chew me up, but don’t spit me out

Регулус всегда считал жестокой несправедливостью то, насколько красива его мать. Вальбурга Блэк была среднего роста и хрупкого телосложения, но держалась с высоко поднятым подбородком, расправленными плечами и непревзойдённой грацией. Стоило ей переступить порог — и она мгновенно становилась самой внушительной фигурой в комнате. Её туфли, как всегда, были безупречно начищены до блеска: чёрные, с красной подошвой и каблуком-шпилькой, острым настолько, что сошел бы за оружие. На ней было простое чёрное коктейльное платье — на первый взгляд ничего особенного, но Регулус знал, что оно сшито на заказ именитым дизайнером и стоило целое состояние. Прошло пять лет с тех пор, как он в последний раз видел кого-либо из родителей вживую. И если уж этой встрече суждено было случиться именно сегодня, он предпочёл бы, чтобы его нашёл отец, а не мать. Смотреть на мать — всё равно что видеть собственное отражение во сне. Их глаза были одного и того же серо-сланцевого оттенка, но её взгляд был безжизненным, холодным и проницательным. Их губы были одинаково очерчены, полные, с похожим выраженным изгибом верхней губы, но, в отличие от матери, Регулус знал, как выглядит настоящая улыбка. Нос, скулы, резкие линии лица, рост, телосложение и даже волосы — Регулус был почти идеальной её копией. Это жестокая истина, с которой он неохотно мирится всякий раз, когда видит мать на обложке Vogue или на страницах Forbes. Но когда она стоит всего в шаге от него, принять её — всё равно что проглотить битое стекло. — Давно мы не виделись, Регулус. Без французского акцента, смягчающего её интонации и округляющего гласные, голос Вальбурги звучит с почти режущей слух резкостью. Она слегка склоняет голову набок. И даже не пытается скрыть, как внимательно отмечает, что Регулус прижимается к груди Джеймса, а его рука всё ещё лежит у него на талии, удерживая рядом. — Похоже, ты обзавёлся новым другом. Он должен что-то сказать. Должен произнести хоть что-то, кроме «Здравствуй, мама». Должен велеть ей держаться от него подальше. Сказать, чтобы она забыла, что у неё вообще когда-то был второй сын. Но паника намертво стискивает ему горло. В комнате становится невыносимо жарко, грудь словно сдавливает тисками. Язык тяжёлой массой лежит за зубами. Сейчас Регулус как никогда ненавидит себя за собственное бессилие. — Вальбурга Блэк. Она протягивает Джеймсу тонкую руку для рукопожатия. На её пальцах нет ни одного вычурного украшения, узкие запястья свободны. Все её кости такие же тонкие и хрупкие, как у птицы. — Рада наконец познакомиться с вами, мистер Поттер. Уверена, вы знакомы с моим мужем… — Я знаю, кто вы. Регулус резко втягивает воздух. В голосе Джеймса нет ни капли тепла. От его тела, как всегда, исходит тепло, но тон подчеркнуто ледяной. Отстранённый. Нейтральная профессиональная вежливость сменяется чем-то гораздо более мрачным. Он даже не взглянул на протянутую руку Вальбурги. — Замечательно, — отвечает она с наигранной бодростью и опускает руку вдоль тела. — Терпеть не могу эти утомительные церемонии знакомства. Пальцы Джеймса едва заметно дрогнули, крепче смыкаясь на талии Регулуса. В другой руке он по-прежнему сжимает стакан с недопитым виски — так сильно, что костяшки пальцев белеют от напряжения. — Могу я спросить, чего именно Вы хотите? — Поздороваться с главным героем сегодняшнего аукциона. За этот вечер я услышала о вас немало любопытного, мистер Поттер. Похоже, своим выбором вы успели взъерошить немало красивых пёрышек… Её взгляд резко устремляется к Регулусу, а губы сжимаются в тонкую линию. — Я занятой человек, миссис Блэк. У меня нет времени обсуждать сплетни из таблоидов. «Не дави на неё, Джеймс. Не дави, пожалуйста, не дави». Но язык Регулуса всё ещё был слишком тяжёлым, словно распухшим во рту, чтобы выговорить это предупреждение. Он сжимает бокал с вином так, будто тот был спасательным кругом. Вот-вот, гляди, сломает тонкую ножку. — Разумеется, разумеется. Голос Вальбурги звучит любезно, даже вежливо, но Регулус улавливает тот самый миг, когда её любезности начинают рассыпаться. — Хотя, судя по всему, времени у вас предостаточно, чтобы трахать моего сына. — Maman! Регулус срывается. Возмущение мгновенно вытесняет панику. Он высвобождается из объятий Джеймса и ставит бокал с вином на ближайший стол — боится, что иначе намеренно разобьёт его и использует ножку как оружие. — О, как славно. Значит, ты всё-таки помнишь, как говорить за себя. — Вы переходите границы, — цедит он сквозь зубы, делая шаг к ней. Джеймс тянется к нему, их пальцы лишь слегка соприкасаются, но Регулус резко отдёргивает руку. Ярость угрожает вырваться наружу. Именно это делало его похожим на мать куда сильнее, чем глаза, волосы, телосложение или черты лица. — Мне нужно поговорить с тобой, — небрежно произносит Вальбурга, скрестив руки на груди. — Наедине. Джеймс возмущённо фыркает. — Нет, Вам не… — А Вы, собственно, кто такой, мистер Поттер? Его надзиратель? Ради всего святого. — Она прищуривается, сверля его взглядом через плечо Регулуса. — Он мой сын. Хоть всю жизнь суйте в него свой член, это не изменит того, что он часть нашей… — Maman, довольно, — шипит Регулус, делая ещё один предупреждающий шаг к ней. Его голос становится тихим, почти угрожающим, и он отчаянно надеется, что никто из стоящих поблизости не расслышал ни единого слова. Кожа под костюмом нестерпимо зудит, ему хочется содрать её с себя. Стать кем-то другим. Исчезнуть. Но сначала — разобраться с этим. — Хочешь поговорить? Хорошо. Поговорим. Уверен, нам обоим есть что сказать. — Регулус, — снова вмешивается Джеймс, потянувшись к нему, — тебе не… — Джеймс, перестань! Я в порядке. Он не хотел, чтобы это прозвучало так резко. Джеймс даже не вздрогнул, но на мгновение, прежде чем его лицо вновь стало непроницаемым, взгляд ожесточился. «Прости. Прости меня. Мне так, так жаль». Пять лет Регулус учился быть лучше. Быть собой, а не этим человеком. Но, похоже, всего пяти минут рядом с матерью оказалось достаточно, чтобы разрушить всё, чего он сумел добиться. Улыбка Вальбурги искривляется в уродливый, жестокий оскал. Она едва заметно склоняет голову в сторону Джеймса. — Приятно было познакомиться, мистер Поттер. — Не могу сказать того же. На челюсти Джеймса дёргается мускул. Он переводит взгляд с Регулуса на Вальбургу и обратно. Его пальцы так крепко сжимают стакан с виски, что тот, кажется, вот-вот треснет. — Хорошо, — наконец уступает он, хотя очевидно, каких усилий ему стоит произнести это слово. — Я подожду у бара. Это ужасная идея. Сама мысль о ней ужасна. Его мать была непредсказуема даже в лучшие времена — и сегодняшний вечер лишь подтверждает это. Невозможно угадать, о чём она собирается говорить, хотя Регулус почти не сомневается: всё сведётся к тому, чего он и ожидал. «Возвращайся домой». Но, возможно, нет. Возможно, всё это окажется очередной игрой. Стремлению Вальбурги манипулировать людьми, держать под контролем каждую фигуру на доске, не было равных. Он ведь где-то этому научился, разве нет? — Чего ты хочешь? — спрашивает он, когда они скрываются в тени. Вдоль стен бального зала тянутся ниши, спрятанные за величественными колоннами с богатой лепниной. Здесь они вдали от любопытных взглядов и чутких ушей. Но стоит Регулусу чуть сместиться влево и прищуриться, как он различает Джеймса у бара, на другом конце зала. — Ты уже разобрался со своей «маленькой проблемой»? — С какой ещё «маленькой проблемой»? Вальбурга касается пальцем левого крыла своего носа. Одна безупречно очерченная бровь приподнимается, и Регулус отшатывается назад, словно она ударила его по лицу. — Как… Как ты узнала об этом? — Ох, Регулус. Она кладет руку ему на плечо. Прикосновение лёгкое, но крепкое. Регулус пытается подавить дрожь. Именно этого она и ждала — трещин в его защите, уязвимых мест, куда можно было вонзить нож. — У тебя есть лишь иллюзия свободы. Но мы следили за тобой с тех самых пор, как ты сбежал. Живот Регулуса ухает куда-то вниз, сквозь безупречные мраморные полы. Он знал. Какая-то часть его всегда это знала. Его родители были в ярости, когда Сириус ушёл, но он подготовился. Научился заметать следы. «Я вернусь за тобой, Реджи. Как только буду в безопасности и устроюсь». Сириус собирался сменить имя, полностью исчезнуть из чужой памяти. Отрастить волосы, поменять стиль, стать незаметным. Раствориться среди людей. — А Сириус? — спрашивает Регулус сквозь стиснутые зубы. Ему было трудно сохранять спокойствие, пока пальцы матери всё ещё сжимали его плечо, но если он двинется хоть на дюйм, она воспримет это как победу. — Вы и за своим горячо любимым старшим сыном тоже следите? Вальбурга склоняет голову набок. Уголки её губ опускаются, но Регулус не может прочесть выражение её лица. Прошло слишком много времени с тех пор, как он в последний раз разговаривал с матерью. Она была одновременно знакомой и совершенно чужой. — Твой брат… Он всё ещё считается пропавшим. Мы его не нашли. Он справился с исчезновением гораздо лучше, чем ты. Как обычно. А был ли вообще смысл когда-либо убегать? — Хотя, — продолжает мать, наконец убрав руку, — твой брат не выставляет себя напоказ рядом с человеком, который когда-то возглавлял список Forbes «30 до 30». Даже если бы мы не следили за тобой все эти пять лет, одного твоего появления сегодня вечером вместе с мистером Поттером было бы достаточно, чтобы ты сам преподнёс себя нам на серебряном блюде. Горло Регулуса сжимается, а за глазами вспыхивает жгучее покалывание. Он так старался держаться подальше. Старался оставаться незаметным. Возможно, ему стоило сменить имя, но когда он сбежал, ему было всего восемнадцать. У него не было никого, кто мог бы помочь. Никого, кто показал бы ему, как это делается. У него не было старшего брата. А потом он совершил самый худший выбор — потому что поверил, что наконец в безопасности. После пяти лет молчания, после пяти лет одиночества, конечно, он позволил себе поверить, что у него тоже может быть что-то хорошее. Где-то там у Сириуса есть свобода. Есть кто-то, кто его любит. И наверняка за эти годы он обзавёлся друзьями. Наверняка получил прекрасное образование, нашёл замечательную работу. Всегда такой харизматичный, мягкий и добрый. Тот, кого первым замечают в комнате. Тот, кто сияет ярче всех. Почему Регулус тоже не мог получить всё это? Почему всегда был только Сириус — даже сейчас? — И много ли вы знаете обо мне? — спрашивает он. Тяжесть поражения давит ему на плечи. — Достаточно, — отвечает Вальбурга, небрежно взмахнув рукой. — Но это легко простить. Ты хоть представляешь, у скольких наших друзей дети проходили через подобные этапы? Право, Регулус. Нас волнует только одно: тебе больше не нужна помощь. Ему хочется закричать. Хочется сжать руку в кулак и со всей силы ударить по колонне слева. Какая разница, если при этом он разобьёт себе все костяшки? По крайней мере, он почувствует хоть что-то, кроме того, что чувствует сейчас. Как бы безумно это ни звучало, он действительно верил, что ему удалось скрыться. Он думал: если родители знают, где он, они придут к нему домой. Появятся в аудитории, где он читает лекции. Или зайдут в клуб, где он работает. Но месяцы превращались в годы, а от них не было ни слова. И он обманул самого себя, поверив, что их молчание — не очередной ход в игре. Пять долгих лет. Какими бы тяжёлыми, запутанными и искалеченными они ни были, это были его годы. Но всё это время он был невольным актёром в спектакле, о роли в котором даже не подозревал. Как в какой-то жутко извращённой версии «Шоу Трумана», где его жизнь настоящая, друзья настоящие, он сам настоящий — и всё же за ним по-прежнему наблюдают, следят и незаметно направляют каждый его шаг, точно за Труманом Бёрбанком. Он уже не понимет, чего хочет больше: рассмеяться, закричать, расплакаться… или каким-то ужасным образом сделать всё это одновременно. — Как бы ни было мне отвратительно твоё влечение к мужчинам, — продолжает Вальбурга, возвращая разговор к происходящему в бальном зале, — должна признать, что мистер Поттер — весьма выгодная партия. Он баснословно богат, его компания процветает, стоимость его акций… — Держись от него подальше, maman. Держись, чёрт возьми, от него подальше. Ярость Регулуса вновь поднимается на поверхность, грозя выйти из-под контроля. — Он не имеет никакого отношения к нашей чёртовой семье. Не впутывай его. — Это ты привёл его в семью, так что не понимаю, чем ты недоволен. — Потому что он мой, а не очередная игрушка для ваших с папой игр. И я больше не часть вашей семьи. Вальбурга закатывает глаза, явно теряя терпение. — Мы с твоим отцом предупреждали тебя, когда ты уходил: тебе некуда бежать, и нет такого места, где мы тебя не найдём. Так что возвращайся домой, Регулус. Перестань делать вид, будто ты не настоящий Блэк. Возможно, придётся немного убедить твоего отца, но, если потребуется, мы и мистера Поттера примем с распростёртыми объятиями. — Зачем? Чтобы пережевать его и выплюнуть, как вы поступаете со всеми остальными? Регулус всматривается в глаза матери. В свои собственные глаза. Боже, как же он их ненавидел. — Я этого не допущу. И домой я не вернусь. — Мы — твоя семья, Регулус. — Нет, не вы. Уже нет. Сколько раз мне ещё это повторить? После того как я ушёл, я создал новую. — Ой, избавь меня от этого, ради Бога, — фыркает Вальбурга. — Твоя маленькая компания неудачников? Ты не принадлежишь им. Ты наследник, Регулус. Наследник империи. Состояния, масштаб которого ты даже не способен представить. Поверь, ничто из этого не будет иметь значения — мистер Поттер тоже не будет иметь значения, — когда всё это перейдёт к тебе. Он не хотел этого. Никогда не хотел. И он уже собирался сказать ей всё это и ещё многое другое, но вдруг понял. Это было видно по напряжённой линии её плеч, по едва заметной складке между бровей. Она бы никогда в этом не призналась, но сейчас Вальбурга Блэк униженно просила. — Ты боишься, да? — шепчет Регулус, и потрясение в его голосе было невозможно скрыть. — Ты в ужасе от того, что я всё разрушу. А потом его улыбка медленно растягивается — такая же кривая и жестокая, как у неё самой. — Ты лежишь по ночам без сна, думая, когда я это сделаю? Если я вообще это сделаю? Тебе интересно, почему я до сих пор этого не сделал? — Ты ничего не знаешь. Она почти выплевывает эти слова — и Регулус впервые в жизни понимает: он победил. — Поэтому ты умоляешь меня вернуться, вместо того чтобы искать Сириуса? Ты действительно на всё готова, не так ли? Ты ненавидишь, что я гей, но позволишь Джеймсу войти в семью? О, это восхитительно. Это потому что я знаю всё о папе и его… Он резко втягивает воздух от внезапной боли в челюсти. Пальцы матери — длинные, жестокие, впивающиеся ногтями прямо в скулы — стиснули его лицо с обеих сторон. — Что бы тебе ни казалось, будто ты знаешь, — на самом деле ты не знаешь ничего. Вы с Сириусом всегда были слишком самоуверенны. Всегда думали, что вам известно всё. И вот она — трещина в её безупречной маске. Момент истины, когда тонкий фарфор дал трещину, обнажив скрывавшуюся под ним мерзость. — И ты прекрасно знаешь, что должен держать рот на замке. Иначе разрушишь и своё состояние. Несмотря на боль, отдававшую в челюсть, Регулус хохочет. — Я сам зарабатываю себе на жизнь, maman. Ваши деньги мне не нужны. — Трахаться с Джеймсом Поттером — это не работа. Показывать своё тело мужчинам за деньги — тоже не работа. — Второе как раз и есть моя работа. А первое?.. — Он улыбается настолько широко, насколько позволяют пальцы, впившиеся ему в щёки. — Первое — для удовольствия. В её глазах вспыхивает ледяной огонь, ноздри раздуваются от гнева. Но ударить его здесь она не посмела бы. — Хватит. Довольно, — шипит она, почти как загнанная в угол дикая кошка. — Ты вернёшься домой, Регулус. И будешь держать рот на замке. За все двадцать три года своей жизни Регулус ещё никогда не чувствовал себя настолько опьянённым собственной силой. — Хочешь, я расскажу, что Джеймс делает со мной? — почти ласково спрашивает он, улыбаясь так широко, что ногти матери наверняка оставят на его щеках маленькие полумесяцы. — И правда очень выгодная партия, maman. Видишь ли, у него самый большой член из всех, что у меня были. И он трахает меня так жёстко, так жадно, и… Тыльная сторона её ладони с силой ударяет Регулуса по щеке, и по залу прокатывается резкий хлопок. Не стоило её недооценивать. Но прошло слишком много времени. Под глазом щипит — она рассекла кожу. Совсем немного, но когда Регулус касается пылающей щеки, на кончике пальца поблескивает тонкая полоска крови. На одно горькое, страшное мгновение он вдруг подумал: «Сириус бы мной гордился». — Уходи, — резко бросает Вальбурга. Её глаза пылают ещё ярче прежнего. — Убирайся. Иначе я прикажу охране вышвырнуть тебя отсюда на глазах у всех. Она бы не осмелилась. Если бы его силой вывели из зала и на следующий день фотографии появились на первых полосах таблоидов, это опозорило бы всю семью. Но оставаться он тоже не хотел. Внезапно он почувствовал необъяснимую смертельную усталость. Вся его решимость исчезла вместе с пощёчиной, обжёгшей щёку. Каждая кость в теле ныла. Ему хотелось выбраться из этого бального зала ничуть не меньше, чем Вальбурге — избавиться от него. Он даже не стал прощаться. Не оглядываясь, вышел из ниши. Яростный взгляд Вальбурги прожигал ему спину между лопаток, но Регулус уже мысленно проложил путь к выходу. Ему предстояло пройти через зал, полный представителей высшего общества, с тонкой полоской крови на щеке. Да к чёрту. К чёрту всё. Почти не отдавая себе отчёта в том, что делает, он схватил из ведёрка на ближайшем столе неоткрытую бутылку шампанского. Кто-то крикнул ему вслед — наверное, перепуганный официант, — но он даже не обернулся. Холодное стекло обжигало ладонь. Он уже чувствовал на языке сладкий вкус шампанского. Уже предвкушал приятное опьянение, которое придёт, когда он выпьет достаточно. Бутылка была большой, рассчитанной на десятки бокалов, прежде чем её выбросят. Ну и что. Ему случалось напиваться и из бутылок побольше. Именно это сейчас ему и было нужно. А если он осушит её до дна, то, может быть… только может быть… сумеет забыться. Стать кем-то другим. Оказаться где-нибудь в другом месте. Потерять хотя бы часть самого себя и… — Регулус! Он вздрогнул и, задев плечом женщину с мужем, протиснулся мимо них. Оба поспешно отскочили в сторону. «Не иди за мной». «Просто отпусти меня». — Регулус, ты куда? Простите. Мне очень жаль. Простите, простите. Разрешите пройти. Спасибо. Регулус! Он не оглянулся проверить, удалось ли Джеймсу пробиться сквозь толпу. Несколько человек проводили его удивлёнными взглядами, но к тому времени, как они успели понять, свидетелями чего они стали, его уже не было. До него снова донёсся голос: — Регулус, подожди! Но прохладный ночной воздух уже коснулся его кожи. Перед ним раскинулся весь Милан. Сделав глубокий вдох, чтобы хоть немного прийти в себя, он сбежал по лестнице, перепрыгивая сразу через две ступеньки, выскочил на улицу, резко свернул налево — одному Богу известно куда — и оставил позади аукцион, свою ведьму-мать… и Джеймса Поттера.

***

— Тупая… чёртова… машина, — цедит Регулус, отбивая каждое слово ударом ноги по закрытой металлической роллетке табачной лавки. Он портит свои новые «оксфорды», но слишком зол, чтобы обращать на это внимание. Это не тот район Милана, куда часто заглядывают туристы. Все магазины, где можно купить сигареты в пределах пешей доступности от места аукциона, уже несколько часов как закрыты. Его последняя надежда — автомат, спрятанный за металлической ставней, покрытой граффити. Через узкие прорези можно дотянуться до кнопок и получить товар. Но есть одна проблема. Он не итальянец. У него нет нужной карты, подтверждающей возраст, и автомат отказывается выдавать ему пачку сигарет — сколько бы раз он ни нажимал на кнопки с нарастающей яростью. — Бесполезная дрянь. Он тупо пялится на проклятый автомат, а затем опускается на корточки рядом с ним, кладёт локти на колени и прячет голову в ладонях. Его немного шатает, но он ещё далеко не настолько пьян, чтобы забыть события этого вечера. Бутылка шампанского стоит между его ног — уже открытая и опустошённая примерно на четверть. Но это чувство никак не проходит. Он всё ещё слышит насмешливый голос матери. Всё ещё ощущает, как её пальцы сжимаются на его челюсти. Он почти уверен, что сумел стереть кровь со щеки рукавом пиджака. По крайней мере, кончики пальцев больше не покрываются тонкой алой полосой. Телефон вибрирует в его кармане уже около получаса, прежде чем наконец затихает. Ему даже не нужно смотреть, чтобы понять, кто это. Джеймс. От этого зуд под кожей становится только сильнее. Именно тогда Регулус решает, что ему нужна сигарета. Прошло уже много времени с тех пор, как он курил в последний раз, но отчаянные времена требуют отчаянных мер. — Оу! Tutto a posto? Регулус поднимает взгляд и видит мужчину, стоящего перед ним. Тот старше (где-то за сорок), красивый, с седеющими волосами и добротой, заметной в уголках его глаз и рта. Он смотрит на Регулуса с явным беспокойством. — Vuoi comprare le sigarette? — Простите, — говорит Регулус, — но я не говорю по-итальянски. — О. Ничего страшного. Мужчина улыбается — тепло и открыто. Акцент у него сильный, но слова льются легко и уверенно. Он кивает в сторону автомата. — Я спросил, хочешь ли ты купить сигареты. Ты англичанин? — Да. Мужчина мягко усмехается. — А. Тогда понятно. Автомат не будет работать с тобой. Регулус не хочет этого делать, но всё же хмурится. — Это я и сам уже понял, спасибо. — Вот. Я могу помочь. У тебя есть деньги? Регулус подозрительно смотрит на мужчину. — Зачем? — У меня есть… э-э… come si chiama la tessera sanitaria? — Он прищуривается, глядя в тёмное вечернее небо, а затем торопливо восклицает: — А! Медицинская карта. Страховая. Именно она тебе нужна. — А разве так можно? Это вообще законно? Регулус поднимается, стараясь не задеть бутылку шампанского, стоящую у его ног. Мужчина небрежно машет рукой. Его улыбка широкая, с лёгкой озорной ноткой, но при виде неё у Регулуса не возникает привычного неприятного ощущения где-то под рёбрами. На безымянном пальце левой руки поблёскивает золотое обручальное кольцо, и кажется, что мужчина совершенно не заинтересован в Регулусе — разве что ему просто стало его жаль. — Какие хочешь? Выбирай. Регулус пробегает взглядом по ассортименту автомата. — Вот эти, — говорит он, указывая на бело-золотую пачку с красными и чёрными надписями. И стоит ему её увидеть, как ему снова тринадцать. Он сидел на заросшем травой пригорке, прижавшись плечом к плечу Сириуса. Перед ними аккуратным рядком лежали двадцать сигарет. — Такие можно купить только в Италии, Реджи. Они знаменитые. Их раньше постоянно показывали во всех итальянских фильмах. Регулус после первой затяжки дыма закашлялся, но всё же сумел возразить: — Мне всё равно, что они знаменитые. Они отвратительные! — Ты привыкнешь к ним. Серьёзно, это лучшие. Даже в названии об этом говорится. Оно означает «лучший урожай». — Они твои любимые? — Они лучше британских, так что да, думаю, что да. — Ты просто так говоришь, потому что какой-то горячий итальянец купил их тебе. Улыбка Сириуса сияла ярче полуденного солнца. — Может быть, и так. Так что не трать их зря. — Вот, держите. Мужчина протягивает маленькую пачку Регулусу, и его улыбка всё ещё остаётся тёплой. — Вам нужна зажигалка? — Да, если честно. Я могу купить одну в автомате? Мужчина смеётся и качает головой. — Нет. Но вот, можете взять эту. Я всегда ношу с собой запасную. Регулус ошарашенно смотрит на незнакомца и, запинаясь, бормочет: — Нет, всё в порядке. Правда, обещаю. Я справлюсь. Но мужчина всё равно вкладывает маленькую металлическую зажигалку ему в ладонь. — Мне кажется, вам она нужнее, чем мне, да? Он сжимает пальцы Регулуса вокруг прохладного металлического предмета. — Спасибо. Вам правда не нужно было… Спасибо, — повторяет Регулус. — Я очень ценю это. Мужчина похлопывает его по плечу, убирает в карман свою пачку сигарет и делает шаг обратно к дороге. — Надеюсь, Ваш вечер станет лучше. Это хорошие сигареты, и шампанское тоже хорошее, но, по-моему, вино всегда лучше. Чао. Регулус ещё долго тупо смотрит ему вслед, даже после того, как незнакомец скрывается за поворотом. В голове — пустота. Только воспоминание о том дне на траве, когда они с Сириусом выкурили по пять сигарет, прежде чем Регулус пожаловался, что у него слишком сильно кружится голова и он больше не может курить. Они убрали оставшиеся сигареты обратно в бело-золотые пачки и решили растянуть их, а не выкуривать все одну за другой. — Сбережём их для совсем плохих дней, — сказал тогда Сириус, пряча пачку под матрас, когда они вернулись домой. Вдвоём они прикончили остаток пачки меньше чем за неделю. Регулус зажимает сигарету губами и прикрывает ладонью её кончик. Он с облегчением отмечает, что зажигалка вспыхивает с первого раза. Первая затяжка заставляет его закашляться — лёгкие будто возмущаются, — но через несколько минут курить снова становится так же легко, как дышать. Вкус уже не совсем такой, каким он его помнил. Хотя, если подумать, прошло десять лет. Со вздохом он хватает с земли бутылку шампанского, прячет пачку сигарет и зажигалку во внутренний карман пиджака. Сигарета помогает приглушить нервную дрожь, но сколько бы он ни пил, всё, что он слышит, — это: «Тебе некуда бежать, и нет такого места, где мы тебя не найдём». Он был безумцем, если когда-то действительно думал, что сможет от них освободиться. Игнорируя скопившиеся уведомления от Джеймса, он снимает блокировку с телефона и набирает номер. Эван отвечает после второго гудка. — Реджи? Ты в порядке? — Да, я… — Регулус сутулится, прячась от холодного порыва ветра. Нет смысла лгать своим лучшим друзьям. Они всё равно всё поймут. — Нет, вообще-то, — признаётся он. — Я чертовски далёк от того, чтобы быть в порядке. — Подожди. Барти! Рег звонит. Что-то случилось. Слышится звон посуды в раковине, а затем голос Барти, ворчащий, что он прямо сейчас поедет в Милан и надерёт задницу Джеймсу Поттеру, если, блядь, понадобится, прежде чем Эван спрашивает: — Что случилось? Это Джеймс? — Нет. Это не… Нет. — Нам нужно что-то большее, чем это, милый, — говорит Барти, теперь уже ближе к микрофону. — Поезда будут только утром, но я, наверное, смогу поймать билет на самолёт. Регулус издаёт дрожащий смешок. Сигарета почти догорела до фильтра, но он не хочет тратить впустую оставшийся кусочек. Он делает глубокую затяжку, чтобы снова успокоить нервы. — О, ты куришь. Это плохой знак. Это… — Эван издаёт тихий звук. — Это уже дерьмо уровня твоей семейки. Кто там был? — Моя мать. Может быть, и отец тоже, но я его не видел. Только её. — О нет, только не эта Вальсука, — сквозь зубы цедит Барти. — Неужели ещё никто не заказал её устранение? Я в шоке. Столько денег — и какой от них толк? Да я бы стольких людей убрал, если бы… Эван обрывает его сухим: — Барти. Не сейчас. — Да. Точно. Извини, Рег. Что она сказала? — Она сказала, что хочет, чтобы я вернулся домой. И ещё кое-что. Впереди небольшой парк с пустыми скамейками. Он направляется прямо туда, тушит сигарету о металлическую урну и говорит: — Она спросила, покончил ли я со своей «маленькой проблемой». Оказывается, мои родители уже какое-то время следили за мной. — Блядь, — тихо говорит Барти. Регулус представляет, как они вдвоём сидят, прижавшись друг к другу за барной стойкой и смотрят на свою кухню. Каждый устроился на своём табурете, их колени соприкасаются. Барти будет так сильно трясти ногой, что Эвану придётся положить на неё ладонь и удерживать, чтобы успокоить его. Простые жесты. Знакомые. В их уравнении для Регулуса никогда не было достаточно места. Не так, как всегда было для них двоих. Они любили его, но не были влюблены в него. Разница ошеломляет, когда ты знаешь, как это ощущается и что ты чувствуешь, когда это осознаешь. Но сейчас, потерявшись посреди незнакомого города, имея при себе только сигареты и шампанское, он отдал бы всё, чтобы каким-то образом уместиться между ними. Может быть, именно привычность — это то, что ему нужно, чтобы снова почувствовать себя в безопасности. Почувствовать, что у него есть место, которому он принадлежит, и что его всё ещё хотят видеть рядом, несмотря на весь этот хаос. — О чём ты думаешь, Реджи? — мягко спрашивает Эван. — Если тебе нужно вернуться домой… — Нет, я в порядке. Ну, не совсем. Но я буду в порядке. Когда-нибудь. Регулус садится на скамейку чуть в стороне от широкой дорожки, посыпанной гравием. Она проходит через парк, соединяя две узкие улицы. Перед ним — покрытая травой площадка, окружённая деревьями. Там темно, её освещает только луна над головой. — Я оставил Джеймса на аукционе. — Чёрт. Он что-то тебе сказал? — Нет, я убежал. Он кричал мне вслед, но, думаю, не смог пойти за мной. Я его не видел. Он много раз звонил и писал, но… Пальцы Регулуса сильнее сжимают края телефона. Тот уже какое-то время не вибрировал. — В общем, думаю, я просто посижу здесь до утра. А потом сяду на самолёт домой или что-нибудь типа того. Тишина на другом конце провода становится невыносимо громкой. — Что? — Он ставит бутылку шампанского между ног и тянется за пачкой сигарет в карман пиджака. — Давай. Говори уже. — Прежде чем я дам ему хоть малейший кредит доверия, которого он, возможно, не заслуживает… Джеймс сделал что-то не так? Регулус замирает с незажжённой сигаретой между зубами. — М? — Джеймс, — повторяет Эван, на этот раз медленнее. — Он сделал что-нибудь не так? — Нет. Я просто не хочу втягивать его во всё это дерьмо. Ему не нужны проблемы, которые идут в подарок вместе с моей семьёй. Со мной, в частности. — Но теперь он знает, кто ты, да? — Оказывается, он знал. Он сказал мне перед аукционом. Регулус вздрагивает от воспоминания об их разговоре в лимузине, о том, как Джеймс заставлял его извиваться под ним, используя язык. Он судорожно ищет маленькую серебряную зажигалку. В январе в Милане холодно, и его пальцы не слушаются. До этого момента он более или менее не замечал холода. Но теперь он почти не двигается, сидит в пустом парке, и единственная его компания — холодная бутылка шампанского. Нос уже заледенел, а в левом ухе появилась лёгкая ноющая боль. Сможет ли он вообще просидеть здесь до утра? — Значит, он знает… и ему всё равно? — спрашивает Барти, говоря так же медленно, как Эван. — Если вы думаете, что я тупой и ничего не понимаю, просто, блядь, скажите это, — огрызается Регулус, вскидывая руки. Его ярость всё ещё тлеет где-то на поверхности. — Я позвонил вам не для того, чтобы… — Не уходи от него. Регулус несколько раз моргает, глядя во тьму. — Что? — Какую бы невероятно глупую вещь, ты не собираешься сейчас сделать, Рег, не делай её, — поясняет Эван за Барти. Его голос звучит напряжённо и торопливо. — Милый, ты был таким счастливым. Каждый раз, когда ты говоришь о нём, ты буквально светишься, как чёртова рождественская ёлка. И то, как он на тебя смотрит… Если бы он сегодня вечером сделал что-то действительно ужасное, мы бы первыми сказали тебе возвращаться домой… — Чёрт возьми, да, — вставляет Барти. — …но не отталкивай его. Он действительно, действительно хорошо на тебя влияет. И разве ты буквально несколько дней назад не говорил, что хочешь посмотреть, к чему всё это приведёт? Я понимаю, что появление твоей матери вызывает у тебя желание поджать хвост и убежать как можно дальше, но, может быть, просто… — Убежать к стодевяностисантиметровому восхитительному латиноамериканскому мужчине, а не обратно домой, в унылый старый Лондон? — заканчивает Барти, хихикая, когда Эван велит ему замолчать. — Я серьёзно! Рег, мы тебя любим, но ты всегда так делаешь. Ты убегаешь от всего, когда тебе страшно. И это нормально… иногда. Но даже я думаю, что в этот раз ты совершишь огромную ошибку. Регулус выдыхает дым и наблюдает, как тонкие завитки поднимаются в ночной воздух. Если правильно наклонить голову, с его места кажется, будто дым обвивает саму луну. — Знаете, если бы мне нужен был голос разума, я бы позвонил Лили. — Она ушла всего час назад, так что, думаю, мы стали настолько рассудительными только потому, что она на нас повлияла, — размышляет Эван. — Но ты же знаешь, что она сказала бы тебе то же самое, что и мы. Поговори с Джеймсом. У него хорошие, крепкие плечи. Уверен, он справится с тем, чтобы нести немного лишнего багажа, если этот багаж — твой. — Отвали, — бормочет Регулус, невольно улыбаясь, несмотря на сигарету во рту. — Что мне ему рассказать? Всё? — Столько, сколько тебе будет комфортно, — отвечает Барти. — А если он заставит тебя делиться тем, чем ты не хочешь, тогда беги домой, в унылый старый Лондон. Или найди себе хорошего итальянского мужчину на вечер. Что тебе больше нравится. Регулус фыркает. — Спасибо за идею. — Идиот. Не говори так, — тихо шипит Эван Барти. — Рег, сначала поговори с Джеймсом. Пожалуйста? Никаких итальянских мужчин. Ладно? — Ладно, — повторяет он. — Обещаю. Но сначала мне нужно ответить Джеймсу. Я даже не знаю, где нахожусь. — Отправь нам свою геолокацию, хорошо? — Барти звучит серьёзно, и его беспокойство пробивается сквозь привычные лёгкие шутки. — На всякий случай. Ты в городе, которого не знаешь. — Да, отправлю. Поговорим позже? Эван и Барти по очереди говорят ему: «Люблю тебя, Реджи», — и связь обрывается. Регулус снова остаётся один. Он отправляет им своё местоположение, пока не забыл, а затем делает последнее, чего ему хочется в данный момент, — проверяет пропущенные звонки и непрочитанные сообщения. 11 пропущенных звонков. И все от Джеймса. Непрочитанных сообщений ещё больше: Джеймс Что случилось? Рег? Ты в порядке? Чёрт, малыш, мне так жаль. Я правда не знал, что они будут здесь. Я бы не привёл тебя, если бы знал. Не потому, что я НЕ хотел тебя приводить, Я ХОТЕЛ!!! Но я хочу защитить тебя больше, чем хотел попасть сюда. Я не виню тебя, если ты сейчас в ярости на меня. Прости, что так много звонил. И что так много пишу. Просто, пожалуйста, дай мне знать, что с тобой всё в порядке. Или если тебе нужно, чтобы я кого-нибудь отправил за тобой. Я могу снять другой номер. Вообще другой отель. Всё нормально! Просто, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, дай мне знать, что ты в порядке. Но только на последних нескольких сообщениях Регулус разевает рот, а сердце у него будто выскакивает из груди. Джеймс Ладно. Так. Я сделал нечто очень-очень ОЧЕНЬ глупое. Но оно того стоило. Честно. Пожалуйста, не злись, но… В общем, я вроде как ударил твоего отца. Джеймс отвечает после первого же гудка. — О, слава богу… — Ты что сделал?! — голос Регулуса становится высоким и тонким. — Джеймс, пожалуйста, только не говори мне, что ты сделал именно то, что сказал. — Ударил твоего отца? Да, возможно, — Джеймс звучит немного смущённо, но совсем не раскаивается. — Хотя он первый ударил. А мой удар просто попал ему в челюсть. Регулус проводит рукой по лицу и тихо смеётся. — Какого чёрта произошло после того, как я ушёл? — Я подошёл к твоей маме и спросил, что она сказала такого, из-за чего ты убежал, но тут твой отец появился из ниоткуда и устроил сцену. Мы были в стороне, так что, думаю, он не думал, что кто-то заметит. Но он громкий человек, знаешь? Так что, конечно, все заметили. Но было уже поздно. Я стоял прямо перед ним, он стоял прямо передо мной, а потом он ударил первым. И, кстати, промахнулся. — Мой отец не бьёт людей без причины. Джеймс фыркает. — Кто сказал, что я не дал ему причины? — Что ты ему сказал? — Ну, я назвал его кучей очень красочных и неприятных слов, которыми не горжусь. А потом он оскорбил тебя, так что я назвал его ещё большим количеством неприятных слов. А потом я, возможно, решил оскорбить твою мать — чем тоже не горжусь и за что моя мама меня отругает, — но именно это заставило его ударить первым. — И потом ты ударил моего отца. — И потом я ударил твоего отца. Регулус качает головой, всё ещё не веря в происходящее. — Боже, ты идиот. К утру это будет во всех новостях. — Очень на это надеюсь. Это был чертовски хороший удар. Джеймс шипит от боли, а затем добавляет: — Правда, руку ушиб. Твой отец сложен как стена. — Да. Да, это так… Подожди. Регулус отводит телефон от уха, всё ещё качая головой. В груди поселилось тепло, хотя он не уверен, от шампанского ли это, которое он залпом выпил, пока читал сообщения Джеймса, или от голоса Джеймса. В любом случае Регулус отправляет ему своё местоположение, а затем тихо спрашивает: — Найдёшь меня? — Уже иду. Пока ждёт, он выкуривает ещё одну сигарету. Голова кружится от никотина и собственных беспорядочных мыслей. Он не знает, хватит ли ему смелости рассказать Джеймсу всё, но также не уверен, что теперь есть смысл продолжать скрывать это. Эван и Барти были правы — он действительно хочет посмотреть, к чему приведут его отношения с Джеймсом. Но он не сможет этого сделать, если продолжит хранить секреты. Регулус смотрит, как тонкие струйки дыма поднимаются в воздух от кончика сигареты. Он горбится от холода, положив локти на колени, но тут же поднимает голову при звуке приближающихся шагов. Джеймс останавливается в метре от него. Пиджак от костюма перекинут через плечо и держится на согнутом пальце. Он убирает телефон в передний карман брюк и неловко переминается с ноги на ногу. — Привет, — тихо говорит он, тревога угадывается в каждой черточке его лица. — Ты…? — Я в порядке. Регулус стряхивает пепел с кончика сигареты. Под тяжестью взгляда Джеймса Регулус чувствует себя словно пригвождённым к месту. — Как твоя рука? — О, всё нормально. Ничего не сломано. Отец научил меня правильно бить. Губы Регулуса невольно трогает слабая улыбка. — Прости, что я убежал. — Всё нормально. Я просто переживал, что с тобой что-нибудь случится. Но я… — Джеймс проводит мыском ботинка по земле, взрыхляя гравий. — Ты хочешь об этом поговорить или хочешь, чтобы я оставил тебя в покое? Я могу сесть где-нибудь в другом месте. Или прогуляться. Мне просто нужно было знать, что ты в порядке. И увидеть, что ты цел. Сердце Регулуса бьётся неровно, ударяясь о рёбра. Мужчина, стоящий перед ним, держится спокойно, но Регулус замечает напряжение в его плечах. Видит, как сжимается и разжимается его рука, опущенная вдоль тела. Костяшки пальцев разбиты, на некоторых содрана кожа. Сколько же ударов Джеймс успел нанести, прежде чем их разняли? Если Джеймс останется, этого разговора уже не избежать. В этом нет никаких сомнений. Регулус хочет рассказать ему всё, хотя сама мысль об этом пугает его до смерти. Но другой вариант — попросить Джеймса уйти, отпустить его. И если Джеймс уйдёт… — Не уходи, — слышит он собственный голос прежде, чем успевает передумать. — Останься. Пожалуйста. Всё тело Джеймса заметно расслабляется. — Не против, если я присяду? — Да, конечно. Регулус сдвигается в сторону, освобождая на скамейке место рядом с собой. К его удивлению, Джеймс протягивает руку. — Ты куришь? — Не особо. Но я сейчас немного на взводе. — Да. Да, я тоже. Регулус передаёт ему сигарету и украдкой наблюдает за ним. Его совсем не удивляет, что Джеймс выглядит настолько сексуальным с сигаретой между губами: дым струится из его ноздрей и вырывается из уголков рта. Это даже немного бесит Регулуса. «Перестань быть воплощением всего, чего я хочу». — Ну что, ты познакомился с моими родителями. И какое впечатление они на тебя произвели? Джеймс фыркает, выпуская дым через нос. — Очаровательные люди. — Разве нет? — Регулус тянется к бутылке шампанского, стоящей у его ног. — К сожалению, они не худшие из всей компании. Беллатриса определённо самая мерзкая. Она разрежет тебя на маленькие кусочки, если дать ей такую возможность. — Лестрейндж? — Её репутация говорит сама за себя. Джеймс выпускает в воздух кольцо дыма и морщит нос. — Мы встречались. Не в восторге. — Большинство людей тоже. — Есть ещё кто-то, за кем мне стоит следить? Регулус подносит бутылку к губам, но ему трудно проглотить сладкую игристую жидкость. Сердце будто застряло у него в горле, а желудок куда-то исчез. Когда ему наконец удаётся сделать хороший глоток, он вытирает рот тыльной стороной ладони и шепчет: — Мой брат. — Сириус. Он вздрагивает всем телом, услышав имя собственного брата из уст Джеймса. — Ты знал, что я лгал, да? В тот первый вечер, когда мы пошли поужинать, и я сказал, что я единственный ребёнок. Ты знал. Джеймс крутит сигарету между пальцами, поджав губы. — Да. Я знал, кто ты, с той ночи, когда ты сказал мне своё настоящее имя. В мире не так много Регулусов Блэков, а уж в Англии и подавно. — Мгм, наверное, не так уж много, — горько бормочет Регулус. — Я решил, что у тебя была веская причина лгать. Это было не моё дело — лезть с вопросами. Это была наша первая встреча вне клуба, и я не хотел всё испортить, заставляя тебя выкладывать все свои секреты, будто я имел право их знать. — Ты хочешь знать? — Знать что, любовь моя? — Почему я солгал. Джеймс бросает на него взгляд из-под очков. На мгновение он замолкает, погружаясь в мысли. А затем говорит: — Я хочу знать о тебе всё, но не собираюсь давить. Расскажи мне столько, сколько хочешь. Или столько, сколько сможешь. С дрожащим выдохом Регулус вынимает сигарету из губ Джеймса и передаёт ему бутылку шампанского. Она наполовину пуста, а сигарета почти догорела, но и того, и другого достаточно, чтобы пережить этот разговор. — Сириус ушёл, когда мне было четырнадцать. Эти слова обжигают его язык кислотой. Мерзкие, ужасные вещи, которые он держит запертыми внутри. Джеймс молча пьёт рядом с ним, терпеливо ожидая продолжения. — Он просто… ушёл. Сказал, что вернётся за мной, а потом, чёрт возьми, так и не пришёл. Я ждал каждый день, потому что он обещал. Я позволял матери бить меня и кричать на меня. Я позволял отцу швырять меня на пол. Я терпел всё это, потому что Сириус обещал, что вернётся. Джеймс протягивает ему шампанское, но Регулус качает головой. Он тушит сигарету и закуривает новую. — Я ждал четыре года. Четыре. Он ни разу не написал. Ни разу не позвонил. Даже не попытался связаться. Он оставил меня одного в том доме с людьми, о которых знал, что… Что они будут причинять мне боль, и даже не удосужился проверить, жив ли я. Его смех лишён всякого веселья — это пустой, мёртвый звук. — Я понял, что ничего не значил для своего брата, когда он ушёл. Поэтому, насколько я понимаю, теперь он тоже ничего не значит для меня. На этот раз он сам тянется за бутылкой шампанского, и Джеймс позволяет ему её взять. — Я даже не знаю, жив ли он. Не знаю, где он сейчас. После того как я ушёл, я хотел попытаться найти его. Но мне кажется, если бы я его увидел… Не знаю, что бы сделал. Накричал на него? Придушил? Заплакал? Спросил, как он вообще смог так поступить со своим младшим братом? Но есть ли во всём этом хоть какой-то смысл? Это ничего не изменит. Ни того, что произошло, ни того, что он сделал. Джеймс осторожно кладёт руку ему на бедро. Под этим прикосновением нога наконец перестаёт нервно качаться — вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз. Впервые за последние несколько минут. — Что было после того, как ты ушёл? Когда остался один? — Я пустился во все тяжкие. По крайней мере, именно так обычно говорит Пандора. — Тебе не обязательно рассказывать то, чего ты не хочешь, — мягко заверяет Джеймс. Он забирает сигарету, которая уже успела догореть до пепла между пальцами Регулуса. — Я уже говорил тебе сегодня: ты можешь быть каким угодно. Расскажи мне. Или не рассказывай. Это не изменит того, что я к тебе чувствую. — Не говори так уверенно. — Обещаю, это не пустые слова. Регулус проводит пальцами по нарядной этикетке бутылки. Язык снова словно тяжелеет во рту, но он делает глубокий вдох холодного воздуха — и начинает: — Когда я ушёл, у меня почти ничего не было. За год до своего восемнадцатилетия я сумел отложить столько денег, сколько смог, но совершенно ничего не знал о настоящей жизни. Родители держали нас под стеклянным колпаком. Всё, что я когда-либо знал, — это неприличное, почти немыслимое богатство. Шампанское больше не приносит утешения, но он всё равно пьёт его. — Я тайком подал документы в университет далеко от нашего дома в Ислингтоне, но, поскольку мне исполнилось восемнадцать только в июне, в промежутке между этим периодом мне просто некуда было идти. Я мотался между отелями, и это съело большую часть денег, которые я накопил. И я был один. Ни друзей. Ни семьи. Я нашёл квартиру рядом с кампусом, но… Джеймс докуривает сигарету и протягивает руку. Регулус передаёт ему пачку и маленькую серебряную зажигалку. — Начался учебный семестр, и, кажется, я никогда в жизни не чувствовал себя настолько одиноким. Университет всегда был чем-то, о чём мы с Сириусом говорили так, будто это будет происходить с нами вместе. Он старше на четыре года, так что план был такой: он уедет, обустроится, а потом вернётся за мной, чтобы мы могли жить в одной квартире. А потом, когда я закончу школу, я поступлю в тот же университет, что и он. Он замолкает на мгновение. — До того, как всё случилось, мы были… Мы были близки. Регулус делает глоток шампанского, не отрывая взгляда от луны. — Мне было трудно заводить друзей. Я просто не умел. У меня всегда был Сириус, а ещё друзья, которых наши родители покупали нам. Все хотят дружить с твоим кошельком, когда он глубже, чем, чёрт возьми, Марианская впадина. Так что мне было легко связаться не с теми людьми. Не то чтобы я знал, как выглядят «не те люди». Он наблюдает за Джеймсом краем глаза. Лицо Джеймса остаётся непроницаемым. Он не выглядит задумавшимся — он просто внимательно слушает. Когда холодный ветер проносится мимо, Джеймс прикрывает рукой кончик сигареты, чтобы зажечь её. Убедившись, что она разгорелась, он снова кладёт руку на бедро Регулуса. Это лёгкое сжатие придаёт ему смелости продолжить. — Сначала всё было нормально. Но через несколько месяцев я уже без остановки ходил по вечеринкам. Я начал жестить с ними. У людей, которых я считал своими «друзьями», было ровно столько денег, чтобы стать опасными. У меня — тоже ещё оставалось достаточно. И чем больше я пил вместе с ними, тем сильнее им, казалось, нравился. Когда у тебя нет ни друзей, ни семьи, ты, наверное, готов на всё. И это… Это помогало забыться. Воспоминания сочатся сквозь щели ящика, который Регулус обычно держит запертым. И далеко не впервые он жалеет, что не может повернуть время вспять и прожить заново те первые полтора года, когда остался один. Джеймс снова сжимает его бедро. — Мы гуляли всю ночь, спали час или два, шли на занятия, а потом повторяли всё сначала. Люди, с которыми я дружил, знали все лучшие вечеринки и клубы. Нас пускали везде. Но летом стало совсем плохо. Занятий не было, так что я всю ночь где-то пропадал, весь день спал… А потом всё стало… стало гораздо хуже. Он делает дрожащий вдох. Несмотря на холод, ладони становятся влажными. Рука Джеймса слегка соскальзывает по его бедру: пальцы оказываются под коленом, а большой палец успокаивающе поглаживает ногу. Именно так Джеймс делает, когда ведёт машину, и эта знакомая привычка успокаивает Регулуса сильнее, чем шампанское и сигареты вместе взятые. — Я достиг дна в конце лета, прямо перед началом нового семестра. Я много пил. Начал употреблять кокаин. Мои друзья легко могли его достать, и это было просто… чем-то новым. Но у меня заканчивались деньги. Регулус отрывает этикетку от бутылки кусочек за кусочком. — Я спал с людьми. Делал вещи, которые не должен был делать, чтобы получить дополнительные деньги. Ненавидел себя за всё это, поэтому пил ещё больше. Принимал ещё больше наркотиков. Всё тело Джеймса напряжено, но его большой палец всё так же движется по одной и той же дорожке — вверх-вниз по бедру Регулуса. — Это был ужасный круг. Потому что стоило мне протрезветь, как я начинал загоняться и всё вспоминал. Родителей, Сириуса, то, что я делал, и почему… Я был настолько полон горечи и злости. И меня окружали люди, такие же сломанные и ужасные, как я сам. Я не знал, как из этого выбраться. Невозможно понять, что думает Джеймс. Он не раскрывает своих карт, выжидая, какой козырь первым выложит Регулус. Но, по крайней мере, он ещё не ушёл. И теперь пути назад нет. — Наверное, я уже уверенно двигался к тому, чтобы оказаться в рехабе, когда встретил Эвана и Барти. Большая часть времени, проведённого в состоянии опьянения, расплывается в памяти, но после того, как Эван и Барти ворвались в его жизнь, туман немного рассеивается, и он начинает вспоминать детали. — Они были безумными, и они тоже тусовались, но не так, как я. Они умели делать это умеренно. Эти воспоминания причиняют чуть меньше боли, даже если они далеко не похожи на красивую картинку. Джеймс снова мягко сжимает его бедро. — Мы были… вместе. Я, Барти и Эван. Какое-то время. Сначала стали друзьями, а потом однажды ночью всё как-то… само собой случилось. Почти уверен, что мы все были немного пьяны и под кайфом, но в следующий раз были уже трезвыми. И в следующий тоже. Так продолжалось снова и снова, пока однажды они не сказали, что я могу жить у них, а не в той дерьмовой квартире, которую делил со своими дерьмовыми приятелями. Регулус делает дрожащий вдох холодного воздуха. Он отпивает шампанского, но чувствует себя до ужаса трезвым. — В общем, они сказали: никакого больше пьянства до беспамятства. Никаких тяжёлых наркотиков. Впервые почти за два года я помню, как подумал: «О. Получается, людям всё-таки не всё равно, что со мной». Но это заняло месяцы. Я был в полном раздрае и не знал, как справиться с паранойей, что моя семья следит за мной, когда я трезвый. Не говоря ни слова, Джеймс протягивает ему сигарету. Регулус берёт её и в ответ отдаёт шампанское. Джеймс делает большой глоток, прежде чем Регулус продолжает: — Я не знал, как справиться и с потерей Сириуса. Оплакивать человека, который даже не умер, — это самое ужасное, что только можно пережить. Я знал, что он где-то есть, но это совсем так не ощущалось. Не он сидел со мной на полу в ванной, пока я проходил через ломку. Не он помогал мне найти центр, где я мог сохранить анонимность и всё же получить помощь. Поэтому я создал себе маленькую семью сам. Барти помог мне устроиться работать в клуб, чтобы я смог снова встать на ноги и продолжить учёбу, и… Ну, в общем, вот и всё. Теперь я здесь. Последние слова повисают между ними — тяжёлые, окончательные. По коже Регулуса пробегают мурашки, но он сказал всё, что должен был сказать. Он был честен. Он сорвал пластырь одним резким движением, и теперь ему остаётся только надеяться, что Джеймса не отпугнёт эта очень глубокая, очень болезненная, ничем не прикрытая рана. «Я знаю, что, наверное, это не то, чего ты хотел». Чем дольше Джеймс молчит, тем сильнее оседает паника у Регулуса в груди. Теперь Джеймс выглядит глубоко задумавшимся. Регулус снова позволяет сигарете догореть до фильтра. «Наверное, ты думал, что всё будет проще. Красивый стриптизёр, с которым можно поиграться. Твой маленький мальчик на содержании на какое-то время. Легко, весело и приятно». Джеймс выпускает дым в воздух. Бутылка шампанского зажата между его бёдрами. Между его бровями появилась лёгкая складка, но остальная часть лица остаётся спокойной. Непроницаемой. «Вот почему у меня столько разных версий себя. Так проще спрятать мерзкие кусочки за чем-то красивым и весёлым». Регулус хочет сказать так много всего, но изменит ли это хоть что-нибудь? Он тушит сигарету о металлический подлокотник скамейки. Размалывает её в пепел, не в силах остановить себя от желания разрушить хоть что-то в этой тишине. Тишина длится слишком долго. Он всё испортил. Нужно было оставить всё запертым внутри себя и просто веселиться с Джеймсом, не втягивая его во всё это. Так было бы проще, правда? Даже если бы секреты в итоге стали слишком явными, чтобы их игнорировать, и однажды раздавили бы их обоих под своим весом, всё равно было бы легче притворяться, что у него нет ужасной семьи, пропавшего брата и запутанного прошлого. Проблема за проблемой, проблема за проблемой… — Мне кажется, я всё-таки в тебя влюблюсь. Голова Регулуса резко поворачивается в сторону Джеймса, так что в шее что-то болезненно щёлкает. — Что? — Да. Да, на самом деле я почти уверен в этом. Джеймс прищуривается, глядя на ночное небо, и кривит рот набок. — Я никогда особо не умел делать что-то наполовину. Наверное, поэтому я обычно не играю в азартные игры. — Прости, но мы можем перемотать назад секунд на пять? — Мне всё равно, что ты делал и каким был. И если тебе стыдно за это — не надо. Я знаю, что сказать это гораздо легче, чем действительно так чувствовать, но всё это никак не меняет моего отношения к тебе. Честно, любовь моя, чтобы избавиться от меня, понадобится нечто куда более серьёзное. Он одаривает Регулуса кривоватой улыбкой и снова сжимает его бедро. — Твои родители — просто ужасные люди. Никто не может винить тебя за то, что ты не знал, как справиться со всем этим. Тебе было всего восемнадцать. Регулус опускает взгляд к своим ногам. Щёки горят, шея пылает жаром. — Но я всё равно этим не горжусь. Я мог поступить лучше. Мог быть лучше. Если бы я только… — Перестань. Не мучай себя так. Ты четыре года прожил в том доме совершенно один с людьми, которым нравилось причинять тебе боль. А ведь это те самые люди, которые никогда не должны причинять тебе боль. Я даже представить не могу, каково это было. А потом ты ещё и ушёл совсем один? Это совсем не просто. — Да. Да, я знаю, — тихо отвечает он. — Просто мне жаль, что я сделал это именно так. Может быть, тогда мне не было бы так паршиво из-за всего этого. Джеймс начинает вертеть между пальцами пачку сигарет, задумчиво поджав губы и продолжая смотреть в ночное небо. — Ты когда-нибудь… — Он прочищает горло и начинает снова. — Ты когда-нибудь думал попытаться найти его? Я имею в виду твоего брата. Я знаю, что его уже много лет никто не видел, но… — Да ни за что, чёрт возьми. Регулус отшатывается уже от одного этого предложения и яростно качает головой. — Он ушёл, Джеймс. Просто взял и ушёл. Ни звонков. Ни сообщений. Ничего. Он нарушил своё обещание. И, если честно, я должен был это предвидеть. Когда он ушёл, у него уже был парень. Я ему был не нужен. Не так, как он был нужен мне. Но теперь он мне не нужен. Так что где бы он ни был, надеюсь, жизнь у него хорошая. Лёгкая. — У меня нет брата, но если бы был… — Я серьёзно, Джеймс. У меня уже давно есть деньги, чтобы попытаться его найти. Я мог бы это сделать. Чёрт, он, скорее всего, скрывается не лучше, чем я. Уверен, наши родители идут за ним по пятам. Они знают обо мне всё, а я ведь думал, что нахожусь в безопасности, — добавляет он, чувствуя, как к горлу снова подкатывает горечь. — Так что… просто оставь это. Пожалуйста. Да, у меня есть брат. Но для меня его больше нет. И меня это устраивает. Я уже его оплакал. И теперь у меня есть своя семья. И её мне более чем достаточно. Джеймс медленно кивает, размеренно выдыхая. — Хорошо. Прости. Я просто подумал, что стоит спросить. Но тебе стало легче? Теперь, когда ты мне всё рассказал? — Мне… стало легче. Не лучше, потому что эти воспоминания — просто чертовски ужасные. Но я рад, что теперь ты знаешь. И что ты не встал и не ушёл. Регулус придвигается ближе к Джеймсу. Он тихо вздыхает с довольством, когда тепло, которое Джеймс всегда излучает, немного прогоняет холод. — Но ты всё ещё не объяснил, что имел в виду. — Мм? Регулус устраивает подбородок на плече Джеймса, его кудри щекочут кончик носа. — Не делай вид, что не понимаешь, о чём я. Ты слишком умный. — Ни капельки. — Джеймс. — Всё, чего я хотел с самого начала, — это узнать тебя. Не ту версию себя, которой, как тебе кажется, ты защищаешься, а настоящего тебя. Джеймс поворачивает голову так, что их носы слегка соприкасаются. Так близко от него пахнет шампанским, итальянскими сигаретами и сандалом с лёгкими цитрусовыми нотами. — И мне кажется, что сегодня я впервые с ним познакомился. Регулус всматривается в глаза Джеймса, пытаясь найти хоть малейший признак того, что тот лжёт. Но в них нет ничего, кроме мягкого тепла. — Если ты ещё не заметил, я обычно ношу сердце нараспашку. Иногда у меня получается это скрывать. Но не рядом с тобой. Уже нет. Поэтому я очень вежливо прошу тебя: пожалуйста, не разбей его. Потому что я чувствую, что совсем скоро оно будет принадлежать тебе. — А как же «не будем торопиться»? — Это говорила моя приличная, джентльменская версия. Она лучше умеет держать себя в руках. Я не хотел оказаться для тебя слишком… слишком напористым и спугнуть тебя. Такое иногда случается. И я до смерти боялся, что с тобой будет так же. Регулус приподнимает бровь и наклоняется так близко, что ему приходится слегка повернуть голову, чтобы их носы не столкнулись. — А что насчёт НЕджентльменской версии Джеймса? Она тоже хочет не торопиться? — Нет. Совсем нет. Если честно, она слегка тобой одержима. Джеймс поднимает руку и бережно касается ладонью щеки Регулуса. Его большой палец осторожно проводит под глазом — прямо по тому месту, где мать рассекла пощечиной кожу. — Но ты правда в порядке? Сегодняшний вечер… совсем не таким я его представлял. Большинство богатых семей отправляют вместо себя доверенных представителей, поэтому я думал, что даже если твои родители и собирались участвовать в аукционе, сами они не придут. Мне так жаль, любовь моя. Я правда всё проверил, прежде чем пригласить тебя. «Ох, я совершенно не заслуживаю этого человека». Регулус знает это. И всё же его пальцы мягко обхватывают запястье Джеймса, удерживая его ладонь на месте. Он поворачивает голову, прижимаясь щекой к его руке, и глубоко вдыхает. — Я в порядке, — честно отвечает он. — Немного выбит из колеи, но со мной всё будет хорошо. Только… я не могу туда вернуться. Не могу снова увидеть её. — Ну, с этим проблем нет. Я тоже не могу туда вернуться. Улыбка Джеймса становится ещё шире, и он выглядит слишком довольным собой. — Я же ударил твоего отца, помнишь? Охрана выставила меня за дверь. И его, кажется, тоже, только они оказались достаточно умными, чтобы вывести его через другой выход. — Боже мой. Регулус смеётся, прижавшись губами к мягкому чувствительному месту у основания большого пальца Джеймса. — Просто знай: это было самое сексуальное, что ты вообще мог сделать. Он отстраняется, поворачивает руку Джеймса и рассматривает разбитые костяшки. — Он хоть упал? Скажи, что не устоял на ногах. — Свалился как мешок с картошкой. — Сколько раз ты его ударил? — Недостаточно. Регулус со стоном откидывается на спинку скамейки. — Вообще-то я даже надеюсь, что это покажут по TMZ. Запишу выпуск и пересмотрю его тысячу раз. — Ты меня объективируешь. — Угу. И станет только хуже после того, как я посмотрю этот выпуск. Регулус снова прижимает ладонь Джеймса к своей щеке и наклоняется ближе. Кончиком языка он легко касается губ Джеймса. В ответ Джеймс прерывисто выдыхает, и это тепло сворачивается тугим узлом где-то внизу живота Регулуса. — Значит, нам не нужно возвращаться? — Нет. Мы можем делать всё, что захотим. — И ты правда настолько мной одержим, как сказал? Тёплая, ласковая рука Джеймса скользит в его кудри, обхватывая затылок. Регулус позволяет притянуть себя ещё ближе. — Наверное, даже сильнее, чем я имел ввиду. И с каждой секундой становится только хуже. — Тогда докажи мне. Поцелуй прожигает его насквозь. Он жадный, немного отчаянный. Именно такой, какой нужен Регулусу после того, как всё остальное будто вырвало из него часть души. Поцелуй отдаёт вкусом шампанского и сигарет, и Регулус тихо стонет прямо в приоткрытые губы Джеймса, когда его ладонь ложится под бедро. Она осторожно тянет его ближе, словно приглашая пересесть к Джеймсу на колени. Его немного пугает то, с какой лёгкостью он растворяется в Джеймсе. Тревога этого вечера никуда не исчезла — она всё ещё с ним. Но ей больше не обязательно поглощать его целиком. От неё не нужно убегать. Он может позволить себе чувствовать её какое-то время… а потом — вот это. Сейчас он яснее, чем когда-либо, осознаёт, что уже летит вниз без всякой опоры, стремительно падая навстречу неизвестности. Но, может быть, если Джеймс падает вместе с ним, всё окажется не так страшно. Может быть, они даже переживут это. — Нам, наверное… пора идти, — с трудом произносит Джеймс между поцелуями. Регулус уже почти сидит у него на коленях, а ладонь, всё ещё лежащая под его бедром, продолжает осторожно притягивать его ближе, будто прося ещё. — Не знаю, какие в Италии законы насчёт непристойного поведения в общественных местах. — Мы же не делаем ничего непристойного. Целоваться — это не непристойно. Джеймс берёт руку Регулуса, убирает её со своих волос и прижимает к своему паху. Он уже наполовину возбуждён, и эрекция начинает заметно натягивать ткань брюк. — О… Тогда беру свои слова назад, — тихо смеётся Регулус, одновременно икнув. Он откидывается обратно на скамейку, широко улыбаясь. — Сигареты оставь. А вот шампанское возьми. И зажигалку тоже. Это был подарок. Джеймс вопросительно приподнимает бровь, но Регулус лишь качает головой. — Потом расскажу. — Ты уверен, что хочешь оставить сигареты? Это хорошая марка. Их можно купить только в Италии. — Знаю. Но они мне больше не нужны. Пойдём. Регулус поднимается на ноги и протягивает Джеймсу руку. — Далеко отсюда до отеля? — Минут пятнадцать пешком, думаю. Совсем рядом. Вообще-то ты шёл в правильную сторону. — Отлично. Потому что, кажется, я выпил слишком много шампанского. Нужно немного пройтись, чтобы прийти в себя. Смех Джеймса — громкий и звонкий — заполняет слишком тихую, слишком пустую тишину парка. И заполняет самого Регулуса тоже. Джеймс берёт его за руку и поднимается, прихватив по пути бутылку шампанского. — Я до сих пор не могу поверить, что ты просто украл её и спокойно вышел через главный вход. — У них было предостаточно. А мне она была нужнее. К тому же это отличное шампанское. — Это правда. Допьём его, а потом закажем ещё. Как тебе такой план? Регулус разворачивается и пятится спиной вперёд, держа их переплетённые руки между собой и Джеймсом. — Звучит идеально. Он прикусывает нижнюю губу, и тепло разливается по телу, когда взгляд Джеймса темнеет. — Ты совершенно невозможный, ты знаешь? — низким голосом произносит Джеймс. — Правда? А я и не подозревал. Джеймс тянет его к себе, и Регулус, уже не сдерживая смех, спотыкается и буквально врезается в его широкую грудь. — Ты прекрасно знаешь, какое на меня производишь впечатление. Не притворяйся, что это не так. Они останавливаются. Просто стоят посреди узкой улицы: Регулус смотрит снизу вверх на Джеймса, а Джеймс — на него. Он убирает непослушный локон со лба Регулуса, затем наклоняется и целует его между бровей. — Ох, любовь моя, — тихо шепчет он, и Регулус чувствует, как улыбка сама расплывается по его лицу. — Если бы ты только знал, что я собираюсь с тобой делать. Теперь у нас впереди целая ночь. В ответ Регулус обнимает Джеймса за шею и целует его. Они так и стоят, целуясь посреди дороги, пока из-за поворота не появляются лучи фар, автомобиль не сигналит, и Джеймсу не приходится нехотя отстраниться. Он переплетает их пальцы и тянет Регулуса за собой в сторону отеля. Переполненный предвкушением и каким-то чувством, которому он даже не может подобрать название, Регулус просит Джеймса немного присесть, а затем ловко забирается ему на спину. — Ты хочешь, чтобы я так нёс тебя до самого отеля? — спрашивает Джеймс, поудобнее подхватывая его под колени, пока Регулус вводит адрес в телефоне. — Мне почти тридцать, любовь моя. Я себе что-нибудь сломаю. — Тише. Всё с тобой будет в порядке. К тому же перед тренировкой очень полезно размяться. Так мышцы не потянешь. Я вообще-то делаю тебе одолжение. — Тебе невероятно повезло, что ты такой красивый. Улыбаясь, Регулус легко прикусывает Джеймсу мочку уха, а затем прячет лицо в изгибе его шеи. Он обвивает Джеймса руками и ногами, прижимаясь так тесно, будто не собирается отпускать. Зажатая в его пальцах бутылка шампанского лениво покачивается при каждом их движении. Несмотря на первоначальные протесты, Джеймс без труда несёт его на себе, следуя за маленькой точкой на карте в телефоне Регулуса, которая показывает путь к отелю. И впервые за очень долгое время Регулус чувствует себя лёгким, как пёрышко.