Тишина между нами

Весенние каникулы, до выпуска со школы осталось совсем ничего. В доме было душно.  Громкая музыка била по стенам, девчонки орали где-то на кухне, кто-то спорил из-за сигарет, красная гирлянда над кухней дрожала от музыки, будто тоже участвовала в общем шуме и готова была сломаться от лишнего движения. Дом был переполнен голосами, смехом, чужими историями, темами, которые менялись за секунды. Никому даже не было интересно их слушать, все просто перебивали друг друга, пытаясь перекричать песни из колонок.  Виктория Николаева стояла у стены, лениво вращая в пальцах пластиковый стакан. Тот самый идеальный пучок со сбритыми висками, та самая черная, идеально выглаженная одежда, которая будто была на ней с рождения. Девушка пытаясь хоть как то насладиться этой веселой атмосферой, но все таки, это не ее. Что не сделаешь ради подруги, да? Пришлось придти.  Поэтому сейчас Вика стоит одна, смотря на толпу людей, сидящих на диване и толкающих друг друга. И еще она чувствует мимолетный, пронзающий ее взгляд. Шайбакова. Кудрявая стоит посередине всей этой суматохи, как в своей стихии. Успевает и посмеяться, и подкатить к девочке, которая ну никак не может быть в ее вкусе. Нет, Вику это не волнует, вообще. Даже мыслей таких не было. Они друг друга терпеть не могут–в этом и есть все их отношения. Сказать что то колкое, оскорбить и уйти, а потом смотреть издалека и делать вид, мол "да похуй". На самом деле не похуй. На самом деле хочется Адель узнать побольше–не такой, какой она себя показывает.  Не той самоуверенной девушкой, которая за банку пива готова поцеловать незнакомку. Не удобную для чужих ожиданий, а настоящую. Ту, что хмурит брови, когда думает о чем то. Ту, которая разговаривает чуть тише, когда дело доходит до серьезности. Не эту эгоистичную личность, какой разноглазая себя выставляет.  Потому что за всем этим шумом, за показной дерзостью и привычкой играть на публику, иногда–очень редко, проскальзывает что-то другое. Почти незаметное. Настоящее. То, что она так пытается скрыть. Ведь Николаева знает Шайбакову не такой, какая она сейчас. Знает ее лучше, чем все вместе взятые в помещении. Знает, что она любит пить ромашковый чай по утрам, слушая "Дайте танк". Знает, что не может уснуть в тишине–поэтому включает на фоне музыку или видео, чтобы не утонуть в мыслях.  Знает, что Адель злится не громко, а молча–просто становится холоднее, будто внутри у неё переключается режим. И что если она уходит, то не хлопает дверью, а закрывает её слишком аккуратно, почти вежливо. Как будто даже в раздражении старается никого не задеть. Николаева знает, как Адель смотрит в пол, когда ей неловко, и как быстро прячет это за привычной усмешкой. Знает, что вся её уверенность–не броня, а привычка, выработанная слишком рано, чтобы не дать миру шанса сделать больно первой. И самое странное–это то, что всё это никогда не обсуждалось вслух. Не было признаний, не было "расскажи о себе". Просто случайные моменты, застрявшие в памяти сильнее любых разговоров. Во всех стенах, где все знали Адель как громкую, дерзкую, слишком уверенную, Николаева помнила её совсем другой. Не образ. Не роль. А человека. И, возможно, именно поэтому теперь так сложно было делать вид, что между ними никогда ничего не было. Брюнетка, уже не выдерживая криков, выкинула пластиковый стакан в раковину и направилась к выходу. Хотелось подышать, покурить и успокоиться. А потом опять вернуться, и может быть, даже попытаться влиться в коллектив. Улица ударила прохладой, которой так не хватало. Воздух был резким, почти трезвящим, но недостаточно–внутри всё ещё шумело, как будто музыка из дома продолжала играть прямо под кожей. Девушка достала свои шоколадные Chapman, вытащила одну из пачки и закурила. Первая затяжка обожгла горло привычной горечью, и вместе с этим чуть отпустило напряжение. Дым растёкся в темноте, растворяясь в холодном воздухе. Мысли стали легче, но не тише, просто перестали давить. Алкоголь начинал действовать, делая края реальности мягче. Сигарета добавила этому состоянию обманчивую ясность: всё вокруг казалось проще, чем было на самом деле. Или наоборот–честнее. Она оперлась плечом о холодную стену дома, на секунду закрыв глаза. Изнутри доносились приглушённые крики и смех, и это почему-то больше не раздражало. Скорее–отдаляло. Нет, все таки, не её. И всё же одна мысль цеплялась упрямо, не давая полностью раствориться в этом состоянии. Адель. Даже здесь, на улице, где должно было стать легче, она оставалась где-то рядом–не физически, а как привычка, от которой не избавляются за один вечер. Как запах, который настолько въелся, что его не вывести из одежды. Как голос, который не вытравить из головы. Брюнетка сделала ещё одну затяжку и выдохнула дым в сторону, наблюдая, как он исчезает в темноте. –Блять…–тихо вырвалось у неё, почти без злости. Просто усталось.  Она не сразу заметила, как дверь позади скрипнула. И шаги–лёгкие, уверенные, слишком знакомые даже по звуку–остановились где-то рядом. Она слишком хорошо знала этот ритм. Слишком, чтобы понять, кто остановился рядом.  –Ты все еще куришь эту хуйню?–Тихо, спокойно усмехнулась девушка.–Боже, они же отвратительные. Виктория медленно выдохнула дым, не оборачиваясь. –Ну, когда мы курили их вместе, ты не жаловалась. Что изменилось? На пару секунд повисла тишина. Та самая, которой было слишком много. Та, из за которой все и рассыпалось. Адель не спешила отвечать. Она встала рядом,не навязываясь, но и не оставляя пространства для полного игнорирования. Её присутствие ощущалось почти физически, как холодный воздух, который невозможно не заметить. Запах ее цитрусовых духов распространился мгновенно, перебивая сигаретный дым и испарения алкоголя. –Многое. Слишком коротко, слишком спокойно. Так, как будто этого ответа хватало. –Удобный ответ.–Всё же повернула голову. Медленно, будто тело отказывалось слушаться: боялось вновь увидеть рядом. Боялось снова почувствовать все то, что было год назад. И тело не зря боялось. Сердце пропустило несколько ударов, в животе завязался тугой узел, стоило Вике опять заглянуть в эти глаза. В эти глаза, что смотрели на нее темной ночью на маленькой кухне. Глаза, которые она так любила.  –Тебе идет–Помахала пальцем вокруг головы брюнетки Адель.–Но блондинкой ты выглядела нежнее. –А ты искреннее, без этой линзы. –Грубо–Отвела взгляд младшая. –Зато честно. Решив больше не продолжать этот диалог, зеленоглазая затушила сигарету и направилась к двери.  Неожиданно ее руку схватили. Адель. Она повернулась, но не полностью. Просто для того, чтобы видеть силуэт младшей. –Прости меня–Она подняла глаза. Свои слишком,сука,красивые глаза. –За что? –Ты поняла. –Точно. А теперь отпусти руку. Адель медленно, как будто ее рука была приклеена, отпустила ее, давая Вике уйти. Она не простит. Никогда. И они вдвоем это знают. — Воспоминание накрыло резко. Нет, не полностью. Кусок весны прошлого года. Запах дождя после весенней жары, мокрый асфальт. Подъезд, который теперь она ненавидит, когда заходит в него.  И Адель напротив–с растрепанными волосами, хуже чем обычно, и с сигаретой между пальцев, служившей ей антистрессом. Вика сразу поняла: что-то не так. Сначала кудрявая начала реже отвечать на сообщения, отмахиваться от приглашений домой. Перестала касаться первой, хотя до этого девушка была самым тактильным человеком из всех тех, кого Николаева знала.  И самое страшное было то, что Шайбакова не смотрела в глаза. Для человека, который любил прожигать в тебе дыры, это было хуже любого кошмара. –Может ты скажешь, что случилось?–Нахмурилась блондинка, глядя в лицо.–Ты две недели меня избегаешь. –Ничего. Слишком быстро, слишком неуверенно. Вика улыбнулась. Искренняя улыбка доставалась только той, что стояла напротив. Только ей она могла показать свою искренность. –Не начинай, Дель. Я же вижу. Ты обиделась? Я что-то не так сделала? Просто скажи, хватит от меня бегать. Все же нормально было. Адель молчала. Это молчание пугало. –Адель. Та подняла взгляд. Красные,влажные от слез глаза, уставшее лицо. –Я тебе изменила. Мир раскололся. –Что? –Мне повторить?–Отчеканила та.–Все, между нами ничего не может быть. Мир рухнул. –С кем?–Единственное, что могла выдавить из себя Вика. Она не хотела знать, но не могла просто молча уйти.  –А это важно?  Кареглазая начала отводить взгляд. Она не могла смотреть на свою пассию. Не сейчас. Она сделала ей больно, она растоптала ее сердце. Вика впервые открылась человеку, впустила в свою зону, которую она так тщательно скрывала. Но Адель просто не смогла. Не смогла выдержать ответственности отношений. Она думала, что это не ее. Отношения–это дно, в которое ты скатываешься, как только человек начинает заменять тебе всех, кто был раньше. –Адель, ты врешь. Пожалуйста, скажи что ты врешь. Это какая то шутка, да?–Старшая стояла, словно вкопанная. И смотрела на нее. На ту, кто сейчас этими тремя словами разрушила все то, что она так долго собирала по кусочкам: девушка наконец-то смогла доверять, смогла полюбить. Смогла впустить в свое пространство, разрешала делать с ней все, что угодно. Она не думала, что все закончится так. Она надеялась, что сейчас услышит звонкий смех, услышит "да это шутка, я тебя люблю" и почувствует тот самый мятный вкус на своих губах и руки на талии. Адель молчала. Как всегда. Когда врала. Она не могла аргументировать свое вранье. Никогда не могла объясниться. Ей легче было закрыть себя, отпугнуть, сделать больно.  –Ладно. Вика развернулась и начала подниматься в свою квартиру. Руки тряслись, тело не слушалось, уши заложило.  –Вик..–Адель продолжала стоять, смотря вслед.  Но Вика не повернулась. С нее хватит. Хватит всех этих недосказанностей. Она устала. Что происходило в квартире следующую неделю после расставания, никто не знал. Только стены помнили крики, слезы и тарелки, летающие по всему дому. А потом, как будто по щелчку пальцев, блондинка просто перестала что либо чувствовать. Нет, не к кудрявой. Ее она любила. Она перестала чувствовать эмоции. — В дом они зашли по раздельности. Сначала старшая, через несколько минут младшая. В зале происходило что то непонятное: люди спорили, сидя вокруг пустой бутылки от пива. Походу, правда или действие. –Да я говорю, эта игра классная!–Крикнул Кирилл –Да хуйня эта игра!–Перебила Настя. –Подождите, а в чем смысл?–Подключился Андрей.  –Ну смотри, мы крутим бутылку, и те двое, на кого попадет дно и горлышко, идут в кладовку под лестницей на семь минут. Это ж весело! Все пьяные, веселые, раскрепощенные. Может, так и отношения зародятся, а я буду как Гузеева!–На одном дыхании произнес блондин, поворачиваясь в сторону стенки, где сейчас идентично стояли Адель и Вика–А вы че стоите? Боитесь наедине остаться? Садитесь давайте! Может вас пронесет.–Парень улыбнулся, похлопывая по месту рядом.  Девушки,сдавшись под напорами взглядов, все таки сели. Сели напротив. Места катастрофически не хватало. И они надеялись, что им повезет, и бутылка повернется на других людей, с менее конфликтными отношениями, чем у них.  Хотя, надеялась только Вика.  Адель хотела оказаться с ней рядом. Хотела извиниться,упасть на колени, остаться наедине: без этих подколов, издевательств и привлечения внимания. Хочется просто уткнуться в ее плечо лбом, и расплакаться, крепко обняв. Но нет. Такого не будет. Слишком много боли от той получила брюнетка. Хорошо им двоим больше никогда не будет. Бутылка начала свое движение. Кирилл крутанул ее слишком сильно, заинтриговав всех. –Так, все поняли? Дно и горлышко. Кладовка. Семь минут.  Бутылка, кажется, не планировала останавливаться. Она крутилась медленно, будто растягивая момент и придавая всем чувство напряжения.  –Отказы не принимаются, будь вы бывшими друг другу, врагами, ну, или так далее, похуй вообще. И тут бутылка остановилась. Дно выпало на Вику. Горлышко-на Адель. Они подняли взгляд друг на друга. Адель улыбалась. Вика-нет.  –Я не пойду. –Ты пойдешь, отказы не принимаются. –Я говорю: я не пойду. С ней-точно нет. –Да господи, это просто семь минут.–Разноглазая встала с места и направилась к лестнице.–Отказы не принимаются, да, Вик? Все замолчали. Взгляды направлены на Вику. Она может отказаться, насильно ее никто заставлять не будет. Может психануть и уйти домой. Но ноги не слушаются. Не хотят. И ей приходится ватными ногами дойти до лестницы, сказав еле слышимое: –Ну давай, блять. Дверь закрылась слишком громко. Щелчок замка ударил по нервам сильнее музыки за стеной. Сильнее той, кто сейчас смотрела своей линзой. Кладовка оказалась до смешного маленькой. Узкой, душной, забитой какими-то коробками, старыми куртками и запахом пыли, въевшимся в дерево. Еще пахло парфюмом из 90х. Здесь едва хватало места для одного человека, не то что для двоих. Алкоголь действовал, постепенно накатывая еще больше душноты в эту каморку.  Из-под двери пробивался тусклый красный свет гирлянды, размывая силуэты и делая происходящее каким-то непонятным. Музыка с вечеринки звучала приглушённо, будто они оказались не в кладовке под лестницей, а где-то глубоко под водой. Слишком тесно. Слишком тихо. Слишком близко. Вика чувствовала запах цитрусового парфюма Адель даже сильнее, чем сигаретный дым на собственной одежде. И хуже всего было то, что отойти оказалось некуда. Они опять оказались рядом.  –Что делать будем?–С улыбкой произнесла Адель, поворачивая голову к двери.–Семь минут всё-таки. –Не знаю. Ты же у нас специалист по тому, как всё портить. Придумай что-нибудь. Улыбка сошла почти мгновенно. Будто слова ударили под дых–резко, неприятно, слишком точно. Адель отвела взгляд. –Заслужила. Виктория коротко усмехнулась. –Да, блять. Заслужила. — После этих слов стало тихо. Не так тихо, как бывает в одиночестве, когда тебя наконец никто не трогает. Нет. Это была другая тишина. Та, что медленно съедает изнутри и заставляет задыхаться. Тяжёлая. Душная. Почти осязаемая. Запах алкоголя въелся в тесное пространство, смешиваясь с пылью, старым деревом и цитрусовым парфюмом Адель. Виктория слышала чужое дыхание чаще, чем своё. Привычка. Она всё ещё помнила, как сбивчиво начинает дышать младшая, когда волнуется. Помнила слишком много. Слишком,сука,много. Хотелось забыть. Стереть из головы весь прошлый год: касания, ночные разговоры на балконе, одну сигарету на двоих и чужие пальцы, случайно переплетающиеся в темноте. Хотелось забыть каждую татуировку на её теле, выученную когда-то почти наизусть. Но рядом с Адель воспоминания всегда возвращались. Накатывали резко, как буря, не оставляя ни единого шанса спрятаться. И в этой тишине становилось только хуже. Потому что их тишина никогда не была пустой. Она всегда состояла из недосказанностей, взглядов и слов, сказанных слишком лично. Слишком поздно. Дышать было тяжело. То ли из-за тесной кладовки. То ли из-за бывшей. — Шайбакова зашевелилась. Время как будто не хотело идти. Оно растягивалось. сливалось, создавая все больше и больше напряжения. –Я каждый день об этом думаю. –О чем?–Нахмурилась та, слабо повернув голову.  –О том вечере. Сердце кольнуло. Конечно. О каком еще вечере она могла говорить? Вика нервно усмехнулась, опустив взгляд. –Отличная тема для воспоминаний на тусовке, да? –Не начинай, пожалуйста. –А что?–Резко выдохнула та.–Ты сказала, что изменила мне. Как, блять, я должна это вспоминать? Хлопая в ладоши? Адель замолчала, снова.  Это молчание уже раздражало. Хотелось схватить ту за воротник рубашки, встряхнуть и накричать. Но нельзя. Совесть не позволяет. –Скажи хоть что-нибудь.–Тише бросила Вика.–Хоть раз объяснись. Нормально, без всего этого. Она медленно подняла взгляд.  Впервые за весь вечер она выглядела не самоуверенной и дерзкой.  Она выглядела сломанной.  Поникшие глаза, смотрящие так, что хочется обнять, удержать рядом, сказать ласковые слова и спрятать от всех. Но нельзя. Гордость не позволяет. –Не было никакой измены. Это спокойствие ударило сильнее, чем любой крик. Это было сказано настолько обыденно, как будто все что было тогда-просто шалости пятилетнего ребенка. Вика не сразу поняла, что услышала. Мозг отказывался складывать слова в смысл, как пазл. Его заклинило. –Что?–Голос прозвучал настолько тихо, что даже в этой тесной кладовке, в которой можно услышать любое маленькое движение, его было сложно различить. -Я соврала. И все. Без оправданий, без попыток быть мягче. Просто факт. Резкий, неожиданный.  –Ты сейчас серьезно? –Да. Пауза. И именно в этой паузе у Вики пришло осознание. Внутри что-то с треском сломалось. Она сама не поняла, что именно. Но по ощущениям–все. –Ты..–Она сглотнула.–Ты год дала мне жить с этим. Целый. Сука. Год. Адель чуть дернулась. –Я знаю. –Нет. Ты не знаешь,–Голос предательски дрогнул, обнажая все те чувства, что брюнетка так тщательно прятала.–Ты вообще не представляешь, что ты сделала. Тишина снова накрыла их, но теперь она была другой. Еще плотнее, злее. Натянутой, как струна. Живой. Вика сделала шаг вперед. Они стали ближе. Теперь расстояние их лиц сократилось. И было видно каждую эмоцию друг друга. –Я ненавидела себя, понимаешь?–Почти шепотом.–Я думала, что со мной что-то не так. Что я недостаточно красивая, умная, хорошая. Недостаточна для тебя.  Адель, до этого смотрящая ей прямо в глаза, опустила взгляд. Не выдержала.  Ей было стыдно. Очень стыдно. Она ощущала себя ребенком, который разбил окно в подъезде и не успел убежать.  Она не могла смотреть на Николаеву. На ту, кто сейчас дышала прямо в лицо, от которой пахнет шоколадными сигаретами и кондиционером для стирки с запахом "Vanilla&Tobacco". На ту, которой испортила жизнь. Испортила то, что она так тщательно строила, собирала по полочкам и делала все, чтоб они вдвоем были счастливы. –Зачем? Кудрявая молчит. Опять.  Опять слишком долго. И когда наконец связывает слова между собой, голос уже звучит не так, как раньше: –Потому что я не знала, как иначе заставить тебя ненавидеть меня. Теперь молчала старшая. Не из за того что у нее не было слов. У нее было их слишком много.  Она просто злилась. Мозг отказался слушать и воспринимать информацию адекватно. –Я думала..–Младшая сглотнула.–Так будет легче. Вика коротко усмехнулась. Почти беззвучно. Уголки губ нервно поплыли наверх. –Легче кому? Тишина. –Тебе?–Голос опять стал тише, опаснее.–Или мне? Адель молчит. И этим молчанием она сразу дает ответ–девушка сама не знает, кому от этого стало легче. Все стало только хуже. Брюнетка сделала шаг еще ближе, сокращая расстояние. Теперь между ними вообще нет пространства. Воздух сжался, слился с алкоголем, а может, вылетел с кладовки от напряжения. –Ты понимаешь, что ты сделала?–Долгий,цепляющий взгляд.–Ты не "отпустила" меня. Не спасла. Ты меня сломала. Последнее звучало настолько неприятно, что сердце пропустило удар. Оно ударило сильнее всего. Адель наконец поднимает взгляд. И в нем больше нет той самоуверенности, дерзости, защиты.  Теперь в нем только вина и сожаление. –Я не хотела.. –Но сделала. Тишина вновь падает между ними. Но теперь она уже не про расстояние. Она про то, что назад ничего не вернуть. Виктория смотрит слишком долго. Изучает внимательно. Пытается перестать замечать все то, что раньше так любила. Впервые за год видит не ту версию Адель, которая преследовала ее после расставания. Не ту, которую она ненавидела. А настоящую–растерянную, уставшую, искреннюю. Сломанную также, как она сама. И это злит еще сильнее. Становится сложнее ненавидеть. –Ты..–Вика выдыхает резко, будто слова перекрывают кислород.–Ты понимаешь, что ты со мной сделала? Что я чувствовала? Какого было мне, когда ты призналась в измене, и потом, ничего не объяснив, бросила меня. В молчании нет защиты. Только глубокая вина. –Я каждый день это понимала.–Шепотом. Это сломало все окончательно.   –Каждый день? Шаг. И еще. –И что, какого тебе? Стало легче?–Голос дрожит, злость смешивается с чем то другим. Вздох. –Я перекрасилась, закрылась от всех, стала грубой. Чтобы больше никто не сделал мне больно так, как сделала ты. Я стала той, кого ты во мне так ненавидела. А ты напялила эту линзу, и делаешь вид, что ты не такая, какая на самом деле. Ты не эгоистка. Адель. И ты это знаешь. Это знали все, пока ты не решила стать "крутым" подростком. Молодец, наигралась? Теперь стыдно стало, решила правду рассказать?  Тяжело. Им двоим.  Особенно Вике. Особенно Адель. –Я боялась, что если расстанусь с тобой по причине того, что боюсь полностью утонуть,ты посмеешься, поцелуешь меня и скажешь, что это все глупости.–Кудрявая подняла взгляд, влажные от слез.–Боялась, что стану слабой,уязвимой. А я не хотела. –Не хотела?–Усмешка, тихая.–Поэтому ты решила меня уничтожить? Знаешь, насколько больно мне было? –Знаю. Слишком честно, спокойно. Вика смотрит на нее секунду. Две. Три. А может, и все десять. Это ломает контроль. Полностью. Разрушает в пух и прах. Она смеется: коротко, нервно. Голова едет кругом. –Ты знаешь..–Выдыхает.–Ты всегда все осознаешь слишком поздно. Тишина рвется. Шаг вперед.  Вика делает его, не думая. Надоело думать. Адель не отступает, от этого еще хуже. Потому что теперь их носы в пяти сантиметрах от прикосновения. Жаркое дыхание, злое, агрессивное со стороны Вики. И спокойное, сбивчивое с другой стороны. Никто не отходит. Расстояние исчезло. –Вик..–Нежный,такой манящий шепот. Но Вика уже не слушает. Потому что все, что было год–злость, боль, «измена», ложь, пустота–все это вдруг перестаёт держаться внутри. Она хватает Адель за воротник резко. И тянет на себя. Поцелуй получился не мягким. Он получился злым, сломанным. В нем есть все эмоции, которые были спрятаны так далеко весь год, что наверное, и позабыли свои имена.  Как спор, который зашёл слишком далеко и больше не может закончиться словами. Адель сначала не отвечает. Будто не верит, что это происходит. А потом срывается тоже. Сначала осторожно, будто проверяя, не исчезнет ли это, если сделать шаг навстречу. Но очень быстро эта осторожность ломается. Слишком много всего сразу всплывает между ними–злость, усталость, память, обида, которую они обе пытались выжечь годом молчания. Поцелуй становится тяжелее. Не мягче–глубже. Языки сплетаются. Зубы бьются друг от друга, вызывая смешки. Вкусы смешиваются. Алкоголь, мятный бальзам,остаток сигарет на губах. Как будто в нём пытаются одновременно доказать правоту, вернуть утраченное и наказать за всё, что было сказано тогда, под дождём. Вика держит её слишком крепко, не давая отстраниться даже на миллиметр. Адель не отталкивает. Наоборот–цепляется ближе, держит за тонкую талию, спрятанную под черной оверсайз футболкой. Выдыхает в губы страстно. Так, будто всё это время именно этого и не хватало, чтобы перестать держать себя в руках. И в какой-то момент злость начинает исчезать. Не сразу. Сначала она просто теряет форму. Злость теряется в смазанных поцелуях на шее, тяжелых вздохах, руках на бедрах и во взглядах. И остаётся только странное, болезненное узнавание–как будто всё это уже было когда-то ночью, на балконе, в сигаретном дыму и недосказанных словах. В кровати Вики. В ее объятиях.  Только тогда они ещё не знали, чем это закончится.   Сейчас знают. Но эмоции управляют. И все равно не останавливаются. Поцелуй закончился, воздуха стало катастрофически не хватать. Адель не отпускает сразу. Только выдыхает ей почти в губы, тихо, с тем самым голосом, от которого всё внутри сжимается: –Я не хотела тебя терять.. И почему то именно в этот момент, где-то в реальности, снаружи, пробивается голос: –ЭЙ!ВРЕМЯ! Стук в дверь звучит будто издалека, как из другой жизни. Но они не сразу реагируют. Ещё секунду–слишком короткую и слишком длинную одновременно–просто стоят рядом, почти не двигаясь, будто боятся разрушить то, что только что произошло. Смотрят. Друг на друга. Спустя столько время без боли. Воздух между ними уже другой. Не легче. Просто честнее. Вика медленно отпускает её воротник, будто вспоминая, что держит его. Адель не отступает сразу–только делает маленький шаг назад, неуверенный, как будто пространство снова стало слишком большим. И Улыбается. За дверью снова стучат, уже громче. –Все, выходите!–Голос блондина раздражающе пищал. Музыка снаружи возвращается волной, смех, голоса, шум–всё снова становится реальным. И только здесь, в тесной кладовке, остаётся странная тишина, в которой уже нет прежней злости. Вика опускает взгляд первой. Потом–чуть тише, почти без голоса: –Пойдем. Адель кивает. Но не сразу. И когда они выходят, между ними остаётся не разговор и не объяснение. А то, что словами пока не называют. –Ахуеть,–Тянет Настя.–А у Вики то засос.–Вскидывает брови, показывая пальцем на отметину, краснеющую с каждой секундой. Так вот, почему Адель улыбалась. Никто из них не отвечает. Но когда они проходят мимо друг друга–почти незаметно–их пальцы касаются на секунду дольше, чем случайность позволяет.