Волчье притяжение

Она собирала вещи. Он стоял в трёх шагах, скрестив руки на груди, и наблюдал. Не спешил. Не подгонял. Времени было много — вся ночь, а если понадобится, то и завтрашний день, и послезавтрашний. Она никуда не денется. Девчонка была напуганной — это он чувствовал за версту, даже не напрягаясь. Её страх пах остро, приторно, как перезрелые ягоды, которые вот-вот пойдут соком. Но она храбрилась. Пальцы дрожали, когда она застёгивала рюкзак, но голос, когда она обращалась к нему, звучал почти ровно. Почти. Смешная. Маленькая. Злая. Он видел таких раньше. Они думают, что смелость — это не бояться. Настоящая смелость — это бояться, но делать. Она пока не понимала разницы. Но он ей объяснит. Объяснит так, что она запомнит на всю оставшуюся жизнь — какой бы короткой она ни оказалась. Она пахла. Это было главное. Запах её страха был самым сильным, но не единственным. Под ним — что-то другое. Тёплое. Тягучее. Он втянул носом воздух, не поворачивая головы, и почувствовал желание. Чистое, неоформленное, ещё не осознанное ею самой. Оно было спрятано глубоко, придавлено ужасом и неизвестностью, но оно было. Она сама ещё не знала об этом. Или знала, но не признавалась себе. Ему было всё равно. Желание — это инструмент. Страх — тоже. Она станет и тем, и другим. В его руках. В его воле. Он слегка повернул голову, чтобы лучше уловить её запах, и почувствовал, как внутри шевельнулось что-то древнее, нетерпеливое. Не торопись. Всему своё время. Он подумал о том, что видимо придётся объясниться и объяснить. Всем, особенно щенкам, причины запретов. Ведь сейчас пока только Грим, а что потом? И все остальные? Идиоты думающие только своими яйцами. Стая умирала. Да, это происходит не сразу. И произойдет не завтра. Не в этом году и даже, возможно, не в этом десятилетии. Но с каждым годом вырождение всё быстрее. Как снежный ком, который катится с горы: сначала медленно, почти незаметно, потом — всё быстрее, неудержимее, сметая всё на своём пути. Магия уходила из мира. Она утекала сквозь пальцы, как вода сквозь песок — по капле, по глотку, незаметно для тех, кто не умел чувствовать. А вместе с ней уходили и они. Ещё два-три поколения — и оборотни станут просто людьми с хорошим слухом, сильные телом и с тяжёлым характером. А потом и этого не останется. Он помнил, как было раньше. Триста лет назад магия была в воздухе. Её можно было пить, как воду из горного ручья — холодную, чистую, живительную. Оборотни оборачивались в считанные секунды, без боли, без усилий — просто перетекали из одной формы в другую, как вода перетекает из сосуда в сосуд. Детёныши рождались крепкими, здоровыми, с первого крика чувствуя волка внутри. Выкидыши были редкостью — случались только после тяжёлых ран или болезней. Мёртворождённые — раз в столетие. Он помнил свои первые сто лет. Леса были глубже, ночи — темнее, а луна — тяжелее, полнее, ближе. Каждая полная луна наполняла его силой до краёв — хотелось бежать, рвать, крушить, и он бежал, рвал, крушил, и это было хорошо. Сейчас — иначе. Проблемы с деторождением начали проявляться лет сто назад. С падением империй и началом так называемой индустриализации. Сначала — редкие выкидыши. Старшие волчицы пожимали плечами, говорили «не судьба», «в следующий раз получится». Но следующий раз не получался. И следующий. А потом война. Та самая, первая мировая, как говорили в мире людей. Военная служба у оборотней была в почете. Можно было не скрываться. Почти. Но война стала переломом. До войны оборотней в мире было около полумиллиона. Кто-то мог сказать, что не много. Но для закрытого сообщества это была достаточная цифра. К двадцатым годам прошлого столетия осталось сто. Сейчас меньше десяти. Десять тысяч тех, в ком течет древняя кровь. Кровь Фернира, Велуры, Амарэту, Бьорна,Тифона, Кербера. Из тех кто мог принимать вторую форму чуть больше тысячи. Тех кто имел три - меньше сотни. Потом выкидыши стали чаще. Гораздо чаще. Теперь почти каждая беременность заканчивается кровью. Те, кто всё-таки рождаются — слабее, чем должны быть. Меньше. Легче ломаются. Медленнее бегают. Позже начинают говорить — и в человеческой форме, и в волчьей. Он помнил одного щенка — родился слепым. Не потому, что так задумано природой, а потому, что магии не хватило, чтобы глаза сформировались правильно. Волчонок прожил три дня. Мать выла так, что стёкла в ближайших домах дребезжали. Оборот тоже стал сложнее. Раньше щенки оборачивались в двенадцать-тринадцать лет, играючи, по несколько раз на дню — чтобы побегать, порезвиться, подраться с братьями. Сейчас — в шестнадцать-семнадцать, с трудом, с болью, с риском застрять на полпути. А когда застреваешь между шкурами — это не просто страшно. Это больно. Очень больно. Он помнил двоих. Молодых. Оба не справились. Первый — парень, девятнадцать лет, крепкий, здоровый, с хорошей родословной. Решил обернуться ночью, в лесу, один. Нашли его только утром. Он лежал на спине, глаза открыты, рот открыт, тело застыло в неестественной позе — ни человек, ни волк, а что-то среднее, уродливое, неправильное. Кости не встали на место. Позвоночник сломался в трёх местах. Внутренние органы сместились. Второй — девчонка, семнадцать лет, дочь его старого друга. Она успела закричать. Кричала долго. Мать бегала вокруг неё, не зная, чем помочь, лизала морду, скулила, звала на помощь. Но помочь было нечем. Волчья магия не лечит магию — она просто есть или её нет. Она затихла под утро. Тела пришлось сжигать. Их родители ушли из стай через месяц — не выдержали смотреть на пустующую комнату, на игрушки, на вещи, которые никто не носит. А про скольких он еще не знает? С тех пор он ужесточил правила. Намного ужесточил. Город — только с разрешения. Люди — только по делу, и никогда — дольше, чем нужно. Никаких связей. Никаких привязанностей. Никаких имён, которые можно было бы запомнить. Потому что есть только один способ выжить: уйти. Кровный брат нашел этот способ в одном из оставшихся древних фолиантов. И сумел убедить что остальных в том что это единственных выход. Да и не мог не убедить. Статистика вещь упрямая. Ей невозможно не поверить. Да и как иначе если и сам все сидишь своими глазами? Перебраться туда, где магия ещё жива. Туда, где дети рождаются здоровыми, где оборот не приносит боли, где стая может жить, а не выживать. Есть такие места. Старшие рассказывали, те, кто помнил ещё старый мир. Там воздух гуще, луна ближе, а земля дышит. Для этого нужно, чтобы на Земле стаю ничто не держало. Никто. Никаких привязанностей. Никаких корней. Никаких людей, которые будут ждать, скучать, искать. Никаких детей, рождённых от случайных связей, которые потом останутся здесь, брошенные, и будут тянуть обратно, как якоря. Он сделал правила жёсткими, чтобы стая выжила. И он будет следить, чтобы их соблюдали. Любой ценой. И вот этот идиот, Грим. Он чувствовал запах Грима на девчонке ещё до того, как та открыла рот. Тот самый — молодой, дерзкий, пропахший лесом и глупостью, с примесью человеческого пота и ещё чего-то — мыла, духов, кофе, чужого дома. Грим успел не только встретиться с ней, но и провести с ней время. Много времени. Достаточно, чтобы её запах въелся в его шерсть, в его кожу, в его одежду. Наверняка он и обернулся при ней. Иначе откуда на человеке такой густой волчий след, и самое главное она сама называла его имя. Человеческое имя. И не удивилась когда я называл его волчье. Какие еще вопросы? Открыться человеческой бабе — это не просто нарушение. Это приговор. Для неё. И для него. Люди, узнавшие об оборотнях, редко доживают до старости. Не потому, что их убивают — хотя и такое бывает, — а потому, что мир людей и мир волков не должны пересекаться. Это аксиома. Это закон, который старше его, старше его деда, старше памяти самой стаи. Грим, наверное, считал себя влюблённым. Романтик. Идиот с романтической жилкой, которой у волка не должно быть в принципе. Он смотрел на неё — он, вожак, видел эту девчонку впервые, но уже знал, каким взглядом Грим на неё смотрит. Мягким. Глупым. Преданным, как у щенка, который нашёл хозяина. Он знал этот тип. Молодые самцы всегда лезут на рожон. Им кажется, что они умнее старших, что законы писаны не для них, что их любовь — особенная, что стая просто не понимает. Они видят в запретах трусость, в осторожности — слабость, в правилах — дурацкие ограничения, созданные стариками, чтобы портить молодым кровь. Стая понимала. Стая всегда понимала. Законы не появляются из ниоткуда. Каждый запрет написан кровью — своей или чужой. Каждое правило — это чья-то боль, чья-то ошибка, чья-то смерть. Но молодые не хотят это слышать. Они думают, что они другие. Что их случай — исключение. Он сам таким был. Триста лет назад. Тоже лез, тоже нарушал, тоже платил. Кровью. Болью. Потерями. Он заплатил достаточно, чтобы понять: исключений не бывает. Бывают только отсрочки приговора. Именно поэтому Грим сейчас сидит на цепи. Голый. Грязный. С опухшим от побоев лицом и разбитыми губами. С ошейником, который натирает шею при каждом движении. С цепью, которая гремит, когда он пытается перевернуться на другой бок. И будет сидеть долго. Месяц. Два. Может быть, три. Пока до него не дойдёт, что его «особенная любовь» поставила под удар всех. Пока он не вычеркнет её из своего сердца — или не сломается. Ему всё равно. Живой или сломанный, Грим больше не нарушит запрет. Он будет помнить эту ночь, эту поляну, эту девчонку и цепь на своей шее — до конца своих дней. И пока до остальных не дойдёт, что шутки кончились. Он уже видел, как стая смотрит на него в последние дни. С тревогой. С вопросом. «Что будет с нами? Кто следующий? Как далеко ты зайдёшь?» Он зайдёт так далеко, как потребуется. Стая должна выжить. Даже если для этого придётся переломать хребты каждому, кто встанет на пути. Даже если для этого придётся стать тем, кого боятся больше, чем смерти. Он уже был таким. Много лет. И не собирался меняться. Проклятие. Он слишком задумался. А тем временем девчонка закончила собираться. И смотрит на него Машину нужно будет перегнать. Туда, где её никто не найдёт. На стоянку — в дальний угол, под брезент, под старые покрышки, под доски. В место, о котором знает только он и пара доверенных. Разобрать на запчасти — не сразу, постепенно, по детали, по винтику. Никто не должен знать, что эта девчонка вообще приезжала сюда. Ни полиция, ни родители, ни те, кто потом будет её искать. Ни подруги, ни соседи, ни случайные знакомые. Люди умеют искать. Они упрямые, цепкие, иногда — опасные. Оставь одну ниточку — и они потянут, распутают весь клубок. А им, оборотням, нельзя, чтобы кто-то распутывал. Мир людей и мир волков должны оставаться раздельными. Исчезновение одной девушки — это не катастрофа. Люди пропадают каждый день. Статистика. Полиция повздыхает, родители поплачут, подруги поставят свечку. И всё. Но если всплывёт правда — вот тогда начнутся проблемы. Поэтому машина исчезнет. Бесследно. Навсегда. Он уже придумал, кому поручить. Второй по силе — справится. Руки золотые, голова светлая, язык за зубами. Умеет молчать — это главное качество в их мире. Умеет делать, не задавая лишних вопросов. Он доверяет ему больше, чем кому-либо в стае. Почти как себе. Правда, второго сейчас нет — уехал по делам, в Англию, решать вопросы с соседней стаей. Границы, о которых вечно споры. Охотничьи угодья, которые никак не поделят. Молодые самцы, которые лезут на чужую территорию. Всё это придётся решать без него. Но машина подождёт. Он посмотрел на девчонку. Длинные тёмные волосы, бледная кожа, тонкие руки. Шорты — короткие, открывают почти всё бедро. Футболка обтягивает грудь. Она не знает, как выглядит со стороны. Не знает, что он видит каждую линию, каждый изгиб, каждую тень. Он не собирался её убивать. По крайней мере, пока. Сначала надо понять, сколько она знает. Что именно рассказал ей Грим. Про стаю? Про оборот? Про их законы, их слабости, их места? Если она знает слишком много — тогда да. Придётся убирать. Жестоко, но быстро. Потому что знание — это опасность. А опасность нужно уничтожать, пока она не уничтожила тебя. Но он не торопился с выводами. Она полезна. Её можно использовать. Запах страха и желания, смешанный в одном флаконе — редкое зелье. Он чувствовал это раньше, но не так остро. Не так глубоко. В ней было что-то... особенное. Не как у других людей. Не как у волчиц. Грим будет беситься, глядя на неё. Это уже забавно. Он представил лицо Грима — когда тот увидит её на поляне. Шок. Ужас. Отчаяние. Потом — ярость, бессильная, бестолковая, которую он не сможет выплеснуть, потому что цепь держит крепко. Стая — завидовать. Или сочувствовать. Какая разница. Главное — они запомнят. Молодые самцы получат урок, который запомнят надолго: если нарушаешь правила, наказание бьёт не только по тебе, но и по тем, кто тебе дорог. Он видел это раньше. Работает безотказно. Лучший способ контролировать мужчину — взять то, что он любит, и сломать. Не сразу. Медленно. Чтобы он смотрел. Чтобы он помнил. Грим будет помнить. Всегда. А девчонка? Она станет инструментом. Игрушкой. Наказанием. Потому что есть вещи поважнее одной человеческой жизни. Стая. Выживание. Будущее. Всё остальное — неважно. Он нёс это в себе уже несколько сотен лет. И понесёт дальше.