прости меня, моя любовь

      закаты на море всегда были прекрасными.       но теперь пит сомневается о том, что прекраснее: лижущее кромку блестящего горизонта алое солнце или хрупкий силуэт прямо перед ним, сидящий к нему спиной на тёплом песке. и он вмиг находит ответ на этот рвущий сердце вопрос, когда до боли родное лицо поворачивается на звук его шагов, и он видит закапанную кровью щёку, рубиновый подрагивающий кончик носа и жалобно впившиеся в неожиданно растерянное лицо глаза. пит одними губами шепчет его имя — голосовые связки растворились в спокойном бризе, и резко ускоряется. ноги зарываются в песок, он чуть не падает, но идёт, становясь всё ближе. когда до силуэта остаётся всего шаг, он падает на песок и осторожно подползает ближе.       таким вегаса он видит не в первый раз, но даже сейчас сердце отстукивает непонятный бит, что-то на морзянке, что, возможно, не имеет перевода на привычный им язык. там что-то на языке чувств, льющихся слёз и рвущихся волос.       вегас запятнан кровью, и пит замечает это только сейчас, рассматривая его как произведение искусства. в его груди несколько дыр — когда выстрелы разрывали барабанные перепонки, пит наизусть вызубрил их количество, а сейчас бессовестно забыл. их было четыре или пять? чёрт.       — почему ты здесь? — голос вегаса дрожит. к подбородку давно стекла кровь, а сейчас она засохла, оставляя после себя лишь следы. он жмурится настолько сильно, что его глаза превращаются в болезненные щёлочки.       — твой костюм испорчен. ты мне в нём очень нравился, — пит едва касается его плеча, приглаживая прорвавшуюся ткань, а вегас резко ведёт головой, возвращается к нему взглядом. хочется спросить «а в другой одежде я тебе не нравился?», но сейчас совсем не до этого. совсем.       — я тебя не про костюм спрашивал, — цедит он сквозь пропитавшиеся кровью зубы.       — а я тебе ответил про костюм.       — почему ты здесь?       очень хочет услышать ответ, хоть, кажется, уже знает его. пит тяжело вздыхает.       — я пришёл к тебе.       — ты же не…       — да, вегас.       вегас вмиг меняется в лице. он широко распахивает глаза, но тут же надламывает брови, снова превращая их в две маленькие щёлочки. он хватает пита за ворот забрызганной кровью рубашки и словно из последних сил встряхивает.       — почему? почему ты позволил им? зачем ты сюда пришёл? — вегас рассыпается, а пит не знает, куда себя деть. хотелось бы, конечно, в его объятия, но здесь пока непонятно, кто в чьих должен оказаться. — я не приглашал тебя! я не хотел тебя здесь видеть!       вегасу больно. сердце плюётся кровью, и ему бы хотелось, чтобы оно остановилось во второй раз, потому что это невыносимо. невыносимо смотреть на это лицо с грустной улыбкой, которое обдувает приятный ветерок. безусловно, он бы всё отдал за то, чтобы видеть его каждый день, но совсем не так. он всё неистовее трясёт пита, будто бы стараясь вышвырнуть его отсюда. но пит остаётся, и от собственного бессилия и такой ощутимой усталости вегасу хочется взвыть.       — уходи, — он толкает его в грудь. — уходи! почему ты не слушаешь меня? забыл, кто я для тебя? ты — просто моё домашнее животное, так вот я… — голос понижается до дрожащего шёпота. — я выбрасываю тебя на улицу, потому что… потому что… ты мне надоел!       — вегас, — пит во второй раз опускает руку на его плечо. — я никуда не смогу уйти.       — но я… я приказываю тебе! — вегас срывается. старается не захлебнуться в слезах и звучать внушительно, но осознание безысходности и до безумия простого исхода давит, размазывает по стене и заживо вскрывает грудь.       — тебе страшно, — заключает пит, подсаживаясь к нему ближе, а вегас мотает головой, ведь признать слабость — это то, на что он не согласится даже под страхом смерти.       — заткнись и уходи отсюда. больше не возвращайся, — вегас дрожит, не в силах больше держаться, и пит это прекрасно видит. он выпускает давящий воздух и обхватывает его руками, прижимая к себе. измученное тело вырывается, и хоть оно всегда был в несколько раз сильнее пита, сейчас всё-таки даёт слабину. брюки неприятно липнут — кажется, будут сниматься вместе с бледной кожей. два вида солёной воды мешаются с кровью, и сквозь не прекращающиеся рыдания пит отчётливо слышит: «прости меня». простить за всё: за цепи, наручники, боль, эгоизм, неволю — раньше это перечисление засыпало душу солью, а сейчас лишь приятно тянет где-то в районе простреленного сердца.       неужели пит наконец повзрослел?       как вовремя.       вегас сдавливает его в объятиях, не желая мириться с произошедшим, хоть он прекрасно понимает, что придётся. руки дрожат от почти животного страха, а ещё от осознания того, что пит правда никуда не уйдёт. и именно это осознание так нежно зацеловывает место, по которому само и ударило. пит правда здесь, правда с ним, но только какой ценой?       — я ничтожество, — шепчет вегас, едва сдерживаясь от того, чтобы не ударить себя прямо в объятиях. — почему ты всё ещё со мной? был бы я тобой, застрелил бы себя ещё раз.       пит осторожно кладёт ладони со сбитыми костяшками на его щёки, стирая кровь и слёзы и блаженно утопая в его бездонных глазах с перманентным выражением боли.       если это составит его предстоящую вечность, он счастлив умереть.       — не знаю, — задумчиво произносит он, поглаживая щёку большим пальцем. — просто я тебя люблю, поэтому ещё с тобой. и не уйду я никуда, сколько бы ты меня ни гнал.       — я не буду гнать, — вегас склоняет голову, касаясь влажным от переживаний лбом его ключицы, скрытой под рубашкой.       и пит охотно верит, снова укрывая его в объятиях.