Сказания о Змеях и Драконах

Отряд вышел в темноте — тихо, без труб и знамён, какими обычно провожают воинов на войну. Шестьдесят два человека двигались по Янтарной дороге той ровной рысью, которую кавалерия держит долго и без надрыва, а потом, когда первый оазис остался позади, свернули с накатанного тракта в сторону, где земля становилась рыжее, а растительность — реже. Мейкар ехал впереди. Это получилось само собой, как получается с людьми, которые умеют командовать не голосом, а присутствием: остальные подстраивались под его темп, не спрашивая. Валлар держался по правую руку от дяди, Эйрион — чуть позади, Левин — слева, и шестьдесят дорнийцев растягивались за ними длинной молчаливой цепью. Первый день дороги был лёгким. Воздух ещё хранил ночную свежесть, и кони шли охотно. Но к полудню следующего дня солнце поднялось так, что мир стал плоским и белым, без теней, без полутонов, будто кто-то выжег всё лишнее, оставив одну только раскалённую суть. Жара была другой, чем в Садах. В Водных Садах с её безжалостностью спорили фонтаны, тени апельсиновых деревьев, прохлада камня. Здесь спорить было нечему. Здесь была только пустыня, и она не уступала ничего и никому. Левин ехал и говорил, много говорил. Это была его привычка — заполнять молчание там, где оно начинало давить, — и здесь, среди песка и зноя, эта привычка оказалась полезнее, чем кто-либо ожидал. Молчащий человек в пустыне думает о жажде, о расстоянии, о том, как далеко ещё ехать. Слушающий думает о том, что слушает. — Знаете, почему дорнийцы не любят ходить через пески поодиночке? — произнёс Левин, ни к кому конкретно не обращаясь, но так, чтобы слышали все ближайшие. — Потому что это глупо, — отозвался Эйрион. — Один человек везёт меньше воды. — Это разумное объяснение, — согласился Левин с той лёгкостью, в которой пряталось «но». — А есть другое. Пустынные девы. Один из дорнийцев, ехавший рядом, чуть заметно тронул что-то у себя на шее — амулет, понял Валлар, — и тут же убрал руку, будто застеснявшись. — Кто такие “пустынные девы”? — спросил Валлар, прежде чем успел подумать, стоит ли спрашивать. Левин обернулся к нему с тем выражением рассказчика, который ждал именно этого вопроса. — Дочери миража, — сказал он. — Так их называют. Говорят, они рождаются из жара и умирающих звёзд — что бы это ни значило. Когда путник идёт через пески слишком долго, когда вода на исходе или уже кончилась, а солнце выпивает разум по капле, они приходят. Принимают облик того, кого ты любишь. Зовут по имени. Показывают тебе озёра серебряной прохладной воды, древнее золото, всё, что ты когда-либо хотел. И ведут. — Куда? — спросил Валлар. — Дальше в пески, — ответил Левин просто. — Шаг за шагом, всё глубже. И каждый твой шаг с ними — это шаг в пыль. — Он помолчал, и в этой паузе было что-то рассчитанное. — А под их танцующими ногами — кости. Кости тех, кто решил, что сон слаще воды. Жара дрожала над дорогой. На горизонте дрожало что-то — может, мираж, может, далёкие холмы. — Есть только один способ спастись, — продолжил Левин. — Вода. Один глоток настоящей воды разрушает чары. Но к тому времени, когда девы приходят, у большинства воды уже нет. В этом весь ужас — спасение есть, но только у тех, кто и так бы выжил. — Сказки для простолюдинов, — произнёс Эйрион ровно, без особой враждебности — просто констатируя то, что считал очевидным. — Люди гибнут в пустыне от жажды и солнечного удара. Никаких дев не нужно, чтобы оправдать дурака, ушедшего в пески без запаса воды. — Возможно, — не стал спорить Левин. — Но я заметил, что те, кто называет это сказками, всё равно берут с собой больше воды, чем нужно. На всякий случай. Эйрион не ответил. Но и не усмехнулся. — А песню хотите? — предложил Левин. — Нет, — сказал Эйрион. — Тогда спою. И он запел — негромко, не для красоты, а так, как поют в дороге, чтобы скоротать переход. Голос у него был неплохой — не тренированный, как у Исабель, но верный, с тем мягким серебром в нижних нотах, что доставался Мартеллам вместе с песком и солью в крови. “We are the daughters of the mirage, Born from heat and dying stars... We'll dance for you in shifting light And lead you deeper through the night…” Песня была старой и на общем языке — видно, кто-то перевёл её давно для заезжих торговцев, и так она и прижилась в этом виде. Мелодия была медленной, обманчиво ласковой, с той тягучестью, от которой клонило в сон даже в седле, под палящим солнцем. “One sip of water, just one sip, Could break the spell upon your lips... But follow us... follow us down... Into the sand, without a sound…” Несколько дорнийцев подхватили припев — тихо, вполголоса, и от этого песня стала звучать иначе: не как развлечение, а как что-то, во что эти люди если и не верили до конца, то и не отвергали. Валлар слушал и думал, что в Королевской Гавани никто не стал бы петь про духов там, где они обитали. А здесь это казалось естественным — как естественно проверять, хватит ли воды. Когда Левин допел, повисла тишина — не неловкая, а та, что бывает после хорошей песни, когда её ещё слышишь внутри. — Зачем ты всё это рассказываешь? — спросил Валлар. Левин посмотрел на него без улыбки на этот раз. — Потому что нам ещё ехать через самое сердце песков, — сказал он. — И лучше, чтобы каждый знал старые правила. Они не всегда про духов. Иногда они просто про то, как выжить, завёрнутые в красивую историю, чтобы запомнилось лучше. — Какие ещё правила? — Не тревожь кости мертвецов — потому что, если возьмёшь с собой кость погибшего в пустыне, она будет тянуть тебя назад, к тому месту, где лежала, пока не ляжешь рядом. — Левин загнул первый палец. — Что на самом деле означает: не задерживайся у трупов, не рой их, иди дальше, не теряй времени. — Второй палец. — В колодце живёт скорпион, и убивать его нельзя — он стережёт воду от порчи. На самом деле: если в колодце нет жизни, вода отравлена, не пей. — Третий палец. — И главное. — Он помолчал. — Проверяй свою тень в полдень. — Тень? — переспросил Эйрион, и теперь в его голосе было меньше пренебрежения и больше любопытства, хотя он постарался это скрыть. — Старые проводники говорят: если в полдень человек теряет тень — не от облака, которых здесь почти не бывает, а просто так, без причины, — значит, пустыня взяла его себе. — Голос Левина стал тише, в нём появилась та особая интонация, с какой передают то, что слышали в детстве. — Он будет идти день, и два, и три. Будет видеть впереди огни города или деревни. Будет слышать рынок, чувствовать запах жареного мяса и апельсинов. Но никогда не дойдёт. Будет идти вечно, пока не иссохнет и не станет частью песка. — И что, проводники в это верят? — спросил Валлар. — Был один проводник, — сказал Левин. — Хассар из рода Улле. Говорил, что однажды в полдень его тень исчезла. А потом вернулась сама, уже к вечеру. И с тех пор он ни разу не вышел в пустыню. Умер в своей постели, что среди проводников считается редкой удачей. — Левин пожал плечами. — Верить или нет — не знаю. Но в полдень все опытные путешественники смотрят под ноги. Без исключения. Эйрион рассмеялся — коротко, сухо. — Тень исчезает только тогда, когда солнце прямо над головой, — сказал он. — В полдень. Это не чары. Это то, как устроено небо. Любой, кто учился, это знает. — Возможно, — снова согласился Левин, и в третий раз это «возможно» прозвучало так, что спорить с ним было бессмысленно. День тянулся. Солнце поднималось. И когда оно встало в зенит, когда тени под копытами съёжились до тёмных пятен у самых ног лошадей, — Валлар поймал себя на том, что смотрит вниз. Он сделал это незаметно. Или ему хотелось верить, что незаметно. Просто скользнул взглядом по земле рядом с конём — туда, где должна была лежать его тень. Тень была. Маленькая, сжатая под полуденным солнцем почти в ничто, но была — тёмное пятно, повторяющее очертания всадника и лошади. Он выдохнул. И тут же разозлился на себя за то, что выдохнул. Это были сказки. Эйрион прав. Тень исчезает в полдень потому, что солнце над головой, это знает любой образованный человек. И всё же он посмотрел. И всё же ощутил то короткое, постыдное облегчение, когда увидел тёмное пятно на песке. Он поднял голову и встретился взглядом с Левином. Тот смотрел на него. Не насмешливо. С чем-то другим — мягким, почти тёплым, словно понимал что-то, чего Валлар сам про себя ещё не понял. — Все смотрят, — произнёс Левин негромко, только для него. — Даже те, кто говорит, что не будет. Валлар почувствовал, как краснеет, на этот раз не от солнца. Он отвёл взгляд первым. И это было хуже всего не то, что Левин заметил его слабость. А то, что от этого взгляда внутри что-то сжалось — тепло и неудобно одновременно, как сжимается всё внутри, когда человек, на которого ты стараешься не смотреть слишком часто, смотрит на тебя сам. “Не думай об этом”, — сказал он себе. — “Впереди несколько дней пути. И штурм. И война. Лучше думать о битве.” Сражение было понятным. У сражения были правила, которым его учили. Меч, строй, фланг, тыл. Это он знал, в этом он чувствовал почву под ногами. А вот это — это «что-то», что появлялось всякий раз, когда Левин Мартелл оказывался рядом, и пел, и рассказывал свои истории, и смотрел вот так, — у этого не было правил. Этому не учат оруженосцев. И почва под ногами от этого делалась зыбкой, как песок. “Тебе лучше не думать о нём слишком много”, — повторил он про себя строго. — “Это ни к чему хорошему не приведёт.” Он знал, что это правда. И знал, что не сдержит данного себе слова. Левин уже отвернулся и снова что-то говорил, на этот раз про море. Что-то про двух братьев — пустыню и море, рождённых от одного отца и поссорившихся ещё до первых людей. Что пустыня хочет выпить море, а море — утопить пустыню, и берег — это место их вечной войны, где ни один не победил. — Красиво, — обронил кто-то из дорнийцев. Видимо он родился и вырос около Красных гор, раз не слышал этой истории раньше. — Это не красота, — отозвался Левин. — Это правда. Просто рассказанная так, чтобы её хотелось запомнить. Валлар слушал его голос и старался не слушать слишком внимательно. Получалось плохо. Они ехали ещё долго, до тех пор, пока солнце не начало клониться к закату и тени снова не вытянулись, длинные и спокойные, у каждого своя. Валлар посмотрел на свою ещё раз — украдкой — и снова разозлился на себя. Эйрион, ехавший впереди, тоже опустил взгляд. Один раз и очень коротко, так, чтобы никто не заметил. Валлар заметил и не сказал ни слова, потому что понял вдруг, что в пустыне нет неверующих. Есть только те, кто признаёт, что смотрит, и те, кто делает вид, что не смотрит. И вторых, пожалуй, больше. Мейкар не оборачивался всю дорогу. Он ехал впереди, глядя на горизонт, где за дрожащим маревом прятался Песчаник, и думал о вещах простых и конкретных — о расстоянии, о воде, о том, в каком порядке войдут люди в задние ворота, когда придёт время. Он не верил в пустынных дев и не проверял свою тень. Но когда Левин запел во второй раз, теперь уже другую песню, про море и двух братьев, Мейкар поймал себя на том, что слушает. И что голос среднего сына Мартелла, негромкий и верный, делает дорогу короче. Этого он вслух не признал бы никогда.

***

Солнечное Копьё встретило Шаен запахом моря и солью на губах раньше, чем показались первые дома. Они въехали в город не с парадной стороны, а узкими переулками старого квартала, где дорогу знал каждый камень и где пятеро всадников не привлекали внимания больше, чем требовалось. Исабель ждала их у поворота к рыбному рынку. Она стояла так, как умела стоять только она, будто была частью улицы, прохожей, остановившейся отдохнуть, а не человеком, который ждал кого-то конкретного уже два часа. — Ты быстро, — сказала она, когда Шаен спешилась. — Не настолько, насколько хотелось бы. — Шаен размяла кисть в перчатке, три перевязанных пальца ныли после долгой дороги. — Рехо здесь? — В доме. Ждёт. Дом, о котором шла речь, не был ничьим в том смысле, в каком дома бывают чьими-то. Узкое здание в два этажа, зажатое между лавкой канатчика и складом, без вывески, с глухими ставнями на нижнем этаже. Один из тех домов, что отряд Шаен использовал для встреч, таких в Солнечном Копье было несколько, и ни один не значился ни в каких записях. Внутри было прохладно и сумрачно. Рехо сидел за столом, перед ним кувшин разбавленного вина и тарелка с маслинами, к которым он то и дело прикладывался. Увидев Шаен, он поднялся — грузно, неторопливо. — Плохие новости и плохие новости, — сказал он вместо приветствия. — С каких начать? — С тех, что важнее. — Тогда садись. — Он кивнул на табурет напротив. — Корабль не уходит с утренним приливом. Шаен остановилась на полпути к табурету. — Что значит — не уходит? — То и значит. — Рехо отправил в рот ещё одну маслину, выплюнул косточку в кулак. — Я следил за погрузкой всю ночь. Золото уже на борту, но капитан тянет, не отдаёт швартовы, хотя прилив хорош. Ждёт. — Чего? — Дополнительный груз. — Рехо поднял палец. — Особый. Должен прийти со стороны Песчаника. Я слышал, как помощник капитана ругался с портовым писарем: мол, отход переносится, и неизвестно на сколько, пока не прибудет «то, что должно прибыть». — Он посмотрел на Шаен. — Они не назвали, что именно. Но «особый груз со стороны Песчаника» в нынешних обстоятельствах… — Это могут быть люди, — тихо произнесла Шаен. — Или бумаги. То, что они не хотят оставлять в замке, если замок может пасть. — Или и то и другое, — кивнул Рехо. — В любом случае, корабль стоит. И простоит ещё какое-то время. Это хорошо для нас. Меньше спешки. — А вторая плохая новость? Рехо помрачнел чуть сильнее. — Гавань. — Он отодвинул тарелку. — Если брать груз прямо в порту — это шум. Большой шум. Там сотни людей: рыбаки, грузчики, портовая стража, новые купцы из Эссоса. Стоит начаться драке у причала — об этом к вечеру будет знать весь Дорн, а через неделю — весь Вестерос и Эссос. И вопрос будет один: почему Мартеллы устроили резню в собственной гавани и что они там искали. — Он развёл руками. — Слухи. Лишние, ненужные слухи. А ещё — портовая стража подчиняется городу, не нам напрямую. Они вмешаются. И будет уже не захват корабля, а свара между нашими людьми и стражей на глазах у половины Солнечного Копья. Шаен молчала, обдумывая. Исабель прислонилась к стене у двери, скрестив руки, и тоже молчала, она давно научилась не мешать, когда Шаен думает. — Значит, в гавани брать нельзя, — произнесла Шаен наконец. — А корабль рано или поздно выйдет в море. — Выйдет, — подтвердил Рехо. — Как только придёт их особый груз. — Тогда план не меняется, мы возьмём его в море. — Шаен подняла взгляд. — Не у причала. После того как он отойдёт от берега и окажется вне видимости порта. Там нет ни портовой стражи, ни сотен свидетелей. Только вода. Это займет больше времени, чем если бы действовали на берегу, но так даже лучше. Рехо медленно кивнул, и в его глазах появилось то выражение, с каким хороший счетовод смотрит на сходящийся баланс. — Для этого нужен корабль, — сказал он. — Свой. И быстрый, который сможет догнать. — И капитан, который не станет задавать лишних вопросов о том, зачем мы догоняем чужое судно в открытом море и берем его на абордаж, — добавила Исабель от двери. — Таких немного. — Такой есть. — Шаен встала. — Рехо, мне нужно, чтобы ты нашёл одного человека. Капитан по имени Дрейзен. Старый знакомый. — Она сделала паузу. — Он рыбак. Официально. — А неофициально? — спросил Рехо, хотя по тону было ясно, что он уже догадался. — А неофициально он иногда забывает, чей груз перевозит, и иногда берёт чужое в открытом море, если плата хороша, — ровно произнесла Шаен. — У него быстрая шхуна и команда, которая умеет драться и держать язык за зубами. Если кто и сможет догнать тот корабль и взять его тихо, вдали от берега, то он. Рехо хмыкнул. — Пират, — сказал он. — Каперы тоже бывают полезны, — отозвалась Шаен без улыбки. — Особенно когда нужно сделать то, что нельзя сделать чисто. Найди его, скажи, что плата будет от дома Мартелл и что дело морское и тихое. Он поймёт. — А если откажется? — Не откажется. — Шаен направилась к двери. — Он мне должен. И он из тех, кто помнит долги. Рехо поднялся, отряхнул крошки с одежды. — Найду к вечеру, — сказал он. — Дрейзен обычно швартуется у дальних причалов, где рыбаки. Если он в городе — найду. — Хорошо. — Шаен остановилась у порога, обернулась. — И ещё, Рехо. Глаз с корабля заговорщиков не спускать. Когда придёт их особый груз, я должна знать об этом раньше, чем они успеют отдать швартовы. У нас будет очень мало времени между тем, когда они выйдут из гавани, и тем, когда нужно будет их догнать. — Я бы отправил Юсаля. — Рехо осёкся. — Но он ранен, как я слышал, и остался в Садах. — Поставь кого-то надёжного. — Поставлю себя, — сказал Рехо просто. — Я всё равно лучше всех в этом городе умею незаметно стоять у причала и считать, что куда грузят. Шаен посмотрела на него, на этого грузного человека с животом торговца и глазами, которые не упускали ни одной цифры, и впервые за этот долгий день что-то в её лице чуть смягчилось. — Спасибо, — сказала она. — Сочтёмся, — отозвался Рехо и снова потянулся к маслинам.

***

В Водных Садах утро вступило в свои права, и старшие члены семьи собрались в малой зале с видом на восточный сад, куда не долетал шум хозяйственной суеты. Марон сидел во главе стола, рука всё ещё ныла под повязкой, рассечённая бровь стянулась тёмной коркой. Рядом с ним Дейнерис, прямая и собранная, со следами бессонной ночи, которые она не считала нужным скрывать. Напротив король Дейрон, и Мирия рядом с мужем. Тристан стоял у окна, Алиандра сидела у стены, держа руки на животе с той спокойной осанкой, которую беременность не сломила, а словно бы укрепила. Бейлор расположился чуть в стороне, у дальнего края стола. Плечо под свежей повязкой давало о себе знать, но он сидел ровно, и лицо его было непроницаемым. — Нападение отбито, — говорил Тристан. — Пленные дают показания. Кадар работает с ними сейчас. Песчаником занимается принц Мейкар, гавань на Шаен. — Он помолчал. — Но всё это решает сегодняшнюю проблему. Не завтрашнюю. — Что ты имеешь в виду? — спросил Дейрон. — Я имею в виду безопасность. — Тристан отошёл от окна. — Этой ночью они напали на всех сразу. На отца, на вас, на принцев, на каждого из нас. Они искали близнецов. — Голос его на этом слове чуть напрягся. — Это был не один удар в одну точку. Это была попытка обезглавить сразу две семьи. И в следующий раз — а он будет — мы не можем рассчитывать, что нас снова предупредят видением. Дейнерис чуть повела головой в знак согласия. — Каждый из нас должен быть защищён, — продолжил Тристан. — Постоянно. Не только во дворце. Вашим Величествам лучше вернутся в Королевскую Гавань под усиленной охраной. Близнецам нужны люди при них днём и ночью. — Он сделал паузу. — Но есть та, чья защита сложнее всех прочих. — Шаен, — произнёс Марон. — Шаен. — Тристан кивнул. — Она постоянно в движении. Сегодня здесь, завтра в Солнечном Копье, послезавтра неизвестно где. Она встречается с людьми, которых я бы не пустил на порог. Она ходит туда, куда я бы не отправил вооружённый отряд. И при этом она Мартелл по крови, дочь правящего дома. С нынешними врагами мы справимся, но всегда будут другие. И если они поймут, кто она и чем занимается, — а рано или поздно поймут, — на неё начнётся охота. — Он на мгновение прикрыл глаза, будто пытаясь смирится с тем, что скажет дальше. — Я не могу приставить к ней стражу. Она от неё избавится за час, и будет права — стража только выдаст её. Значит, нужно другое. — Что именно? — спросила Мирия. — Покровительство. — Тристан произнёс это слово твёрдо. — Не охрана, а имя. Кто-то достаточно влиятельный, чтобы тронуть её означало тронуть его. Кто-то, под чьей тенью она была бы неприкосновенна. — Он помедлил. — Проще всего это сделать через брак. В зале повисла тишина. Бейлор не шевельнулся. Но что-то внутри него отозвалось на это слово — глухо, неприятно, как отзывается старая рана на перемену погоды. Он сам не сразу понял, что это было. А когда понял, удивился. — Замужество, — повторила Дейнерис, и в голосе её не было ни удивления, ни возмущения, только усталость. — Тристан, ты не первый, кто об этом думает. Я думаю об этом с тех пор, как ей исполнилось шестнадцать. — Она сложила руки на столе. — И я давно потеряла надежду. — Мама… — Дай мне договорить. — Она подняла ладонь. — Я люблю твою сестру больше жизни. Но я знаю её. Какой мужчина возьмёт её в жёны? — Дейнерис обвела взглядом свою семью. — Подумайте. По-настоящему подумайте. Ей нужен не муж, а соратник, который не будет требовать, чтобы она сидела дома и вышивала. Ей нужен человек, который выдержит, что жена умнее, опаснее и упрямее его. Который не сломается под её взглядом и не попытается сломать её. — Она покачала головой. — Большинство мужчин хотят жену, которой можно гордиться на людях и управлять дома. Шаен не та, кем можно управлять, никогда не была. И тот, кто попробует, очень быстро об этом пожалеет. — Значит, нужен особенный человек, — сказала Алиандра от стены. — Где же его взять? — спросила Дейнерис, и в вопросе была не злость, а почти отчаяние. — Я перебрала всех. Лорды Дорна? Половина её боится, половина хочет приручить, и ни один не подходит. За Узким морем? Отдать дочь чужакам, которые не знают её и не оценят? Тем более, здесь их имена ничего не значат — Она махнула рукой. — Я устала, Тристан. Честно устала искать того, кого, может быть, и нет вовсе. — А что насчёт сыновей мелких домов? — предложил король Дейрон. — Кто-то достаточно знатный для приличия, но не настолько гордый, чтобы… — Чтобы что? — перебила Дейнерис. — Чтобы не возражать, когда жена исчезает на неделю и возвращается с кровью на рукавах? Такой человек будет либо тряпкой, которую она не станет уважать, либо честолюбцем, который попытается её использовать. И то и другое — катастрофа. — Тогда кто-то из Простора, — сказала Мирия. — Или из Штормовых земель. Семьи, союз с которыми укрепил бы… — Она не товар для укрепления союзов, — резко произнёс Тристан, и сам удивился собственной резкости. Смягчил тон. — Прошу прощения, я хотел сказать — если уж выдавать её, то не ради политики, а ради защиты. Значит, человек должен быть таким, чтобы она сама… — Он запнулся, подбирая слово. — Чтобы она хотя бы не возненавидела его. Спор пошёл по кругу. Назывались имена и тут же отвергались. Слишком молод. Слишком стар. Слишком слаб. Слишком честолюбив. Беден. Глуп. Жесток. Один за другим кандидаты падали, не пережив и минуты обсуждения, потому что каждого мерили по той мерке, которую задавала Шаен, а под эту мерку не подходил никто. Бейлор слушал и молчал. Он слушал, как перечисляют чужие имена рядом с её именем, и с каждым новым именем то глухое, неприятное чувство внутри становилось отчётливее. Он попытался его назвать и не сразу решился, потому что название ему не понравилось. “Мне неприятно...” — понял он наконец. — “Мне неприятно думать, что она станет чьей-то женой, хоть это и естественный порядок вещей”. Это была глупость. Он знал, что это глупость. Между ними лежала пропасть лет. Он годился ей если не в отцы, то в дядья наверняка. Он смотрел, как она растёт, — ну, или мог бы смотреть, если бы бывал в Дорне чаще. Она была дочерью Дейнерис, сестрой с какой-то стороны, кем угодно, только не той, о ком мужчине его лет и его положения пристало думать в таком ключе. И всё же. Всё же он думал о внезапных, но приятных встречах в галереях, о том, как прогуливались вдоль побережья, о ночах в библиотеке, когда не спалось ни ему, ни ей, и они говорили — о книгах, о Валирии, о войне и о людях, — и в этих разговорах не было ни лет, ни разницы, ни пропасти. Была только она — острый ум, прямой взгляд, та манера спорить, от которой ему становилось интересно жить. Когда они говорили, он забывал, сколько ему лет. Забывал вообще, что у людей есть возраст. А теперь за столом перечисляли имена мужчин, которым её отдадут. И каждое имя ударяло тихо, но точно. Он опустил взгляд на свою перевязанную руку и заставил себя дышать ровно. Спор тем временем разгорался. Голоса наслаивались — Дейнерис возражала, Тристан настаивал, Мирия предлагала, Дейрон взвешивал. Алиандра вставляла редкие, но меткие замечания. Имена, доводы, возражения — всё это кружилось над столом, не приближаясь ни на шаг к решению. Марон слушал. Долго слушал, с тем терпением, которое было его силой и которое имело предел. Предел наступил. — Довольно. — Он не повысил голоса. Ему не нужно было. Слово легло на стол, и спор оборвался. — Вы спорите уже полчаса. О чём? — Он обвёл их взглядом. — О том, за кого выдать девушку, которая в эту самую минуту в Солнечном Копье ведёт дело, что спасёт не только наши жизни, но и положение. И которая никогда — слышите меня? — никогда не согласится на то, что вы тут для неё придумываете. — Отец… — начал Тристан. — Подумай сам. — Марон повернулся к сыну. — Ты знаешь свою сестру лучше всех в этой комнате. Если ты придёшь к ней и скажешь: «Шаен, мы решили выдать тебя замуж ради твоей защиты», — что она ответит? Тристан молчал. — Она посмотрит на тебя так, как будто уже мысленно препарировала, — сказал Марон, — и спросит, с каких пор ей нужен муж, чтобы защитить себя. А потом найдёт десять других способов обезопасить семью, и каждый будет лучше брака, и ни один не будет включать мужчину, которого ей навязали. — Он откинулся в кресле. — Она не из тех, кого защищают замужеством. Она из тех, кто защищает других. И пытаться вписать её в чужую судьбу — всё равно что пытаться удержать воду в кулаке. Чем сильнее сжимаешь, тем быстрее утекает. Дейнерис чуть улыбнулась — впервые за всё утро. Грустно, но с гордостью. — Ты прав,муж мой, — сказала она тихо. — Прав, как всегда. — Я не говорю, что её не нужно защищать, — продолжил Марон мягче. — Нужно. Но способ найдём другой. Дадим ей больше людей, которых она сама выберет. Дадим ресурсы. Но не будем продавать её ради покоя собственной совести. — Он посмотрел на сына. — Если ты тревожишься о ней — а я вижу, что тревожишься, — то лучшее, что ты можешь сделать, это спросить её саму, чего она хочет. А не решать за неё в комнате, где её нет. Тристан опустил голову, кивнул. — Хорошо, — произнёс он. — Хорошо. Я поговорю с ней. — Поговори. — Марон поднялся, давая понять, что собрание окончено. — А пока — займёмся тем, что действительно требует решения сейчас. Близнецы. Король. Дорога в Королевскую Гавань. Разговор перетёк в другое русло — практичное, ясное, такое, в котором было что решать и как действовать. Бейлор участвовал в нём вполуха. Он соглашался там, где нужно было согласиться, вставлял слово там, где его ждали, но мыслями был не здесь. Когда обсуждение пошло на спад и стало ясно, что главное решено, он поднялся. — Прошу простить, — сказал он. — Плечо. Мне нужно немного воздуха. Никто не возразил. Раненому позволено уставать. Он вышел. В саду была особая утренняя тишина, когда жара ещё не вступила в полную силу, а ночная прохлада уже отступила. Бейлор шёл по дорожке между апельсиновыми деревьями, не выбирая направления, просто чтобы идти. Он злился на себя. Спокойно, без жара, но настойчиво. Зрелый мужчина, прошедший войны и несчетное количество заседаний совета, не должен сидеть за столом и испытывать глухую ревность оттого, что обсуждают замужество молодой женщины, которая ему никто. Это было недостойно. Это было неразумно. Это было неправильно во всех смыслах, какие он мог придумать. И при этом — никуда не девалось. Он остановился у фонтана. Золотые рыбки лениво кружили в своём вечном хороводе, не зная ни о ночном нападении, ни о войнах, ни о том, что тревожит человека, который смотрит на них сверху. “Разница в годах”, — пытался он себя убедить. — “Подумай о разнице в годах”. Он подумал. Разница была. Большая. И всё же, когда они говорили, её не было вовсе. В библиотеке, в полумраке, над раскрытыми книгами, не было ни лет, ни титулов, ни того, что положено и не положено. Была только беседа двух людей, которым друг с другом интересно. И это было редкостью, такой редкостью, что он не помнил, когда в последний раз с кем-то было так. — Принц Бейлор. Он обернулся, по дорожке шёл Тристан. — Собрание закончилось, — сказал Тристан, подходя. — Решили насчёт дороги в Королевскую Гавань. Отец хочет, чтобы вы с королём и тетей Мирией выехали через три дня, после того как принц Мейкар и принцы Валлар и Эйрион вернутся из похода на Песчаник. — Разумно, — отозвался Бейлор. Тристан остановился рядом, тоже глядя на рыб. Помолчал, видно было, что пришёл он не для того, чтобы сообщить о решении совета, это можно было передать через слугу. — Я хотел спросить, — произнёс он наконец. — Песчаник. Я отдал командование принцу Мейкару. Шестьдесят два человека, ваш сын Валлар, племянник Эйрион, Левин. — Он повернулся к Бейлору. — Я правильно поступил? Доверил это ему? Бейлор посмотрел на молодого человека внимательно. В вопросе было больше, чем просто вопрос. В нём было то, что грызёт всякого, кто впервые отдаёт чужие жизни в чужие руки и потом ждёт исхода. — Кто ещё мог бы встать во главе? — спросил Бейлор. — Ты сам? Ты нужен здесь. Я? Ранен в плечо и в последнее время меньше разбираюсь в военном деле. Твой отец? Правитель не водит штурмовые отряды. — Он покачал головой. — Мейкар — лучший боец из всех, кого я знаю. Во время боя он холоден там, где другие горячи. Он не теряет головы. И он умеет беречь людей, что среди хороших бойцов встречается реже, чем хотелось бы. — Значит, правильно. — Я не говорил «правильно». — Бейлор снова посмотрел на воду. — Запомни одну вещь, Тристан. В таких делах нет правильных и неправильных решений. Это утешение для тех, кто хочет спать спокойно. Есть только решения и их последствия. Ты выбрал лучшее из того, что было. Это всё, что человек может. А чем оно обернётся — узнаем, когда узнаем. — Он помолчал. — Если выйдет плохо — это не сделает твой выбор неправильным. Это сделает его невезучим. Разница огромная, хотя со стороны её не видно. Тристан обдумал это. Кивнул медленно, как человек, откладывающий услышанное на потом. — Спасибо, — сказал он. Они постояли молча. Рыбки всё также кружили. — Ты беспокоишься не только о Песчанике, — заметил Бейлор. Это не было вопросом. Тристан коротко усмехнулся. — Так заметно? — Я старше тебя на десяток лет и много вижу. Да и твой отец уже сказал за столом. — Бейлор позволил себе лёгкую улыбку. — Ты беспокоишься о сестре. Тристан вздохнул. Прислонился к каменному краю фонтана. — Беспокоюсь, — признал он. — Она… — Он подбирал слова. — Знаете, она стала взрослой слишком быстро. Раньше, чем должна была. Пока я учился владеть мечом и думал о турнирах, она уже плела сети, которые держат нашу семью в безопасности. Она занимается тем, чем должны заниматься родители. Или старшие братья. — Он коротко, невесело улыбнулся. — Я старший. Это моя ноша. А несёт её она. — Семьи держатся на тех, кто способен их держать, — сказал Бейлор. — Не на тех, кому это положено по старшинству. — Я знаю, и в этом-то и беда. — Тристан смотрел на воду. — Заботиться обо всех, оберегать всех, видеть угрозы раньше, чем они придут, это тяжёлая ноша. Очень тяжёлая. И она несёт её одна. Совсем одна. У неё нет никого, кто нёс бы рядом. Кто заботился бы о ней, пока она заботится обо всех нас. — Он покачал головой. — У неё хорошо получается. Слишком хорошо. Иногда я смотрю на неё и думаю — а кто позаботится о ней самой? Кто подставит плечо, когда она устанет? А она устанет. Все устают когда-нибудь. Бейлор молчал, слушал, и каждое слово Тристана ложилось куда-то глубоко, потому что он думал ровно о том же. — Я хочу, чтобы она была в безопасности, — продолжал Тристан. — Но больше всего я хочу, чтобы она была счастлива. Чтобы рядом был кто-то, ради кого она могла бы хоть иногда быть не воином, не главой тайной службы, не той, что держит на плечах половину дома, а просто собой. — Он усмехнулся, на этот раз почти тепло. — И знаете что? Мать права. Такого человека ещё поискать надо. Очень долго искать. Потому что он должен быть… — Тристан поискал слово и не нашёл точного. — Особенным. Не сильнее её — это невозможно. А таким, чтобы её сила его не пугала, а радовала. Таких мало. Может, и нет вовсе. — Может, и есть, — тихо произнёс Бейлор. — Просто не там, где его ищут. Тристан посмотрел на него — без подозрения, просто как на человека, сказавшего что-то верное. — Может быть, — согласился он. — Хотел бы я в это верить. Он оттолкнулся от края фонтана, выпрямился. —Я, наверное, наболтал лишнего, но… Спасибо, что выслушали, — сказал он. — И за Песчаник тоже. Мне стало легче. — Иди, — мягко произнёс Бейлор. — У тебя дел больше, чем у меня. Тристан кивнул и ушёл той лёгкой, чуть усталой походкой человека, у которого с плеч сняли часть груза. Бейлор остался один у фонтана. Он стоял долго. Слова Тристана звучали в нём, накладываясь на собственные мысли, и постепенно из этого складывалось что-то ясное — слишком ясное, чтобы было удобно. “Кто позаботится о ней самой.” Он смотрел на воду и понимал, что больше не сможет притворяться перед собой, будто это глухое чувство за столом было случайностью. Не было. Оно имело имя, и имя ему было простое, и от этого никуда нельзя было деться. Разница в годах. Положение. Всё то, что разделяло. Он перебрал это снова, как перебирают чётки, и пришёл к тому же, к чему приходил всегда: всё это имело значение везде, кроме тех минут, когда они говорили. А в те минуты — ничего не имело значения. Он постоял ещё немного. Потом принял решение, не то большое и страшное, что зрело внутри, а маленькое и понятное, такое, что можно совершить руками здесь и сейчас. Он пойдёт в Солнечное Копьё. Шаен там почти одна, лишь с несколькими доверенными людьми, в опасном деле, среди неизвестного количества врагов. Тристан тревожится, что у неё нет никого, кто подставил бы плечо. Что ж. Он мог подставить плечо. Хотя бы это то, что уцелело. Не как тот, кем он, может быть, хотел бы стать рядом с ней. А как человек, у которого есть меч, опыт и время. Как помощь. Просто помощь. “А там,” — сказал он себе, направляясь к конюшням, — “там будет видно.” Конюх вывел ему коня без лишних вопросов — принцу не задают вопросов. Бейлор проверил подпругу левой рукой, потому что правое плечо ещё тянуло, поморщился, но в седло поднялся ровно. Солнце поднималось. Дорога вела на северо-восток, к морю, к Солнечному Копью, к ней. Он тронул коня и поехал, не оглядываясь на белые стены Водных Садов, где остался спор, который не выиграл никто, и решение, которое никто так и не принял. В кармане у него не было ничего, кроме мыслей. Но и этого, как выяснится позже, было довольно, чтобы изменить многое. Дорога на северо-восток была пустынной в этот час. Купеческие обозы выходили позже, чтобы переждать утреннюю прохладу и тронуться к полудню, рассчитав путь так, чтобы к зною оказаться под крышей очередного постоялого двора. Бейлор же ехал один, и это его устраивало. Конь под ним был хорош — дорнийских кровей, поджарый, с той неутомимой выносливостью, которую вывели в этих землях за столетия. Бейлор пустил его ровной рысью и не торопил. До Солнечного Копья было часа два пути, если беречь коня, и около получаса, если гнать. Гнать он не собирался. Плечо не позволяло, да и спешка была ни к чему — Шаен не ждала его, не знала, что он едет, и появиться загнанным и растрепанным значило бы выдать больше, чем он хотел. Он думал о том, что скажет ей. Это оказалось труднее, чем казалось у фонтана. Там, среди апельсиновых деревьев, всё выглядело просто: поехать, предложить помощь, подставить плечо. В дороге простота начала расползаться. Что именно он предложит? «Я приехал тебе помочь» — звучало так, будто он считает, что она не справится сама. А она справлялась. Лучше многих. Шаен Мартелл не нуждалась в спасителях, и попытка стать для неё спасителем была бы оскорблением, которое она почуяла бы за лигу. Значит, не помощь. Не так грубо. Он перебрал слова, отбросил их, перебрал снова. И постепенно понял, что готовых слов нет и не будет, что придётся говорить то, что родится в самый момент, глядя ей в глаза. Это его не успокоило. Он привык быть готовым. Привык знать, что скажет, прежде чем откроет рот, — на советах, в переговорах, перед боем. А тут готовиться было не к чему. “Тебе сколько лет,” — сказал он себе с усмешкой, — “а ведёшь себя, будто впервые едешь на свидание.” Это не было свиданием. Он повторил это про себя несколько раз, и с каждым разом верил всё меньше. Солнце поднималось. Дорога вилась мимо редких поселений — глинобитные дома, колодцы, тощие козы в тени стен. Один раз он проехал мимо женщины, набиравшей воду, и та поклонилась, узнав в нём знатного господина, но не узнав, кого именно. Он кивнул в ответ и поехал дальше. К полудню зной набрал силу. Бейлор остановился у придорожного источника — узкого ручья, бившего из-под камня и собиравшегося в каменную чашу, должно быть, выдолбленную чьими-то руками поколения назад. Он напоил коня, напился сам, ополоснул лицо. Вода была холодной — родниковой, не нагретой солнцем, — и от неё стало легче. Он выпрямился и, поправляя повязку на плече, случайно бросил взгляд под ноги — тень была, короткая, сжатая полуденным солнцем почти к самым сапогам, но была. Бейлор замер. Потом рассмеялся — коротко, негромко, над самим собой. Он не верил в пустынные сказки и никогда не слышал той песни, что пел Левин в десятках лиг отсюда, ведя отряд Мейкара через настоящие пески. И всё же что-то древнее, что живёт в каждом человеке независимо от его учёности, заставило его в полдень посмотреть на собственную тень. “Она на месте,” — подумал он. — “Я не пропаду.” Хотя, если честно перед собой, он пропадал. Медленно, незаметно, с того самого вечера в библиотеке, когда они впервые проговорили до рассвета, и он, уходя, поймал себя на том, что ждёт следующего такого вечера. С тех пор тень его и убывала — не на песке, а внутри. И вода тут не помогала. Он сел в седло и поехал дальше.