ещё тоньше и острее. Его светлые, пшеничные волосы были уложены по последней моде, а тёмно-синий камзол выгодно подчёркивал бледность его аристократической кожи. Полумаска в виде серебряной паутины скрывала верхнюю половину лица, но эти глаза... глаза цвета безоблачного летнего неба, в которых всегда плескалась грусть и какая-то вселенская усталость, невозможно было скрыть никакой маской. Он танцевал с высокой, статной женщиной в алом. Сомнений не было. Это была Виктория Складчикова. Известная сплетница и подруга Оксаны Сурковой. Ноги Антона стали ватными. Он не видел Арсения пять лет. Пять долгих лет он жил воспоминаниями о том лете в загородном поместье Поповых, о ночных разговорах на сеновале, о первом, неловком и сладком поцелуе. Они тогда были мальчишками. Они поклялись друг другу в вечной дружбе. А потом отец Арсения, генерал Попов, человек стальной воли и непреклонных принципов, узнал об их «неестественной» привязанности. Антона спешно отправили в Авалон. Арсения заперли в военной академии. Вся их переписка перехватывалась. И вот он здесь. Танцует, улыбается, живёт. Живёт без него. — Я слышал, генерал Попов готовит для сына партию, — как ни в чём не бывало, продолжал Эдуард, наслаждаясь эффектом своих слов. — Сын герцога Матвиенко получает Западную Окраину, а сын генерала Попова получает в жёны... угадайте кого? — Антон резко повернулся к нему. — Вы лжёте. — Зачем мне лгать? — Эдуард поднял бокал, словно произносил тост. — За вашу будущую невесту, Оксану Суркову. Кровь, иерархия, политика. Всё так скучно и предсказуемо. И только представьте, какая драма: вы женитесь на одной, он - на другой. И вы будете видеться на семейных ужинах, пить чай и делать вид, что ничего между вами не было. — Эдуард допил виски и поставил бокал на поднос проходящего лакея. — Герцог Матвиенко плетёт свою паутину! Ему нужны и Сурковы, и Поповы. А вы, юные романтики, всего лишь винтики. Или... бабочки в банке. — Он ушёл, оставив Антона наедине с его болью и гневом. Вальс закончился. Арсений, поклонившись своей даме, отошёл к одной из боковых галерей. Антон, не помня себя, двинулся за ним следом. Он должен был услышать это от него. Должен был увидеть его глаза. Арсений стоял у высокого окна, выходящего в сад. Стекло запотело от его дыхания. Он снял маску и нервно мял её в руках. Его лицо было прекрасным и печальным, как лик святого на старой иконе. Антон подошёл так тихо, что Арсений вздрогнул, услышав его голос. — Ну, как ты там, Арсений? — Попов замер. Его спина напряглась, пальцы сильнее сжали маску. Он медленно обернулся. В его глазах промелькнула целая гамма чувств: удивление, радость, страх, боль и, наконец, хорошо знакомая Антону отстранённая холодность. Защитная маска, которую он научился носить за эти годы. — Антон, — произнёс он тихо, и голос его дрогнул. — Ты вернулся. — Вернулся, — Антон сделал шаг вперёд. — Как ты там? В сердце моём рана. Дымом пепел залечу. По ночам... по ночам, знаешь, я скучаю. Помнишь эту песню? Её пели крестьяне в нашем поместье. — Помню, — прошептал Арсений, отводя взгляд. — Уходи, Антон. Тебе не стоит со мной говорить. Это опасно. — Плевать мне на опасность! — внезапно вспылил Антон, схватив его за плечи. — Пять лет, Арсений! Пять лет ни строчки! Я думал, ты мёртв! Я думал, ты забыл меня! А ты... ты женишься на Оксане? Или Виктории? — Арсений горько усмехнулся, не пытаясь вырваться. Его плечи под пальцами Антона были тонкими и беззащитными. — А ты разве не на одной из них тоже? — спросил он. — Или мой отец и твой дядя уже придумали для нас что-то новое? Мы же пешки, Антон. Мы никто. Наша дружба... наша любовь... это всё было в другой жизни. В детстве. Сейчас мы - солдаты Иерархии. Мы должны подчиняться, плодиться и умирать за интересы Серебряного Волка. — Я не буду, — яростно прошептал Антон, притягивая его ближе. — Я не отдам тебя! — А у тебя не спросят! — Арсений наконец поднял на него полные слёз глаза. — Посмотри на Диму! Он любит твоего дядю так, как никто и никогда не полюбит. Он отдал ему свою жизнь, душу, всё! А кто он для всех? Просто секретарь, которого можно выгнать или заменить. Да если бы не его ум и связи, Матвиенко давно бы женился на какой-нибудь герцогине, а Диму сослал куда подальше. И то, что они вместе - это чудо, которое держится на страхе и крови. Ты хочешь такой же судьбы для меня? Или для себя?! — Антон молчал. Он смотрел на Арсения и чувствовал, как внутри всё рушится. Его идеалистические мечты разбивались о суровую реальность Кардии. — Прощай, Антон, — тихо сказал Арсений, мягко высвобождаясь из его объятий. — Будь счастлив с Оксаной. Она хорошая. Я знаю. Ей тоже страшно. Не делай ей больно. — Он надел маску и, не оглядываясь, пошёл прочь, обратно в сияющую, лживую залу. Антон остался один. В сердце его действительно была рана. Кровоточащая, глубокая. И он понял, что залечить её дымом и пеплом не получится. Он не заметил, как за ним из тени соседней колонны наблюдали внимательные, тёмные глаза Эдуарда Выграновского. Доктор достал из кармана маленький блокнот и тонкий карандаш. «Объект А: эмоционален, импульсивен, глубоко привязан к объекту Б. Объект Б: запуган, но чувства сохранились. Рекомендация: использовать эмоциональную связь как рычаг давления. Сеанс релаксации для объекта А - завтра в полночь». Он спрятал блокнот и улыбнулся своей тонкой, ядовитой улыбкой. Игра началась. *** Антон не спал всю ночь. Он метался по гостевой спальне в особняке герцога, словно раненый зверь. Бешенство, обида, отчаяние душили его. Слова Арсения жгли изнутри. «Мы же - пешки». «Не делай ей больно». Как он мог быть таким спокойным? Как он мог смириться? Неужели та любовь, что вспыхнула между ними в шестнадцать лет, была лишь детской блажью? Он снова и снова прокручивал в голове их разговор. «А ты разве не на ней?» - спросил Арсений. Значит, Эдуард сказал правду. Генерал Попов действительно сватает сына к Оксане. Антон представил эту картину: Арсений в свадебном сюртуке, бледный и торжественный, надевает кольцо на палец девушки, которую они оба не любят. Девушки, которая станет инструментом в руках их отцов. Он вспомнил Оксану. Тихая, скромная, вечно с книгой в руках. Она не заслуживала этого. Никто из них не заслуживал. На рассвете он не выдержал. Накинув сюртук прямо на ночную рубашку, он спустился в медицинский кабинет Эдуарда. Выграновский сам предложил ему «сеанс релаксации» вчера, когда они столкнулись в коридоре после бала. Сказал, что у него есть прекрасные успокоительные настойки, и что герцог приказал ему заботиться о здоровье племянника. Кабинет доктора находился в цокольном этаже особняка. Довольно странное место для личного врача такой важной персоны. Здесь было темно, пахло сухими травами и медицинским спиртом. Вдоль стен стояли шкафы с книгами и склянками. Эдуард сидел за массивным дубовым столом и что-то сосредоточенно писал. Он был без сюртука, в одной рубашке с закатанными рукавами, и на его левом предплечье Антон заметил уродливые, побелевшие шрамы. Ровные, параллельные линии. — Тэкс-тэкс-тэкс... — задумчиво произнёс Эдуард, откладывая перо. — Бессонница, господин Шастун? Или желание поговорить? Проходите, присаживайтесь. — Он указал на кушетку, обтянутую потёртой кожей. Антон не двигался. — Откуда вы знаете про вереск? — спросил он в лоб. — И про Арсения? — Эдуард вздохнул и откинулся на спинку стула. — Я же говорил. Я врач. И я служу герцогу. Моя задача - знать всё, что может угрожать его интересам. А неразделённая любовь племянника к сыну его политического оппонента - это, знаете ли, угроза. — Генерал Попов - оппонент? — нахмурился Антон. — Я думал, они в одной лодке. — В одной лодке плывут только дураки и утопленники, — усмехнулся Выграновский. — Матвиенко и Попов-старший, играют в шахматы. Партия сложная. Сурковы и их влияние на западные рудники - это ферзь. Вы с Арсением - пешки, которыми они жертвуют, чтобы выманить друг друга. Ваша свадьба с Оксаной - ход Матвиенко. Свадьба Арсения - ход Попова-старшего. Кто выиграет, пока не ясно. — Он встал и подошёл к шкафчику с лекарствами, и начал смешивать в маленьком пузырьке какие-то капли. — Зачем вы мне это рассказываете? — глухо спросил Антон. — Потому что я ненавижу шахматы, — просто ответил Эдуард, не оборачиваясь. — Я предпочитаю более... хаотичные игры. И, возможно, вы заинтересуете меня. Вы, Антон Шастун, не просто пешка. Вы - джокер. Дикая карта. Если вы откажетесь играть по их правилам, игра рухнет. — Вы предлагаете мне бунт? — усмехнулся Антон. — Я предлагаю вам выбор, — Эдуард повернулся и протянул ему пузырёк. — Выпейте. Это снимет тревогу и поможет уснуть. А завтра... завтра мы поедем с визитом к Арсению Попову. — Что?! — Тсс, — доктор приложил палец к губам. — Герцог приказал мне обеспечить ваше «вхождение в общество». Это включает и визиты вежливости к старым друзьям. Официально. А неофициально... я знаю особняк Поповых как свои пять пальцев. И знаю, что генерал уехал на три дня в Восточный Гарнизон. Дома только младший брат Арсения, пара слуг и он сам. — Антон с сомнением смотрел на пузырёк. — Засыпайте, Шастун, — тихо произнёс Эдуард, и его голос обволакивал, как тёплый, тёмный бархат. — Завтра будет тяжёлый день. И помните: самые прочные оковы - те, что мы носим в своей голове. — Антон послушно выпил настойку. Сознание заволокло туманом. Последнее, что он помнил - сильные руки Эдуарда, поддерживающие его, и тихий голос, напевающий ту самую мелодию... «Как ты там? В сердце моём рана...» *** Особняк Поповых был полной противоположностью жилищу Матвиенко. Если дом герцога давил своей мрачной, готической монументальностью, то дом генерала поражал холодной, военной строгостью. Никаких излишеств. Прямые линии, белые стены, минимум мебели. Каждый предмет здесь знал своё место и своё предназначение. Даже воздух, казалось, был выморожен дисциплиной. Дворецкий провёл Антона и Эдуарда в Голубую Гостиную. Антон ожидал увидеть Арсения, но к ним вышла Оксана. Она была одета в простое серое платье, которое делало её похожей на воспитанницу пансиона, а не на богатую невесту. Её глаза, красные и опухшие, говорили о недавних слезах. — Антон? — она казалась удивлённой. — Доктор Выграновский? Какими судьбами? — Добрый день, Оксана, — вежливо поклонился Антон. — Я... мы приехали навестить Арсения. По старой дружбе. — Арсения, — горько повторила она. — Его нет. Он уехал кататься верхом. У него новая лошадь. Отец считает, что прогулки помогают «проветрить голову от дурных мыслей». А после, я его не видела. — Оксана, — Эдуард подошёл ближе и взял её за руку, глядя в глаза. — У вас жар. И, судя по вашему виду, вы не спали. Вам нужно принять лекарство. Я осмотрю вас, как врач. — Это был не вопрос, а утверждение. В его голосе звучала та же гипнотическая властность, что и прошлой ночью. — Да, наверное, — прошептала Оксана, и её плечи поникли. — Пойдёмте. Антон, располагайтесь. — Эдуард увёл девушку в другую комнату, бросив на Антона быстрый, многозначительный взгляд. который означал: «Ищи его сам». Антон не стал ждать. Он знал этот дом. Когда-то, в детстве, он знал здесь каждый уголок. Он вышел из гостиной и, движимый безошибочным чутьём, направился в восточное крыло. Туда, где находилась музыкальная комната. Она была заброшена: мать Арсения умерла пять лет назад, и никто с тех пор не прикасался к старому роялю. Дверь была приоткрыта. Изнутри доносилась тихая, надрывная мелодия, которую выстукивали по клавишам одним пальцем. Арсений сидел за роялем, спиной к двери. Он был в костюме для верховой езды: высокие сапоги, обтягивающие бриджи, белая рубашка. Его пшеничные волосы были растрёпаны ветром. Он играл. Играл не музыку. Он играл боль. Это была та самая песня. «Как ты там». Антон тихо прикрыл за собой дверь и замер, слушая. Он не мог пошевелиться. Мелодия проникала под кожу, раздирая старые раны. Когда прозвучал последний, минорный аккорд, Арсений опустил голову на скрещенные руки, и его плечи затряслись от беззвучных рыданий. — Арсений... — хрипло позвал Антон. — Тот резко обернулся. В его глазах был ужас, смешанный с яростью. — Ты! Зачем ты пришёл?! — он вскочил, опрокинув банкетку. — Я же просил! Уезжай, Антон! Немедленно! — Нет, — твёрдо сказал Антон, делая шаг вперёд. — Я не уеду. Пока ты не скажешь мне правду. Ты любишь меня? — Какая разница?! — почти выкрикнул Арсений, и его голос эхом разнёсся по пустой комнате. — Какая, к чёрту, разница?! Ты слышал меня на балу! Мы пешки! Ты уехал! Ты бросил меня здесь одного! Пять лет! Пять лет я писал тебе письма, которые рвал и сжигал! Я задыхался в этой проклятой академии, где меня муштровали, чтобы сделать «настоящим мужчиной»! Знаешь, что они делали со мной, когда узнали про нас?! — Он резким движением рванул ворот рубашки, и пуговицы с треском разлетелись по полу. Антон замер. Грудь Арсения, его плечи и живот - всё было покрыто сетью тонких, побелевших шрамов. Точно таких же, какие он видел на руках Эдуарда. Только их было больше. — Это... для профилактики, — с горькой, надрывной усмешкой произнёс Арсений, глядя на ошарашенного Антона. — Мой отец - военный врач. Он знает, как "лечить" подобные отклонения. Каждую неделю. По два надреза. Чтобы я помнил, кто я и каким должен быть. Чтобы "дурь" из головы выходила вместе с кровью. — Антон резко почувствовал, как его затапливает волна удушающей, чёрной ненависти. Ненависти к генералу Попову-старшему, к его дяде, ко всей этой чудовищной Иерархии, которая калечила души и тела, прикрываясь долгом и честью. Он медленно подошёл к Арсению. Тот стоял, опустив руки, не пытаясь больше закрываться. Его грудь нервно вздымалась, а по щекам текли колючие слёзы. Антон поднял руку и кончиками пальцев, невероятно нежно, коснулся самого длинного шрама, который змеился от ключицы к сердцу. — Прости меня... — прошептал он. — Прости, что меня не было рядом. Прости, что не мог защитить тебя. — Ты не мог, — тихо ответил Арсений, закрывая глаза. Его голос дрожал. — Никто не мог. Я сам... иногда я делал это сам. Когда становилось совсем невыносимо. — Больше никогда, — твёрдо сказал Антон. — Ты слышишь? Никогда. — Он осторожно, словно боясь причинить ещё большую боль, коснулся губами шрама на его ключице. Арсений вздрогнул, как от удара током, и судорожно вздохнул. — Антон... не надо... — Надо, — прошептал Шастун, покрывая поцелуями каждый шрам. — Каждый из них. Я хочу забрать твою боль. Всю без остатка. — Это не было страстью в привычном смысле. Это был акт исцеления, отчаянная попытка любовью залечить раны, нанесённые ненавистью. Антон опустился на колени, касаясь губами живота Арсения, его рёбер. Арсений запустил пальцы в его волосы, не в силах больше сдерживать рыдания. — Я скучал... Боже, как же я скучал... — шептал он, захлёбываясь слезами. — Я думал, ты забыл... — Я не забывал ни на секунду, — Антон поднял голову, глядя ему в глаза. — Мы убежим. Я придумаю что-нибудь. Я не отдам тебя этому миру. — Арсений опустился на пол рядом с ним, и они встретились в поцелуе. Это был поцелуй-отчаяние, поцелуй-исповедь. Солёный от слёз, неловкий, как в первый раз, но наполненный такой нежностью, что весь мир за пределами этой пыльной музыкальной комнаты перестал существовать. — Я сниму нам комнату в гостинице на окраине, — лихорадочно шептал Антон, утирая его слёзы. — Там, где никто не знает наших имён. Всего на одну ночь. Один вечер, чтобы побыть людьми, а не пешками. Пожалуйста, Арсений. — Это безумие, — прошептал Попов. — Пусть, — Антон прижался лбом к его лбу. — Скажи «да». — Арсений молчал целую вечность. А потом тихо, едва слышно, выдохнул: — Да. — За откровенностью, они не услышали, как скрипнула половица за дверью. И не увидели, как от двери неслышно отошёл Эдуард Выграновский, поправляя манжеты и удовлетворённо улыбаясь. *** Гостиница «У Старого Дуба» стояла на самой окраине столицы, в районе, куда никогда не ступала нога аристократа. Здесь пахло кислым пивом, речной тиной и свободой. Именно свобода была нужна Антону и Арсению этой ночью. Они сняли комнату под вымышленными именами у глуховатого старика-хозяина и поднялись по скрипучей лестнице на второй этаж. Комнатка была крошечной, но чистой. Кровать, застеленная лоскутным одеялом, стол, колченогий стул и тусклая масляная лампа. Но для них, оглушённых своим смелым побегом, эта каморка была роскошнее императорских покоев. Они стояли у окна, глядя на чёрную воду канала, и молчали. Слова были не нужны. То, что произошло днём в музыкальной комнате, всё изменило. Они словно перешагнули через невидимую стену. — Я боюсь, — прошептал Арсений, кутаясь в старенький сюртук Антона. — Не того, что нас найдут. А того... что будет дальше. Что будет с нами, когда эта ночь закончится? — Завтра нас будет ждать что угодно, кроме хорошего, — честно ответил Антон. — Но это будет завтра. А сегодня есть только мы. Ты и я. — Он повернулся к Арсению и начал медленно, одну за другой, расстёгивать пуговицы на его рубашке. На этот раз это не было спонтанным порывом, как днём. Это было осознанное, священнодействие. Каждая расстёгнутая пуговица обнажала не просто тело. Она обнажала душу. — Я хочу запомнить тебя всего, — шептал Антон, касаясь пальцами выступающих ключиц. — Каждую чёрточку. — Ты уже видел всё, — грустно улыбнулся Арсений. — И самое уродливое тоже. — Самое уродливое - это то, что сделали с тобой, — горячо возразил Антон, целуя его в плечо. — А ты... ты самое прекрасное, что есть в моей жизни. — Арсений закрыл глаза и отдался этим рукам, этим губам. Он чувствовал себя хрупкой фарфоровой куклой в руках неуклюжего, но любящего мастера. Когда Антон снял с него рубашку, Арсений потянулся к его сюртуку. — И я хочу видеть тебя, — сказал он. — Мы теперь на равных. Без масок. — Они раздевали друг друга медленно, давая себе время привыкнуть. Это был их первый раз друг с другом по-настоящему, без страха быть застигнутыми, без спешки. Они изучали друг друга, как карты незнакомой, но манящей страны. Антон целовал шрамы на животе Арсения, на его боках. Арсений, дрожа, провёл ладонями по широкой спине Антона, по его рукам. Когда одежды больше не осталось, они легли в постель. Лоскутное одеяло пахло лавандой. В комнате было прохладно, но их тела горели. Антон навис над Арсением, опираясь на локти, чтобы не давить на него всем весом. Он смотрел в эти бездонные голубые глаза, и ему казалось, что он тонет. — Я люблю тебя, — выдохнул он. — Я люблю тебя, — эхом отозвался Арсений. Их губы встретились. Всё, что было дальше, было похоже на сон. Нежные, неуверенные поначалу движения становились всё более смелыми и слаженными. Они не знали анатомии страсти, их учили совсем другому. Но у них была любовь. Она вела их за собой, превращая боль прошлого в наслаждение настоящего. Каждое касание было обещанием, каждый вздох - молитвой. Антон был предельно осторожен. Когда Арсений впился ногтями в его плечи, кусая губы, чтобы не закричать, Антон замер, давая ему привыкнуть, нашёптывая на ухо ласковые, глупые, но такие важные на свете слова. — Всё хорошо... я здесь... я держу тебя... — Не отпускай... — простонал Арсений. — Никогда не отпускай меня... — Их тела двигались в унисон, как волны в океане. Это не было животной страстью. Это был акт величайшей нежности, таинство, которое они творили назло всему жестокому миру. Они были не просто друзьями, ставшими возлюбленными. Они были двумя половинками одной души, которые наконец нашли друг друга. Когда всё закончилось, они лежали в объятиях друг друга, обессиленные и счастливые, как никогда в жизни. За окном занимался серый, промозглый рассвет. — Что бы ни случилось, — прошептал Антон в спутанные волосы Арсения, — помни эту ночь. Помни, что мы были свободны. — Я запомню, — ответил Арсений, прижимаясь к нему всем телом. — Даже если меня заставят жениться, даже если нас разлучат навсегда. Это место, здесь и сейчас, останется со мной навечно. — Антон вдруг вспомнил Диму и Сергея. Вспомнил тоскливый взгляд Позова за ужином. «То, что у тебя в штанах, и то, что у неё под юбкой, - это инструменты для продолжения рода». Он представил себе эту реальность: официальный брак, тайные встречи, жизнь во лжи. И его захлестнула волна гнева. — Я не хочу так, — произнёс он, глядя куда-то в потолок. — Я не хочу, чтобы ты стал моей тенью, как Дима для дяди. Я не хочу прятаться! — А что ты можешь сделать? — горько спросил Арсений. — Убить моего отца? Убить твоего дядю? Ты же философ, Антон. Ты должен понимать, что система сильнее человека. — Систему можно сломать, — упрямо сказал Антон. — Эдуард... он странный, он пугает меня. Но он сказал, что я - «дикая карта». Может быть, он прав. Может, стоит отказаться играть по их правилам. — Они проговорили до полудня, строя несбыточные планы побега, словно мальчишки. Но когда солнечный свет стал слишком ярким, реальность навалилась на них свинцовой плитой. Им нужно было возвращаться. Они одевались молча, помогая друг другу, словно муж и жена. Перед тем как выйти, Арсений бросил последний взгляд на смятую постель, на это маленькое поле битвы, где любовь одержала временную победу. — Прощай, наша свобода, — тихо сказал он. Они вышли через чёрный ход и разошлись в разные стороны, чтобы не вызывать подозрений. Антон смотрел вслед удаляющейся фигуре Арсения, пока та не растворилась в утреннем тумане. И на душе у него скребли кошки. Он не знал, что это было их последнее «прощай» в роли друзей и первое «прощай» в роли возлюбленных. Когда Антон вернулся в особняк, его уже ждали. В холле, скрестив руки на груди, стоял Сергей Матвиенко. Его лицо было бледным от гнева. Рядом с ним переминался с ноги на ногу бледный Максим Заяц. — Где ты был? — голос герцога был тихим, но в нём звенела сталь. — Вся резиденция на ушах. — Я... гулял, — ответил Антон, стараясь не отводить взгляда. — Доктор Выграновский рекомендовал мне прогулки. — Ложь, — отчеканил Матвиенко. — Доктор Выграновский сегодня ночью был в больнице Святой Анны, ухаживал за раненными с Западной Окраины. Ты был с Поповым. Младший брат Арсения доложил отцу, что ты заезжал. Сердце Антона упало в пятки. — Я не буду спрашивать, что у вас было, — продолжил герцог, брезгливо кривя губы. — Мне плевать. Но своим идиотским поведением ты ставишь под удар всё. Свадьба с Оксаной Сурковой назначена. Через две недели. И ты на ней женишься. Даже если мне придётся тащить тебя к алтарю под конвоем. Максим! — рявкнул он. — Слушаю, ваша светлость! — подскочил Заяц. — Антон Андреевич будет находиться под домашним арестом в своей комнате до дня свадьбы. Никаких писем, никаких записок, никаких прогулок. Окна заколотить. Охрану выставить. И передайте доктору Выграновскому, чтобы навещал его. Пусть вправит ему мозги своими микстурами. — В следующую секунду Антона схватили за руки. Он не сопротивлялся. Ярость вскипела в нём, но он загнал её глубоко внутрь. Сейчас бунтовать было бесполезно. Он должен был думать. Должен был найти способ. Его заперли в комнате на третьем этаже. Окна действительно заколотили досками, оставив лишь узкие щели, сквозь которые пробивался тусклый дневной свет. Антон сел на кровать и обхватил голову руками. Он попал в ловушку. И теперь надежда была только на чудо. Или на ядовитого, опасного доктора, который, казалось, вёл свою собственную игру. *** Дни потянулись мучительно медленно, похожие один на другой, как капли дождя за окном. Антон мерил шагами комнату, читал старые книги, но мысли его были далеко; в особняке Поповых. Он представлял, что сейчас чувствует Арсений. Заперли ли его тоже? Назначили ли уже дату его свадьбы? Боль и бессилие сводили с ума. Единственным гостем был Эдуард Выграновский. Он приходил каждый вечер, как на работу. Приносил с собой чёрный саквояж с лекарствами и неизменную фляжку с виски. Поначалу Антон встречал его в штыки, но одиночество и жажда информации сделали своё дело. К тому же, Эдуард был единственным, кто говорил с ним не как с пленником, а как с равным. — Как он? — спросил Антон на третий день заточения, когда доктор, закатав рукав, привычным движением делал ему укол «витаминного раствора». — Кто? — Эдуард сосредоточенно следил за иглой. — Арсений, чёрт возьми! Не притворяйтесь, что не понимаете меня! — А, объект Б, — усмехнулся Выграновский, убирая шприц. — Он жив. И, представьте себе, на свободе. Генерал Попов — не чета нашему герцогу. Он считает, что сына нельзя сломать клеткой. Его можно сломать только чувством вины. Он давит на него психологически. Говорит, что ваша связь убьёт его больную мать. Ах, простите, мать Арсения умерла. Значит, связь убьёт память о ней. — Садист, — выдохнул Антон, сжимая кулаки. — Обычный военный, — пожал плечами Эдуард. — Все мы садисты в той или иной мере. Вот, взгляните. — Он закатал рукав, демонстрируя свои шрамы. В свете лампы они казались особенно чёткими. — Вас тоже «лечили»? — спросил Антон. — О нет, — мягко рассмеялся Эдуард. — Это моя собственная работа. Называется сэлфхарм. Самоповреждение, если попроще. В минуты особо острой... душевной боли. Я закончил ту же академию, что и ваш Арсений, только на пятнадцать лет раньше. И генерал Попов, тогда ещё полковник, был моим личным куратором. Он открыл во мне «дар». — Какой ещё дар? — Умение выживать, приспосабливаться и... манипулировать, — Эдуард присел на край стола, глядя на Антона своими тёмными, бездонными глазами. — Он хотел сделать из меня идеального солдата. А получился идеальный кукловод. Я знаю, как работает система, Антон. Я знаю все её трещины. И я знаю, что свадьба Оксаны и Арсения - это грустный финал вашей истории. Если они поженятся, генерал получит контроль над рудниками. А затем, я полагаю, он устроит переворот и свергнет вашего дядю. Герцог этого пока не понимает. Он считает Попова просто зажравшимся воякой. — Антон слушал, затаив дыхание. Политические интриги отходили для него на второй план, но слова Эдуарда давали проблеск надежды. — Вы можете помешать свадьбе? — спросил он прямо. — Я? Нет, — покачал головой доктор. — А вот вы - да. И не только свадьбе. Всей этой грёбаной системе. — Каким это образом? — Эдуард встал и подошёл к Антону почти вплотную. Он взял его за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза. Жест был интимным и немного пугающим. — Есть только один способ вывести пешку из игры, Антон. Стать ферзём. Или... выйти за пределы доски. Вы можете жениться на Оксане. Но что, если на свадьбе появитесь не вы один? Что, если это будет скандал, который обрушит репутацию и Матвиенко, и Попова? — Скандал? — переспросил Антон, не отстраняясь от его прикосновения. — Побег со свадьбы, — прошептал Эдуард, и его дыхание, пахнущее виски, обожгло губы Антона, как тогда на балу. — Публичное признание в любви. К Арсению. Представьте: алтарь, священник, сотни гостей, герцог и генерал сидят в первом ряду. И в момент, когда вас спросят о согласии, вы говорите: «Нет. Я люблю сына генерала Попова». Это уничтожит их политический союз в зародыше. Это сделает вас и Арсения изгоями, но зато живыми и свободными изгоями. — Антон сглотнул. Это было безумие. Но в этом безумии был резон. Единственный резон, мать его. — Арсений... он согласится? — Предоставьте Арсения мне, — улыбнулся Эдуард. — У меня свои счёты с генералом Поповым. И я хочу увидеть его лицо в тот момент, когда его мир рухнет. — Почему вы помогаете мне? — спросил Антон, глядя в эти тёмные, загадочные глаза. — Какова ваша выгода? — Эдуард помолчал. Его рука скользнула с подбородка Антона на его шею, к цепочке с вереском. Он намотал цепочку на палец, притягивая Антона ещё ближе. — Может быть, я устал быть одиночкой, — прошептал он. — А может быть, меня привлекают сломанные игрушки. А может быть, я просто хочу посмотреть, как горит этот прогнивший театр. Вы интересны мне, Антон Шастун. Вы и ваш Арсений. Две стороны одной монеты. Свет и тьма. Мне хочется... прикоснуться к этому свету. Пусть даже и через вас. — Между ними повисло тяжёлое напряжение. Электрическое, опасное, на грани фола. Эдуард не был похож на Арсения. Он не был нежным и ранимым. Он был тёмным, порочным, но в его темноте было странное, извращённое тепло. Антон хотел спросить что-то ещё, когда его вдруг прервали неожиданным вопросом, с последующим действием. — А что вы скажете на это? — спросил Эдуард и, прежде чем Антон успел отреагировать, прижался к его губам в коротком, требовательном поцелуе. Это было похоже на удар током. Поцелуй был горьким от виски и табака, властным и пугающим. Антон резко отстранился, тяжело дыша. Сердце бешено заколотилось в груди. — Зачем, вы это сделали? — выдохнул он. — Чтобы вы помнили, — усмехнулся Эдуард, поправляя воротник. — Помните, что в этой игре нет однозначно хороших и плохих. Я могу быть вашим союзником. А могу - врагом. Всё зависит от вас. Я дам вам знать, когда план будет готов. — Он взял свой саквояж и, не прощаясь, вышел. Антон остался стоять посреди комнаты, прижимая пальцы к губам. Вкус поцелуя всё ещё оставался на них. Вкус опасности и странной, тёмной свободы. *** План пришёл в действие неожиданно. Через неделю после заточения Антона разбудил грохот взрыва, донёсшийся со стороны реки. За окнами, даже сквозь заколоченные доски, было видно багровое зарево. В особняке поднялась суматоха. Крики, топот ног, звон оружия. Охрана, приставленная к его двери, исчезла. Антон попытался выломать дверь, но она была крепка. Прошло около часа, прежде чем замок щёлкнул, и на пороге появился взъерошенный, но решительный Максим Заяц. В руке он держал связку ключей, а из кармана его сюртука торчал пистолет. — Молодой господин, — быстро заговорил он, — в городе беспорядки. Мятеж в Западной Окраине перекинулся на столицу. Герцог приказал эвакуировать вас в безопасное место. Следуйте за мной, умоляю! — Антон не стал спорить. Он понимал, что это может быть ловушкой, но другого шанса выбраться из комнаты могло попросту и не быть. Они спустились по чёрной лестнице в цокольный этаж. Заяц вёл его какими-то узкими, потайными коридорами, о существовании которых Антон даже не подозревал. — Куда мы идём? — спросил он. — В убежище, — коротко ответил Максим. — Там вас уже ждут. — «Ждут» - это слово эхом отдалось в голове Антона. Они спустились в подвал, прошли через винный погреб и оказались в маленькой, хорошо обставленной комнате без окон. Там, при свете нескольких свечей, стояли двое: Эдуард Выграновский и... Арсений. — Что?! Арсений! — Антон бросился к нему и заключил в крепкие объятия. — Что ты здесь делаешь?! Как ты сбежал?! — Мой отец сейчас не в городе. Он на Западной Окраине, подавляет мятеж, который сам же и спровоцировал, — быстро заговорил Арсений, цепляясь за Антона. — Эдуард нашёл меня. Сказал, что у нас есть только один шанс. Сегодня. — Именно, — кивнул Выграновский, и в его глазах плясали безумные огоньки. — Восстание, мятеж, пожары - прекрасная дымовая завеса. Пока Матвиенко и Попов заняты наведением порядка, мы наведём свой порядок. Свадьба назначена на завтра, но мы устроим её сегодня. — Какую свадьбу? — не понял Антон. — Вашу, — Эдуард указал на них обоих. — Я договорился со священником. Это старый, выживший из ума пьяница, он готов обвенчать кого угодно за бутылку абсента и горсть золотых монет. Это не будет иметь никакой юридической силы в глазах Иерархии. Но это будет иметь силу для вас. Вы станете мужьями перед Богом. А завтра, на официальной церемонии, вы публично отречётесь от своих отцов и заявите о своих правах. — Это... это безумие! — воскликнул Арсений. — Безумие, — согласился Эдуард. — Но это единственный способ выжить. Сейчас или никогда. Пока горит город. Пока ваши тюремщики отвлеклись. — Антон и Арсений переглянулись. В их глазах отражался страх и решимость. Пламя свечей дрожало, по стенам метались тени. Антон взял Арсения за руку. Рука была холодной. — Ты готов? — тихо спросил он. — С тобой - да, — ответил Арсений. — Лучше сгореть сейчас, чем гнить вечно. — Прекрасно, — улыбнулся Эдуард. — Максим, проводи нас к чёрному ходу. И приготовь экипаж. Нас ждёт маленькая церковь на окраине, где никогда не задают лишних вопросов. *** Они выбрались из особняка через катакомбы, пока наверху бушевал хаос. Столица горела. Западная Окраина, вечно угнетаемая провинция, наконец взорвалась, и искры этого взрыва долетели до самых стен дворцов. В этом было что-то апокалиптически-поэтичное. Церковь Святого Забвения стояла на окраине, у самого леса. Маленькая, покосившаяся от времени. Она действительно была идеальным местом для тайного венчания. Священник, отец Игнатий, был именно таким, как описывал Эдуард: седой, трясущийся старик, от которого за версту разило перегаром. — Возлюбленные чада... — начал он заплетающимся языком. — Понимаете ли вы, что брак - это таинство? Что вы клянётесь быть вместе в горе и в радости, пока смерть не разлучит вас? — Понимаем, — твёрдо ответил Антон, глядя в глаза Арсению. Свидетелями были Эдуард и Максим Заяц, который трясся от страха, но не ушёл. Доктор стоял в тени колонны, и выражение его лица было невозможно прочесть. Он смотрел на Антона и Арсения, обменивающихся клятвами, и в его тёмных глазах блестели странные, незваные слёзы. — Объявляю вас мужем и женой... то есть... супругами пред Господом, — исправился отец Игнатий и, всхлипнув, перекрестил их. В церкви не было цветов, музыки не было тоже. Только треск свечей, далёкое эхо выстрелов и биение двух сердец, которые наконец стали одним целым. Когда они вышли из церкви, небо на востоке уже начинало светлеть. Город всё ещё горел, но дым постепенно рассеивался. — А теперь - по домам, — скомандовал Эдуард. — Антон - в особняк Матвиенко. Арсений - в дом отца своего. Никто не должен знать, что вы покидали свои убежища. Завтра в полдень будет венчание в Большом Императорском. И не опаздывайте. — Он сказал это с таким мрачным юмором, что Антону стало не по себе. — Эдуард, — позвал он, когда доктор уже садился в экипаж. — Спасибо. — Выграновский обернулся. Его лицо в предрассветных сумерках казалось маской. — Не благодарите меня раньше положенного срока, — ответил он. — Шоу только начинается. — День свадьбы Оксаны Сурковой и Антона Шастуна выдался на удивление солнечным. Словно природа решила поиздеваться над трагедией, что назревала в стенах Императорского Дворца несколькими часами раннее. После ночного пожара и беспорядков столица была наводнена войсками, но герцог Матвиенко, дабы показать свою силу и непоколебимость, приказал церемонию не отменять. Главный Зал, где проходили все государственные торжества, был украшен белыми лилиями и серебряными лентами. Собрался весь цвет кардийской аристократии. Дамы в роскошных платьях, увешанные бриллиантами, кавалеры в парадных мундирах - все они пришли посмотреть на скрепление политического союза. В первых рядах, друг напротив друга, сидели герцог Сергей Матвиенко и генерал Попов. Холодные голубые глаза герцога встретились со стальными серыми глазами генерала. Атмосфера между ними была наэлектризована до предела. Рядом с герцогом сидел Дмитрий Позов, бледный и нервный, то и дело поправляющий очки. Он знал. Знал, что что-то должно произойти. Но не знал, что именно. Антон стоял у алтаря, облачённый в роскошный, расшитый серебром камзол. Рядом с ним должен был быть его шафер, Эдуард Выграновский, но доктор стоял чуть поодаль, у колонны, скрестив руки на груди и загадочно улыбаясь. Антон чувствовал себя приговорённым к смертной казни, который только и ждёт сигнала к побегу. Вдруг зазвучал п̶о̶х̶о̶р̶о̶н̶н̶ы̶й̶ свадебный марш. Двери распахнулись, и в зал вошла Оксана. Она была прекрасна в белоснежном платье, с длинной фатой, которую несли две маленькие девочки. Её лицо было скрыто, но по тому, как дрожали её руки, сжимающие букет, Антон понял - она тоже на грани обморока. Рядом с ней шёл её отец, граф Сурков, сияющий от гордости и предвкушения будущих барышей. Церемония началась. Священник, на этот раз был настоящий и важный. Имперский Епископ, монотонно читающий молитвы. Антон стоял, как каменное изваяние, глядя прямо перед собой. Он искал взглядом Арсения. И нашёл. Тот стоял в задних рядах, рядом со своим отцом. Он был в тёмно-синем мундире, и его лицо было бледнее мела. Их взгляды встретились. Это был безмолвный разговор двух обречённых. — Согласен ли ты, Антон Андреевич Шастун, взять в жёны предстоящую тебе здесь Оксану Александровну Суркову? — голос епископа прогремел под сводами зала. — Обещаешь ли ты любить её, беречь и хранить ей верность в богатстве и бедности, в здравии и болезни, пока смерть не разлучит вас? — Повисла тишина. Все взгляды устремились на Антона. Герцог Матвиенко подался вперёд, хищно прищурившись. Антон глубоко вздохнул. Воздух казался густым, как патока. Время замедлилось. Он посмотрел на Оксану, стоявшую рядом. Девушка чуть заметно дрожала. — Нет, — громко и чётко произнёс Антон. Зал ахнул. По рядам пронёсся шелест, похожий на шум ветра перед бурей. — Что?! — генерал Попов вскочил со своего места. — Что он сказал?! — Я сказал «нет», — повторил Антон, обводя взглядом ошеломлённых гостей. — Я не люблю эту женщину. И никогда не полюблю. Я не буду инструментом в ваших грязных политических играх. — Это бунт! — взревел Матвиенко, поднимаясь. — Стража! Взять его! — Подождите, дядя! — Антон сорвал с шеи цепочку с засушенным вереском и поднял её высоко над головой. — Потому что моё сердце принадлежит другому. Человеку, которого вы считаете своим врагом. Человеку, которого я люблю больше жизни! — Он повернулся и указал прямо на Арсения. — Арсений Попов! Я люблю тебя! И я отказываюсь от всего. От титула, от наследства, от имени, - чтобы быть с тобой! — Зал окончательно взорвался. Послышались крики, визги дам, грохот опрокидываемых стульев. Генерал Попов побагровел от гнева. Он схватил сына за плечо, но Арсений, словно в трансе, сбросил его руку и сделал шаг вперёд. В его глазах, полных слёз, горела такая же решимость, как и у Антона. — И я люблю тебя, Антон Шастун! — крикнул он, перекрикивая остальной шум. — И пусть весь мир катится к чёрту! — Это был момент их триумфа. Секунда абсолютной, пьянящей свободы. Но Матвиенко не был бы Серебряным Волком, если бы позволил этому длиться долго. Он выхватил пистолет у стоявшего рядом офицера. — Измена! — заорал он. — Вы оба обезумели! Это всё происки Западной Окраины! — Прогремел выстрел. Но пуля ушла в потолок, - Дима Позов, проявив невиданную храбрость, повис на руке герцога. — Серёжа, не надо! — кричал он. — Это же Антон! Твой племянник! — Началась настоящая паника. Гости бросились к выходу. Генерал Попов, расталкивая людей, рванул к сыну. — Ты опозорил меня! — закричал он и ударил Арсения по лицу. Тот упал на колени, из разбитой губы потекла кровь. Антон бросился на помощь, но путь ему преградил Эдуард. В руке доктора, откуда ни возьмись, появился скальпель. — Не так быстро, мой дорогой, — прошипел он, и в его глазах Антон увидел не союзника, а совершенно чужого, безумного человека. — Игра ещё не окончена. Я хочу, чтобы вы оба знали. — Знали что?! — Антон попытался вырваться, но доктор держал его мёртвой хваткой. — Это я сообщил герцогу о вашей первой встрече на балу! Я рассказал генералу, что ты соблазнил его сына в гостинице, ускорив свадьбу! Это я устроил ваш тайный брак, чтобы сегодняшнее отречение было ещё более болезненным! Я хотел посмотреть, как вы, идиоты, будете гореть! Как горят все, кто верит в любовь! — Он зло кричал Антону это, прямо в его лицо, брызжа слюной. Вся его напускная меланхолия исчезла, обнажив кровоточащую, гнойную рану зависти и боли. — Меня не ждал никто! — шипел Эдуард. — Меня никто не спасал! Я методично гнил в этой академии, пока вы, розовые мечтатели, играли в любовь! Почему у вас есть надежда, а у меня нет?! — Но в этот момент Оксана, про которую все благополучно забыли, сорвала с головы фату и, размахнувшись, со всей силы ударила Эдуарда тяжёлым подсвечником по голове. Доктор пошатнулся и упал, выронив скальпель. — Бегите! — крикнула она, и по её щекам текли слёзы. — Бегите оба! Спасайтесь! — Антон подбежал к Арсению, помогая ему подняться. Сзади уже слышался топот гвардейцев. Герцог вырвался от Димы и отдавал приказы. Генерал кричал, чтобы хватали изменников. — За мной! — раздался вдруг голос. — Это был Максим Заяц. Незаметный камердинер, который всем рисковал ради своего молодого господина. Он открыл незаметную дверь для прислуги. Антон и Арсений, не оглядываясь назад, бросились в темноту. *** Прошло полгода. В маленьком портовом городке на юге Авалона, где всегда светит солнце и море пахнет солью и свободой, в крошечном домике на холме поселились двое молодых людей. Никто не знал их настоящих имён. Местные звали их просто - «два господина с севера». Антон и Арсений жили тихо и скромно. Денег, что дал им с собой Максим, хватило на переезд и аренду жилья. Антон устроился помощником аптекаря, а Арсений давал частные уроки музыки. Они больше не носили шёлк и серебро. Их руки украшали простая шерсть и лён. Но они были свободны. Кардия осталась в далёком прошлом, как страшный сон. Иногда до них доходили слухи, что герцог Матвиенко и генерал Попов ввергли страну в гражданскую войну. Западная Окраина пылала. Говорили, что Дмитрий Позов, не выдержав давления, покинул Сергея и основал в столице подпольную типографию, где печатал памфлеты против Иерархии. Говорили, что Эдуард Выграновский выжил после удара, но лишился рассудка и теперь скитается по дорогам, как безумный пророк, проповедующий конец света. Говорили, что Оксана Суркова, чьё имя было обесчещено, ушла в монастырь. Но перед этим она переслала им письмо без подписи, в котором было всего два слова: «Я прощаю». Однажды вечером Антон сидел на крыльце их дома и смотрел на закат. Море сегодня было спокойным, цвета расплавленного золота. Арсений вышел из дома, держа в руках старый, потрёпанный конверт. *** — Смотри, что я нашёл, — сказал он, присаживаясь рядом. — Забыли в саквояже. — Он достал из конверта пожелтевший лист бумаги. Это был текст песни. Той самой. «Как ты там?». — Спой мне её, — попросил Арсений, кладя голову ему на плечо. — Только теперь не как боль. А как колыбельную. — Антон улыбнулся, обнял его за плечи и тихо, негромко запел. Его голос, несильный, но чистый, поплыл над сонным морем. Как ты там? В сердце моём рана. Дымом пепел залечу. По ночам, по ночам... Знаешь, я скучаю...

В небе горит луна,

В небе горит луна,

все песни они о тебе.

Но теперь последняя строчка звучала иначе. В ней не было тоски. В ней была тихая, спокойная радость. Потому что теперь на вопрос «Как ты там?» он знал ответ. «Пока мы здесь. Друг с другом - хорошо. И это всё, что имеет на данный момент значение». Закат медленно догорал. Где-то далеко, за морем, в старой, умирающей Кардии, рушились троны и горели города. Но здесь, на краю мира, двое возлюбленных были счастливы. Они прошли сквозь огонь и пепел, сквозь боль и предательство, сквозь ложь и иерархию, чтобы просто сидеть на крыльце и слушать шум моря. Они заплатили за эту свободу самым дорогим. И оно того стоило.