Сказания о Змеях и Драконах

Груз пришёл на пятый день. Шаен ждала его так, как ждут грозу, зная, что она неминуема, и не зная лишь часа. Все эти дни её люди сменялись на причалах, не сводя глаз с дороги, что вела от Песчаника, и с моря, что лежало за гаванью. И на пятый день, в час, когда солнце клонилось к закату и тени причальных свай вытягивались по воде, юркий мальчишка — тот самый, что приносил Рехо вести, — примчался в убежище Теней, запыхавшийся, с круглыми от спешки глазами. — Пришёл, — выдохнул он. — Обоз. С востока. К среднему причалу. И корабль зашевелился — команда на палубе, ставят паруса. Шаен поднялась прежде, чем мальчишка договорил. — Значит, нынче ночью, — произнесла она, и в голосе её не было ни тени сомнения. — Рехо, к Дрейзену. Пусть готовит «Морскую ведьму» к отплытию, но из гавани не выходит, пока когг не отчалит. Исабель — собирай людей. Бейлор… Она обернулась к принцу. Тот уже стоял собранный, спокойный, в той самой тёмной одежде без гербов, в которой приехал. Плечо его за эти дни зажило настолько, что он не морщился при резких движениях, хотя правая рука ещё слушалась хуже левой. За это время они успели не раз пройтись по плану до последней мелочи, до того, кто где встанет на палубе и кто кого прикрывает, и теперь Бейлору не нужно было объяснять. — Я готов, — сказал он просто. Шаен смотрела на него мгновение дольше, чем требовалось, потом кивнула. — Тогда идём смотреть, — сказала она. — Своими глазами, чужим меньше доверия. Средний причал в сумерках кипел работой. Они наблюдали издали — две тёмные фигуры в тени складской стены, ничем не отличимые от десятков праздных зевак, что вечно толкутся у воды. Шаен указала глазами, и Бейлор увидел. Обоз и впрямь пришёл с востока — пять крытых повозок, запылённых дальней дорогой, с измотанными лошадьми и охраной, в которой даже неопытный глаз распознал бы наёмников: те держались не как слуги при грузе, а как люди, готовые к бою. С повозок сгружали тяжёлые ящики, окованные железом, такие, что под каждым гнулись по двое носильщиков. Ящики переносили на когг по сходням, и судно оседало в воде всё ниже. — Золото, — тихо сказала Шаен. — Это золото. То, что мы видели грузившимся раньше, — лишь часть. А вот это, — она чуть кивнула в сторону одной повозки, что стояла особняком и охранялась лучше прочих, — это и есть тот самый особый груз. Видишь, как берегут? Никого не подпускают. Бейлор присмотрелся. Из последней повозки выгружали не ящики, а нечто иное — длинные свёртки, обмотанные просмолённой тканью, и несколько небольших, но, судя по осторожности носильщиков, увесистых сундуков. С этими обращались так бережно, будто внутри было стекло. Или нечто похуже. — Что в них? — спросил он шёпотом. — Не знаю, — ответила Шаен. — И это меня тревожит больше всего остального. Золото — оно и есть золото. А вот то, что прячут и стерегут пуще золота, — это всегда хуже. — Она помолчала. — Скоро узнаем. На палубе когга меж тем кипела предотъездная суета. Матросы карабкались по вантам, разворачивая паруса; кто-то у штурвала отдавал команды; на корме собирались наёмники — те, что охраняли груз в дороге, теперь, видно, плыли с ним дальше. Шаен пересчитала их взглядом — привычно, быстро. — Полтора десятка бойцов, — пробормотала она. — Может, два. Плюс команда. Дрейзен говорил, у него двадцать надёжных. Управимся. Если возьмём врасплох. — Возьмём, — сказал Бейлор. — В море ночью никто не ждёт нападения. Особенно те, кто уверен, что ушёл чисто. Последний ящик скрылся в трюме. Сходни втянули, швартовы отдали, и когг — грузный, осевший, тяжёлый от золота и тайн, — медленно отвалил от причала, поймал парусами вечерний бриз и заскользил к выходу из гавани, навстречу открытому морю и наступающей ночи. Шаен выпрямилась. — Пора, — сказала она. — К Дрейзену. Выходим следом, как стемнеет совсем. В море нагоним. «Морская ведьма» оказалась судном под стать своему имени — узкая, низкая, хищная шхуна, выкрашенная в тёмное, почти сливавшаяся с ночной водой. Дрейзен встретил их на палубе, кривоногий и ухмыляющийся, в окружении своей команды — людей, на которых лучше было не смотреть при свете дня, но в которых при свете луны угадывалась та надёжность, что рождается из общей вины и общей выгоды. — Ушёл голубчик, — сказал капитан, кивая в сторону моря. — Видели мы как отчалил. Тяжёлый, как беременная кобыла, далеко не уйдёт. — Он сплюнул за борт. — Все на месте, змейка? Тогда отдаём концы. Луна нынче молодая, темень — что надо. Самое то для нашего ремесла. Шаен ступила на палубу первой. За ней Исабель, Рехо, с десяток теней, и последним Бейлор, в надвинутом капюшоне, молчаливый. Дрейзен скользнул по принцу взглядом — цепким, оценивающим, — и хмыкнул. — Этот твой новенький, — сказал он Шаен вполголоса, — держится так, будто командовал кораблями. Не простой боец. — Не простой, — согласилась Шаен. — Но это не твоя забота, капитан. Твоя забота — догнать когг и подвести нас к нему вплотную. Остальное — наше. Когг ушёл из Солнечного Копья на закате, и «Морская ведьма» снялась следом, как только огни порта растаяли за кормой. Дрейзен не зажигал ходовых фонарей. Шхуна шла в темноте, чёрная на чёрной воде, держась далеко позади — так далеко, что с когга её парус казался бы лишь обрывком ночи, если бы кто-то вообще удосужился вглядеться. Но на когге не вглядывались. Тяжело гружённое судно шло уверенно, не таясь, не петляя, как идут те, кто уверен, что за ними некому гнаться. — Жирный, — пробормотал Дрейзен, не отрывая взгляда от тёмного силуэта впереди. Он стоял у штурвала сам, никому его не доверив, и вёл «Ведьму» по едва различимому следу — по белёсой полосе кильватера, что когг оставлял на чёрной воде. — Сидит в воде по самые ноздри. Гружён под завязку. — Он сплюнул за борт. — Идём ровно. Не приближаться, пока не велю. Бейлор стоял рядом, у борта, и смотрел в темноту, где терялась их добыча. Плечо ныло — рана, едва затянувшаяся, не любила ночной сырости, — но он не подавал виду. Шаен была подле него, неподвижная, как тень, в тёмной одежде, с волосами, убранными под платок, чтобы ни единый блик не выдал их во мраке. Её люди — десяток лучших Теней — сидели на палубе, проверяя оружие в последний раз: пробовали, не скрипят ли ножны, обматывали тряпьём пряжки и всё, что могло издать звук. — Когда? — тихо спросил Бейлор. — В глухой час, — отозвалась Шаен так же тихо. — Когда сон самый крепкий, а дозорный самый сонный. Подойдём с кормы, по ветру, чтобы они не услышали нас раньше времени. Крючья, верёвки, снимаем тех, кто на палубе, тихо. Будят остальных — деремся. Не будят — берём спящими. — Она помолчала. — Лучше второе. Тянулись часы, луна зашла. Звёзды кружили над мачтами, море дышало ровно, и когг впереди шёл, не подозревая, что смерть идёт за ним по пятам, неслышная, как тень на воде. Наконец Дрейзен поднял руку. — Пора, — выдохнул он. — Ветер ровный, они сонные. Рехо — на руль. Я к крючьям. Тихо, котятки. Кто звякнет, самолично за борт спущу. «Ведьма» начала сокращать расстояние медленно, плавно, прибавляя ровно столько хода, чтобы догнать, но не вспенить воду слишком громко. Тёмный силуэт когга рос впереди, обретая очертания: высокая корма, единственный квадратный парус, тёмные борта. На корме маячила одинокая фигура — рулевой, привалившийся к штурвалу. На носу — ещё одна, дозорный, и тот, кажется, дремал стоя. Ближе. Ещё ближе. Вода зашептала между сближающимися бортами. — Крючья, — выдохнул Дрейзен. В воздух взвились абордажные крючья — раз, другой, третий, — и впились в борт когга с глухим, мягким стуком, который в ночной тиши прозвучал громом. Рулевой на корме вскинулся, обернулся — и в тот же миг что-то тёмное метнулось с борта «Ведьмы», коротко свистнуло, и фигура его осела без звука. Шаен опустила руку — нож сделал своё дело. — Пошли! — выдохнул Дрейзен, и Тени хлынули по верёвкам на чужой борт. Дозорный на носу всё-таки проснулся, то ли от стука крючьев, то ли чутьём, какое бывает у людей, что долго ходили по опасным водам. Он вскинул голову, увидел тёмные фигуры, переваливающиеся через борт, и заорал отчаянно, во всю глотку: — Враг! На борту! Тревога! И тут уж не стало смысла таиться. Когг проснулся весь разом. Из люка повалили наёмники — полуодетые, заспанные, но с оружием, потому что люди такого ремесла спят, держа клинок под рукой. Палуба, минуту назад тихая и сонная, в мгновение ока обратилась в свалку — в тесную, яростную ночную схватку, где не разобрать своих и чужих, где всё решают локоть, колено да короткий клинок. Бейлор перевалился через борт одним из последних, Шаен не пускала его вперёд, и он не спорил, понимая, что с раненым плечом ему не место в первой волне. Но теперь, когда схватка завязалась, он шагнул в неё, потому что стоять в стороне было выше его сил. Палуба ходила под ногами. Свет — лишь от единственного кормового фонаря да от звёзд, — и в этом скудном свете метались тени, лязгала сталь, хрипели и падали люди. Тени дрались молча, страшно, как их учили — коротко, точно, без лишних движений. Наёмники дрались отчаянно, потому что бежать им было некуда, кругом чёрная вода. Здоровенный детина с топором кинулся на Бейлора сбоку, оттуда, где больное плечо. Бейлор увернулся, принял удар на клинок вскользь, отшагнул, чувствуя, как от отдачи прострелило раненую руку. Детина рубанул снова наотмашь, со всей силы. Бейлор поднырнул под топор, ушёл в сторону и достал противника коротким, точным выпадом под рёбра. Тот охнул, выронил топор, осел на палубу. — Я же велела держаться за моей спиной! — рявкнула Шаен, оказавшись рядом, отбивая чей-то клинок, метивший принцу в бок. — Так я почти за ней, — отозвался Бейлор, прикрывая ей правый край. И они продолжили — рядом, спина к спине, как будто это уже бывало не единожды, и в тесноте чужой палубы каждый прикрывал другому ту сторону, где другой был слабее: она — его раненое плечо, он — её спину. Бой стягивался к мачте. Командир наёмников — крепкий, чернобородый, в добром панцире, надетом прямо на голое тело впопыхах, — собрал вокруг себя горстку уцелевших и встал спиной к мачте, держа клинок наготове. Он один не суетился, стоял твёрдо, оценивая взглядом, сколько врагов на борту и есть ли смысл драться дальше. Бейлор пробился к нему сквозь редеющую свалку. Они сошлись у мачты. Командир был хорош — опытен, спокоен, не делал глупостей. Он сразу разглядел, что правая рука у противника не задействована в полную силу, и бил всё время справа, в плечо, чтобы вынудить Бейлора защищаться больной рукой. Бейлор отступал, уходил, переводил клинок в левую — той драться было непривычно, но плечо не отзывалось болью на каждое движение. Дважды сталь чиркнула совсем близко — раз по предплечью, оставив тонкую красную полосу, раз по бедру, разрезав ткань штанины. — Сдавайся, — выдохнул Бейлор сквозь зубы, отбивая удар. — Твой корабль взят. Команда полегла. Зачем тебе умирать за чужое золото? — А затем, — прохрипел чернобородый, наседая, — что мне платят за то, чтоб груз не достался никому. Вот за это и платят, парень. Особо. И в этих словах Бейлор уловил то, что было важнее самой схватки: груз стоил того, чтобы за него умирали. Значит, везли не просто золото. Командир рубанул сильно, наотмашь — и Бейлор, вместо того чтобы отбить, поднырнул под удар, шагнул вплотную, грудь в грудь, и левой рукой всадил клинок снизу вверх, под край наспех надетого панциря. Чернобородый замер, выпучив глаза, выронил меч и тяжело осел к подножию мачты. Без командира остатки наёмников сдались разом. Кто-то бросил оружие, кто-то поднял руки, кто-то просто опустился на палубу, тяжело дыша. Тени окружили их, согнали еще ближе к мачте, связали. Дрейзен, перешагивая через тела и потирая ушибленную руку, прошёлся по палубе с видом хозяина, оглядывающего новое имущество. — Целёхонький, — удовлетворённо заметил он, похлопав ладонью по борту. — Ни течи, ни пожара. Хороший когг. Я, пожалуй, его себе оставлю. — Сперва глянем, что внутри, — сказала Шаен, вытирая клинок о плащ убитого. Она была спокойна, лишь дышала чуть чаще обычного. Окинула взглядом палубу, своих людей. — Потери? — Двое ранены, — доложил Рехо, спустившийся с руля. — Легко. Наших мёртвых нет. Шаен коротко кивнула — без улыбки, но с явным облегчением. Бейлор стоял у мачты, переводя дыхание, глядя на тело чернобородого. Слова командира всё ещё звучали у него в ушах. “Чтоб груз не достался никому”. “Особо”. Дрейзеновы люди вскрывали трюм когга, выносили ящик за ящиком, переправляли по сходням на «Морскую ведьму». Золото тяжёлое и звонкое пересчитывали бегло и складывали в трюм шхуны. Особый груз — те просмолённые свёртки и бережно хранимые сундуки — Шаен велела переносить отдельно и обращаться с ним так, будто внутри спящий зверь. Один из сундуков по дороге уронили — несильно, но крышка треснула, и Шаен, подойдя, заглянула внутрь. И застыла. — Что там? — спросил Бейлор, подходя. Шаен не сразу ответила. Потом подняла к нему лицо, и в свете фонаря оно было непривычно мрачным. — Алхимический огонь, — произнесла она тихо. — Дикий огонь. Тот, что горит даже на воде и которого не загасить ничем. Целый сундук. А в свёртках, — она кивнула на просмолённые тюки, — судя по форме, оружие. Много оружия. — Она выпрямилась. — Вот что они везли вместе с золотом. Не просто платили кому-то. Они снаряжали войну. Тайную войну. Золото — чтобы покупать людей. Оружие и огонь — чтобы те люди жгли и убивали. Бейлор смотрел в треснувший сундук, и лицо его темнело. — Дикий огонь, — повторил он. — На корабле. — Он покачал головой. — Боги милостивы, что мы не подожгли это в бою. Один опрокинутый фонарь не туда — и от нас обоих остался бы пепел на воде. — Теперь ты понимаешь, — сказала Шаен, — отчего его берегли пуще золота. Последние сундуки переносили уже осторожно, едва дыша. И когда предпоследний свёрток лёг в трюм «Морской ведьмы», случилось то, чего никто, кроме старого Дрейзена, не ожидал. Море засветилось. Сначала это была лишь искра в глубине — далёкая, призрачная, зеленоватая, будто кто-то зажёг фонарь под толщей воды. Потом искра разлилась, расширилась, и вот уже всё море вокруг кораблей замерцало изнутри тусклым изумрудным светом, поднимавшимся из самых недр, из черноты, куда не достигал ни один взгляд. Свет был холодным, ровным, неживым, и в то же время прекрасным той жуткой красотой, от которой стынет кровь. Вода стала прозрачной до невозможного, светясь насквозь, и казалось, будто корабли висят не на поверхности моря, а в воздухе над бездонной зелёной пропастью. Словно тот самый дикий огонь объял морское дно. Бейлор замер с поднятым свёртком в руках. — Что это? — выговорил он. — Что это такое? На удивление, ответил ему Дрейзен. Старый пират, увидев свечение, тяжело вздохнул — так вздыхает человек, столкнувшийся с тем, против чего бессильны и сабля, и хитрость. Он не испугался, лицо его осталось спокойным, почти смиренным, но в этом спокойствии была покорность судьбе. — Зелёные огни, — произнёс он негромко и стянул с головы засаленную косынку, будто из почтения. — Зелёная бездна проснулась. — Он повернулся к команде, и голос его, обычно хриплый и насмешливый, прозвучал ровно и твёрдо: — Бросить якорь, котятки. Все паруса долой. Никто не гребёт, никто не правит, никто не сходит в воду. Стоим, как стояли, и ждём, пока она не насытится светом и не уйдёт обратно. — Он сплюнул за борт — осторожно, будто извиняясь перед морем. — Кто хоть веслом плеснёт, того сам брошу за борт, к ней, на ужин. Команда повиновалась беспрекословно. Загремел якорь, паруса поползли вниз, и шхуна замерла, покачиваясь на светящейся воде, а рядом замер и захваченный когг, привязанный крючьями, тоже окутанный зелёным сиянием. Бейлор стоял в растерянности, какой не испытывал давно. Он, повидавший многое, не понимал ничего. — Объясните же мне, — сказал он, ни к кому в отдельности не обращаясь. — Что это за зелёная бездна? Отчего он бросил якорь? И тогда Рехо, заканчивавший вязать узел на последнем свёртке, поднял голову и заговорил негромко, нараспев, как рассказывают древние байки: — Есть у нас, на южных морях, поверье, принц. Старое, как сами эти воды. Говорят, в глубине, там, куда не доходит свет солнца, живёт нечто — не то зверь, не то дух, не то само море, обретшее волю. И когда оно поднимается из бездны, вода начинает светиться зелёным, холодным, мёртвым светом. Моряки зовут это Зелёной бездной. — Он покосился за борт, на мерцающую глубину. — Тот, кто в эту пору гребёт, ставит парус или хоть веслом плеснёт по воде, тот тревожит её. И тогда она утаскивает корабль вниз, в самую черноту, и никто его больше не видит. А кто замрёт, кто отдаст якорь и переждёт тихо, как мышь под веником, того она не тронет. Насытится светом, наглядится на верхний мир и уйдёт обратно в глубину. И тогда снова можно плыть. — Он пожал плечами. — Старики говорят, она поднимается раз в несколько лет, не чаще. Нам, выходит, повезло — или не повезло — застать её нынче. Бейлор слушал, глядя на воду, и не знал, верить ли. Разумом он не верил, не было в этом ни логики, ни смысла. Но что-то древнее в нём, то самое, что заставляло человека в полдень проверять свою тень, отзывалось на эту легенду неясной тревогой. И, главное, верил Дрейзен — старый, прожжённый, ничего на свете не боявшийся пират верил настолько, что добровольно встал среди моря, отдав себя на волю судьбы. А значит, что-то в этом было. Шаен сидела на ступенях трапа, что вёл с палубы на корму. Бой и бессонная ночь измотали её. Это было видно по тому, как она привалилась к перилам, как тяжело опустились плечи, как погасла на время та острая собранность, что не покидала её обычно. Зелёное сияние снизу подсвечивало её лицо призрачным светом, и в этом свете она казалась моложе и беззащитнее, чем при свете солнца. Она смотрела на воду долго и молча. Потом, не оборачиваясь, тихо попросила: — Исабель, спой. Певица, сматывавшая в стороне ту самую верёвку, подняла голову. — Что спеть, госпожа? — Ты знаешь что, — сказала Шаен тихо и неопределенно махнула рукой в сторону воды. — Раз уж она поднялась, спой ей. О ней, «Зелёную бездну». Может, ей понравится, и она уйдёт скорее. Исабель помолчала, что-то обдумывая, а потом отложила верёвку, выпрямилась, и в наступившей тишине — а на обоих кораблях стояла тишина, ибо все замерли, не смея тревожить воду, — зазвучал её голос. Он был низким и чистым, этот голос, и плыл над светящимся морем, как сам этот свет, — печальный, древний, завораживающий. Песня была старой, на дорнийском наречии, и слова её Бейлор понимал лишь наполовину, но и того хватало. Песня рассказывала о том, что лежит в глубине, — о зелёном огне, что горит без жара, о бездне, что помнит времена прежде людей, прежде кораблей, прежде самих богов; о моряках, что ушли в неё и не вернулись, и о тех, что вернулись, но навсегда остались с зелёным светом в глазах. Это была колыбельная и плач разом, песня одновременно о красоте и о смерти, о том, что прекрасное и страшное в этом мире часто одно и то же. Рехо, стоявший поодаль, начал тихо подпевать — низко, в лад, добавляя голосу певицы глубины, и от этих двух голосов, плывших над зелёной водой, по спине пробегал холодок — не от страха, а от той дрожи, что охватывает человека перед лицом чего-то большего, чем он сам. Бейлор подошёл и сел рядом с Шаен, на ступень ниже, чтобы не нависать, но достаточно близко, чтобы говорить вполголоса. Она не подвинулась и не отстранилась, лишь скользнула по нему взглядом и снова уставилась на воду. Они слушали. Песня лилась, мерцающее море дышало холодным светом, и в этом застывшем мгновении — посреди моря, посреди ночи, посреди легенды — обычные заботы дня казались далёкими и неважными. Когда последняя нота растаяла над водой и Исабель умолкла, Шаен тихо произнесла, не отрывая взгляда от глубины: — У вас, на севере, ведь тоже есть свои сказки. Про холод, про мёртвых, что ходят. Я слышала. — Есть, — отозвался Бейлор. — Иные дома. — Он помолчал, подбирая слова. — За Стеной, говорят, живёт нечто, что приходит с долгой зимой. Белые ходоки. Мертвецы с синими глазами. Холод, что убивает всё живое. Старая Нэн пугала нас этим в детстве, мы с братьями замирали под одеялами, боясь высунуть нос. — Он усмехнулся, глядя на воду. — Я давно перестал верить в это. А вот сейчас сижу посреди светящегося моря и не знаю, во что верить. — Может, и нет разницы, — сказала Шаен. — Зелёный огонь снизу, белый холод сверху — что одно, что другое. Древнее людей. Старше памяти. — Она чуть склонила голову. — Мы строим города, садимся на троны, ведём войны, плетём заговоры. А под нами бездна, что светится раз в десять лет и плевать хотела на наши короны. И над нами холод, что придёт, когда захочет, и не спросит, чей ты сын. — Она помолчала. — Это даже успокаивает, если подумать. — Странное успокоение, — заметил Бейлор. — Дорнийское, — отозвалась она, и в голосе её мелькнула тень улыбки. Они говорили ещё какое-то время — тихо, неспешно, о легендах своих земель, о том, как непохожи и в чём схожи эти земли, о море и о снеге, о вещах больших и малых. Разговор тёк лениво, без цели, как тёк бы у двух усталых людей, переживших вместе опасную ночь и не желающих ещё расставаться с этим хрупким покоем. Постепенно паузы между словами делались длиннее, реплики — короче, и наконец разговор сошёл на нет вовсе, оставив только тишину, плеск воды о борт да далёкий, угасающий уже зелёный свет, что начинал понемногу тускнеть, уходя обратно в глубину. Бейлор сидел, глядя на воду, и думал — о войне, что снаряжали заговорщики, о диком огне в трюме, о том, что ждёт их по возвращении. И вдруг почувствовал толчок в плечо — лёгкий, мягкий. Он повернулся, готовый отшутиться, сказать что-нибудь о том, что даже опасная глава Теней клюёт носом, и слова замерли у него на губах. Шаен спала. Усталость взяла своё — бессонная ночь, бой, напряжение всех этих дней свалили её незаметно для неё самой. Голова её склонилась, и это её голова коснулась его плеча, а потом, во сне, удобно устроилась на нём, потому что плечо оказалось рядом, а сон не разбирает титулов и приличий. Лицо её, освобождённое сном от вечной настороженности, было спокойным и безмятежным, и в зеленоватом гаснущем свете она казалась совсем не той Шаен, что метала кинжалы и командовала Тенями, а просто уставшей девушкой, уснувшей на чужом плече посреди моря. Бейлор замер и не знал, что делать. Разбудить её казалось жестоким, она так измучилась. Отстраниться — значило разбудить. И потому он остался сидеть, неподвижно, едва дыша, с её головой на своём плече, чувствуя её тепло сквозь ткань и не зная, куда деть собственные мысли, которые вдруг сделались такими громкими, что он испугался, не разбудят ли они её. “Пусть подремлет,” — сказал он себе. — “Немного. Скоро проснётся, смутится, отругает себя — и всё станет как прежде”. Но она не просыпалась. Дыхание её было ровным и глубоким — сном человека, который дошёл до края и наконец отпустил себя. Бейлор осторожно — очень осторожно, одной рукой, левой, той, что слушалась лучше, — снял с себя плащ и укрыл её плечи. Она шевельнулась, вздохнула, но не проснулась, лишь поудобнее устроилась под тёплой тканью. Он сидел ещё долго, не двигаясь, глядя то на гаснущее море, то на её спящее лицо, и в груди его ворочалось что-то, чему он не хотел давать имени, потому что имя сделало бы это настоящим, а настоящего он боялся больше, чем дикого огня и зелёной бездны вместе взятых. Время шло. Зелёный свет почти угас — бездна насытилась и уходила. Скоро можно будет ставить паруса. А Шаен всё спала. Тогда Бейлор тихо подозвал проходившего мимо Рехо. — Помоги, — сказал он шёпотом. — Она уснула. Перенесём её в каюту, пусть отдохнёт по-настоящему, а не на трапе. Рехо посмотрел на спящую госпожу, на принца, на плащ, которым тот её укрыл, и что-то понимающее мелькнуло в его глазах, что-то, чего он благоразумно не высказал вслух. — Я подниму, — сказал он только. — А ты придержи дверь, принц. Сам-то не подымай — плечо. Вдвоём, бережно, чтобы не разбудить, они перенесли Шаен в маленькую каюту на корме — Рехо нёс, Бейлор шёл рядом, поддерживая дверь и придерживая сползающий плащ. Уложили её на узкую койку. Бейлор поправил плащ, укрыв её до плеч. — Пусть спит, — сказал он тихо. — Заслужила. Рехо кивнул и вышел. Бейлор постоял ещё мгновение у двери, глядя на спящую, потом тоже вышел, тихо притворив за собой дверь. На палубе занимался рассвет. Зелёное сияние ушло совсем, оставив обычную тёмную воду, и Дрейзен уже орал команде поднимать якорь и ставить паруса. Корабли — шхуна и захваченный когг — оживали, готовясь к обратному пути. Бейлор встал у борта, подставив лицо первому ветру, и стал смотреть на восток, где разгоралась заря. На плече его, там, где недавно лежала её голова, ещё оставалось тепло.

***

В тысяче лиг от моря, среди песков, тоже ждали темноты — ждали её для той же цели. Войско Мейкара достигло Песчаника на исходе дня. Они подошли осторожно, не выходя на открытое место, а укрывшись за грядой барханов в полулиге от крепости, чтобы дозорные на стенах не увидели их прежде времени. Песчаник вставал из песков впереди — старая крепость рода, впавшего в немилость, с высокими охранными стенами, с квадратными башнями, с воротами, окованными железом. На стенах горели редкие огни, ходили дозорные — мало, лениво, как ходят там, где не ждут беды. Заговорщики, видно, чувствовали себя в безопасности в этом глухом углу Дорна и не держали усиленной стражи. — Хорошо, — пробормотал Мейкар, разглядывая крепость из-за гребня бархана. — Они нас не ждут. Это половина победы. Он велел разбить лагерь в лощине между барханами — без костров, в тишине, — и ждать ночи. Люди отдыхали, проверяли оружие, точили клинки. Напряжение висело в воздухе, то особое напряжение перед боем, когда каждый наедине со своими мыслями и своими страхами. Перед самым закатом дозорный с гребня подал знак: кто-то приближается с тыла. Все схватились было за оружие, но всадник оказался один, и скакал он открыто, не таясь. Это был Кадар. Он нагнал войско на взмыленном коне, запылённый, измотанный долгой скачкой, но целый. — Принц Мейкар, — выдохнул он, спешиваясь. — Успел. Боялся, что разминусь с вами или приду уже к разбору. — Какие вести? — спросил Мейкар. — Из Солнечного Копья, — ответил Кадар, отдышавшись. — Шаен вышла в море позапрошлой ночью. С пиратом, с людьми. И — вот что важно, принц, — Десница, ваш брат, отправился с нею. Тайно. Помогать брать корабль. Мейкар на мгновение замер. Потом коротко, невесело усмехнулся. — Бейлор, — произнёс он. — С раненым плечом, в море, к пиратам. Узнаю старшего брата. — Он покачал головой. — Что ж, если боги добры, он вернётся целым и с грузом. А мы тут добудем то, что добудем. — Он положил руку Кадару на плечо. — Ты успел вовремя. Сегодня ночью берём Песчаник. Лишний меч пригодится, особенно твой. Отдохни, пока есть час. Скоро выступаем. Атаковали в самый глухой час ночи, когда луна зашла, когда дозорные на стенах окончательно осоловели, когда сон в крепости был крепче всего. Мейкар лежал за гребнем бархана рядом с Левином, Эйрионом и Валларом, и не сводил глаз с ворот. Где-то там, в темноте у подножия стен, работали сейчас его лазутчики — те, кого он отправил вперёд снять стражу и отворить створки изнутри. Всё зависело от них. Если их заметят раньше времени, штурм захлебнётся под стенами, под стрелами, и положат здесь, в песках, половину войска. — Долго, — прошептал Валлар. Голос у него подрагивал не от страха, а от того нетерпеливого напряжения, что в первом бою бьёт молодого сильнее любого страха. Пальцы его то сжимались, то разжимались на рукояти меча. — Терпи, — так же тихо отозвался Левин, не оборачиваясь. — Хорошее дело тишину любит. — Он покосился на принца. — И руку с меча убери пока. Затечёт и выронишь в самый нужный миг. Валлар послушно разжал пальцы. И в этот самый миг со стороны ворот донёсся звук — короткий, сдавленный вскрик, что оборвался прежде, чем успел стать криком. За ним глухой стук упавшего тела. И тишина. А потом тяжёлые створки ворот дрогнули и медленно, со стоном несмазанных петель, поползли внутрь. — Открыли, — выдохнул Мейкар, и в голосе его зазвенела сталь. Он поднялся. — Вперёд. Молча. До ворот — молча. Кричать будем внутри. Войско хлынуло с барханов тёмной, бесшумной волной, скатывающейся вниз по склону к чёрному проёму отворённых ворот. Песок глушил шаги. Они успели одолеть половину открытого пространства прежде, чем на стене кто-то их заметил. — Враг! — заорали наверху. — К оружию! Враг у ворот! Ударил колокол — гулко, тревожно, разрывая ночь. Песчаник пробудился. Но было уже поздно. Передовые бойцы Мейкара ворвались в ворота прежде, чем защитники успели их затворить, смяли горстку очнувшейся стражи, расширили проём, и в крепость хлынуло всё войско. Дальше всё распалось на отдельные клочья, как всегда распадается ночной бой, где нет ни строя, ни общей картины, а есть лишь то, что в трёх шагах от тебя, в дрожащем свете факелов. Двор Песчаника был тесен — старая крепость, рассчитанная на оборону, а не на простор, — и эта теснота определила весь бой. Защитники, наёмники заговора, выскакивали из казарм полуодетые, кто в чём спал, хватая оружие на бегу. Их было меньше, и застали их врасплох, но они дрались отчаянно, прижатые к стенам, понимая, что пощады не будет и бежать некуда. Мейкар бил в самой гуще. Он шёл вперёд, к донжону, методично, страшно, и каждый его удар находил цель. Клинок описывал во тьме широкие смертоносные дуги, и наёмники откатывались перед ним, не выдерживая ни его силы, ни его спокойной, неотвратимой ярости. За ним клином шли его люди, вгрызаясь в оборону, тесня защитников от ворот вглубь двора, к лестницам и переходам. Левин дрался иначе. В тесноте двора, где громоздкому бойцу негде было развернуться, дорнийская манера давала ему преимущество: он скользил между схваток, низко, текуче, уходил от ударов поворотом корпуса и бил оттуда, откуда не ждали, снизу, сбоку, в незащищённое. Где другой застревал, упёршись в чужой щит, Левин проскальзывал мимо и наносил удар в спину или под колено. Он был как вода, что находит щель в любой стене. Эйрион держался рядом с ним, прикрывая спину, и в жаре боя голова его наконец очистилась от всего лишнего — от писем, от Мирцеллы, от дочери Велларионов, от мучительного выбора. Остался лишь холодный звон стали, лишь враг перед тобой и друг за спиной, лишь та простая ясность, какую даёт бой и больше ничто. А Валлар… Валлару поручили левый край, прикрывать его вместе с десятком бойцов, не дать защитникам обойти войско сбоку. Поначалу всё шло гладко. Двое наёмников сунулись было, он встретил их, отбил, и кровь его пела от первого настоящего боя, от того, что он держится, что он не оплошал, что он наравне со взрослыми мужами. Эта-то песнь его и подвела. В горячке, упоённый собственной удалью, он рванулся вперёд, чуть оторвавшись от своих, и тут на него вышли сразу двое. Один спереди, другой сбоку. Валлар отбил клинок переднего, развернулся ко второму и в тот самый миг первый, оправившись, достал его. Сталь полоснула по боку, выше бедра, не глубоко, вскользь, но кровь хлынула сразу, тёплая, обильная, рубаха намокла и прилипла к телу, и бок обожгло острой, тошнотворной болью. Валлар охнул, отшатнулся, едва не упал, но устоял. Зажал рану ладонью левой руки, чувствуя, как кровь просачивается между пальцами. Рана была неопасной, он понял это сразу, телом понял, что не смертельно, что бывает куда хуже, но болело так, что темнело в глазах, и левая рука, прижатая к боку, больше не помогала в бою. И всё же отступать он не стал. Стиснув зубы так, что свело челюсть, бледный, он остался на месте и продолжал отбиваться одной правой, не желая бросать свой край, не желая, чтобы видели его слабость, не желая первым выйти из боя. Упрямый мальчишеский гонор, та самая гордость Таргариенов, что у иных оборачивается величием, а у иных — глупой смертью, гнала его вперёд вопреки ране, вопреки крови, вопреки рассудку. Левин это увидел. Он бился в десяти метрах от него и краем глаза поймал, как Валлара задело, как тот пошатнулся, прижал руку к боку и как остался, продолжая драться одной рукой, бледный, мокрый от пота и крови, цепляющийся за своё место из чистого упрямства. Увидел, как ему всё тяжелее, как темнеют от боли глаза, как каждое движение даётся через силу. Как этот мальчишка медленно истекает кровью и молчит, и не зовёт, и лезет вперёд, лишь бы не показать, что ему худо. И что-то в Левине надломилось. Все его правильные, выверенные слова, что он говорил у источника, — про пропасть между ними, про то, что он того не стоит, про разумное «не начинай, принц», — всё это вдруг рассыпалось в прах перед простым, невыносимым зрелищем: тот, кто ему не безразличен, истекает кровью и притворяется, что цел, из дурацкой гордости. Вся осторожность, вся его выстраданная сдержанность сгорела разом, и осталось только одно, ясное и яростное: к нему. Сейчас. Заслонить. — Валлар! — рявкнул он, и голос его перекрыл лязг и крики. Он рванулся к принцу, прорубаясь сквозь свалку, отшвырнув с дороги одного, свалив другого. — Прикрою! За спину, живо! За спину мне, болван упрямый! Он вырос перед Валларом, заслонив его собой, и принял на себя обоих наёмников, что насели было на принца. И дрался теперь за двоих — за себя и за него, — и в движениях его появилась та злая, отчаянная быстрота, какой не было прежде, словно ему вдруг стало важнее всего на свете, чтобы этот мальчишка дожил до рассвета. — Я сам, — выдохнул Валлар сквозь зубы, всё ещё цепляясь за остатки гордости, всё ещё пытаясь выйти из-за его спины. — Я могу ещё, я… — Можешь, — оборвал Левин, не оборачиваясь, отбивая удар одного и тут же доставая другого. — Сдохнуть можешь. Кровью истечь, как зарезанный баран. Это ты можешь. — Он крутанулся, обманул противника финтом и рассёк ему руку у плеча. — Стой за мной и не дёргайся, или я тебя сам прибью раньше них, клянусь! И, свалив наконец второго, развернувшись к третьему, что подбегал сбоку, добавил — тише, сквозь зубы, так, чтобы слышал только Валлар, чтобы не разнеслось по двору: — Не могу я больше смотреть, как ты себя гробишь. Слышишь? Не могу. Так что стой и не спорь со мной, хоть раз в жизни послушайся. И в этих сердитых, рубленых словах, брошенных в самый жар боя, было больше правды о том, что он чувствовал, чем во всех его прежних правильных отказах у тихого источника. Тогда он говорил то, что считал разумным. Сейчас сказал то, что было. Валлар услышал. И услышал не только слова, услышал то, что за ними было, что Левин так старательно прятал и что теперь прорвалось наружу вместе с яростью. И впервые за всю эту ночь, а может, и впервые за долгое время вообще, подчинился. Отступил за широкую спину Левина, прижимая рану, и позволил себя прикрыть. И, странное дело, боль будто чуть отпустила. Бой меж тем стягивался к донжону. Мейкар уже прорубился к его дверям, и последние защитники, зажатые между его клином и стенами, начали бросать оружие. Сперва один, за ним другой, потом разом — поняв, что всё кончено, что подмоги не будет и драться дальше значит просто умереть без толку. К рассвету Песчаник пал. Над донжоном спустили чужие знамёна. Измотанные, окровавленные, но победившие люди Мейкара заняли крепость — двор за двором, башню за башней. В подвалах и комнатах нашли то, ради чего пришли: переписку с печатями, списки имён, сундуки золота, припрятанные запасы. Песчаник и впрямь оказался одной из опор заговора, и теперь эта опора была выбита. А во дворе, в первых лучах встающего над песками солнца, Левин сидел подле Валлара, пока лекарь промывал и зашивал ему рану на боку, — молча, насупившись, не глядя на принца прямо, но и не отходя ни на шаг. И Валлар, морщась под иглой, ловил себя на том, что эта хмурая, неловкая, сердитая забота греет его куда сильнее, чем холодили правильные слова у источника. Что бы он там ни говорил себе прежде — про пропасть между вторым сыном и принцем, про то, что не следует начинать того, чего не закончишь, — всё это казалось теперь, в холодном утреннем свете, пустыми словами. Куда более правдивым было другое: то, как он не отходил от Валлара ни на шаг, как держал ему плечо, когда игла входила в кожу, как сердито шипел на лекаря — «осторожнее, неуч, не дрова шьёшь». — Перестань дёргаться, — буркнул Левин, когда Валлар в очередной раз поморщился. — Сам полез вперёд, как баран на ворота, теперь терпи. — Я держал край как было велено, — упрямо отозвался Валлар, бледный, но всё ещё гордый. — Я не отступил. — Ты едва не истёк кровью, — отрезал Левин. И, помолчав, добавил тише, уже без злости: — Дурак ты храбрый. Самый худший сорт. — Но в том, как он это сказал, и в том, как при этом не отнял руки от его плеча, было больше нежности, чем во всех ласковых словах, что Валлар когда-либо от кого-либо слышал. Лекарь затянул последний шов, перевязал бок и ушёл к другим раненым. Они остались вдвоём посреди отвоёванного двора, в розовом свете встающего солнца, среди суеты победителей, разбирающих добычу и считающих павших. — Спасибо, — наконец сказал Валлар тихо и без гонора. Левин не ответил сразу. Смотрел куда-то в сторону, на стену, на разгорающийся над барханами рассвет. А потом ответил глухо, не оборачиваясь: — Не благодари, я не из доблести. — Он усмехнулся криво, горько. — Я просто не смог смотреть. Вот и всё. — И только теперь повернулся и впервые за всё утро взглянул принцу прямо в глаза. — Так что больше так не делай. Слышишь? Не заставляй меня смотреть, как ты себя гробишь. Я этого не выдержу. И Валлар, глядя в его усталое, перепачканное копотью и кровью лицо, понял вдруг с пронзительной ясностью всё то, чего Левин не говорил у источника и что прорвалось теперь само, помимо его воли. И не нашёл, что ответить, а потому просто протянул здоровую руку и накрыл ладонью руку Левина, всё ещё лежавшую на его плече. И не убрал. Левин не отстранился. Так они и сидели — посреди павшей крепости, в первом свете нового дня, и между ними наконец не стало ни пропасти, ни правильных слов, а только тишина, что была честнее любых клятв. Эйрион стоял в стороне, у крепостной стены, глядя на встающее солнце. Бой кончился, и вместе с боевой ясностью схлынуло то забытье, что освобождало его от раздумий, и письмо снова всплыло в памяти, и снова встал тот же неразрешённый вопрос. “Либо приди и скажи, чего хочешь. Либо отойди.” Он так и не нашёл ответа. Ночь боя ничего не прояснила, лишь отсрочила. Он думал о Мирцелле — о её твёрдом почерке, об упрямстве, о том, как они спорили за ужином, о том, как она вспыхивала, и о том, как невыносимо, должно быть, любить такую своенравную, гордую дочь Мартеллов, которая не уступит ни в чём и будет спорить до седых волос. А потом думал о другой — о дочери Велларионов, что ждала его в столице. Мягкой, покладистой, улыбчивой. С которой не нужно сражаться за каждое слово. Которая глядела бы на него с обожанием и не требовала бы ничего, кроме того, чтобы он был рядом. Спокойная гавань вместо бурного моря. И не мог решить, чего хочет на самом деле — тихой пристани или бури. “Стоит ли вообще связываться со своенравной Мартелл,” — думал он, глядя на солнце, — “если в Гавани меня ждёт та, с кем всё было бы просто?” Ответа не было. Песчаник пал, а он по-прежнему стоял на распутье.

***

В Водных Садах всё было тихо. Прошло достаточно дней, чтобы жизнь почти вернулась в прежнее русло. Раны затягивались, испуг улёгся, и Сады снова жили своей неспешной, разнеженной жизнью — журчали фонтаны, цвели апельсиновые деревья, дети плескались в воде. Лишь усиленные посты стражи — у каждых ворот, у каждого моста, на каждой галерее — напоминали о той ночи, когда сюда пришла беда. Стражники стояли, где прежде не стояли, и провожали взглядами каждого, кто проходил, но и к этому уже привыкли, и привычка сгладила тревогу. В прохладной, сумрачной, пахнущей старой бумагой и пылью веков библиотеке сидела Сильва. Она просидела здесь весь день, обложившись свитками и фолиантами, старыми трактатами о пророчествах, записями мейстеров, дорнийскими преданиями, всем, что сумела отыскать. Перед ней лежали раскрытые книги, исписанные листы с её собственными заметками, и весь её вид говорил о человеке, который копает упорно и пока безуспешно. Дверь тихо отворилась, и вошёл Дейрон с подносом в руках. На подносе был чай и немного еды: хлеб, сыр, фрукты, ломтики холодного мяса. — Ты не выходила к ужину, — сказал он, ставя поднос на край стола, подальше от книг. — И к обеду, кажется, тоже. Я подумал, ты опять забыла, что у тебя есть тело, которое нужно кормить. — Он чуть улыбнулся. — Принёс перекусить и чай. Поешь, Сильва. Она подняла голову — усталая, с покрасневшими от чтения глазами, с прядью волос, выбившейся из причёски, — и в этой усталости было столько сосредоточенности, что у Дейрона защемило сердце. — Спасибо, — сказала она, но к еде не потянулась. — Я почти нашла кое-что. В одном старом дорнийском трактате есть упоминание о снах-видениях и о тех, кто умел… не избавляться от них, но управлять ими. Направлять. Если я найду продолжение, может быть… — Сильва. — Дейрон обошёл стол, сел рядом на диван. — Остановись. Хоть на минуту. Она замолчала. — Ты сидишь тут целыми днями, — мягко произнёс он. — Не ешь, не спишь, портишь глаза над этими свитками. Ради чего? — Ты знаешь, ради чего, — тихо ответила она. — Ради тебя. Ради того, чтобы найти способ помочь тебе с твоими видениями. Чтобы они не мучили тебя. Чтобы ты не просыпался по ночам в холодном поту, видя то, что не должен видеть ни один человек. Дейрон молча опустил глаза. — А если способа нет? — сказал он наконец, и в голосе его не было ни горечи, ни жалобы, лишь спокойное, выстраданное смирение. — Если так устроено, и ничего нельзя изменить? — Он посмотрел на неё. — Не изводи себя, Сильва, прошу. Если боги дали мне этот дар — или это проклятие, не знаю, как и звать, — значит, так им угодно. Значит, мне с ним жить. И я научусь. А смотреть, как ты губишь себя ради того, чего, может, и не существует, вот это для меня тяжелее любых видений. Сильва смотрела на него — на этого юношу, который говорил, как старик, который нёс на своих молодых плечах тяжесть, не по годам непосильную, и при этом тревожился не о себе, а о ней. И что-то в ней восстало против этого смирения. Она протянула руку и взяла его ладонь — крепко, обеими руками, как берут то, что не намерены отпускать. — Нет, — сказала она твёрдо. — Я не верю, что способа нет. Не верю, что что-то нельзя изменить. — Она сжала его руку. — Всё возможно, Дейрон. Слышишь? Всё. Если способ есть — а я уверена, что есть, — его просто нужно искать. Долго. Упорно. Где не искали другие. — Глаза её блестели то ли от усталости, то ли от непролитых слёз, то ли от того упрямого огня, что разгорается в человеке, когда он отказывается сдаваться. — Боги дают людям загадки не для того, чтобы те складывали руки. Они дают их, чтобы мы искали ответ. И я найду его. Не для богов, для тебя. Дейрон смотрел на её руки, сжимавшие его ладонь, и не находил слов. Он привык, что его жалеют, что им восхищаются, что его боятся из-за дара, но к тому, чтобы за него боролись вот так, без оглядки, не отступая, он привычен не был. И это, оказалось, переворачивало что-то внутри сильнее любого видения. — Ты упрямая, — сказал он наконец тихо, с тенью улыбки, в которой пряталось нечто большее. — Хуже Мирцеллы. — Я Мартелл, — отозвалась Сильва, и в углах её губ дрогнула усталая улыбка. — Нам положено быть упрямыми. — Она не выпустила его руки. — Так что свыкнись, принц. Я тебя не брошу с этим один на один. Будем искать вместе. Хоть всю библиотеку перероем. Хоть в Старомест за книгами напишем. Хоть к старым мейстерам. Где-нибудь да найдётся ответ. Дейрон молчал. Потом медленно, словно решаясь на что-то, повернул свою ладонь в её руках и сжал её пальцы в ответ. — Ладно, — сказал он. — Будем искать вместе. — И, помолчав, добавил: — Но сперва ты поешь. И поспишь. Потому что от тебя, если ты свалишься над книгами, толку не будет ни мне, ни богам, ни всей библиотеке. Впервые за весь долгий день Сильва рассмеялась, и это был короткий, усталый, но искренний смех. — Договорились, — сказала она. — Поем, если ты посидишь со мной. — Посижу, — пообещал Дейрон. И они сидели вдвоём в сумрачной библиотеке, среди старых книг и теней, и она ела принесённый им хлеб и пила остывший уже чай, а он сидел рядом, не отнимая руки, — и в этом тихом, простом мгновении было больше надежды, чем во всех пророчествах, что когда-либо тревожили его сны.

***

А в том же крыле Водных Садов, где-то между апельсиновыми деревьями и крайним прудом, замышлялось бегство. Зачинщик был ростом по пояс взрослому человеку, имел семь лет от роду, серебристые кудри, упрямый подбородок Таргариенов и узелок, в который входило всё, что, по его разумению, требовалось для большого путешествия: половина вчерашней лепёшки, деревянный меч, один сандалий (второй потерялся ещё в обед) и яблоко. Эйгон — а это был именно он, младший из принцев, оставленный в Садах под надёжным, как все полагали, присмотром — стоял за кустом олеандра и обозревал стену, отделявшую его от свободы, Дорна и всех приключений мира. — Низкая, — сообщил он сам себе с видом полководца. — Перелезу. — Не перелезешь, — раздался голос за спиной. Эйгон подпрыгнул, едва не выронив узелок, и обернулся. Из-за соседнего куста на него глядели двое — мальчик и девочка, бывшие отражением друг друга по характеру,а внешне разные как солнце и луна. У девочки в волосах торчал апельсиновый цвет, а у мальчика — репей. Близнецы. Те самые, что вечно возникали там, где их меньше всего ждали, и пропадали ровно тогда, когда требовалось их найти. — Перелезу, — упрямо повторил Эйгон, прижимая узелок к груди. — Я уже взрослый. Я еду смотреть Дорн. — Босиком? — уточнила девочка. — Сандалии для слабаков, — отрезал Эйгон с достоинством. — А что в узелке? — спросил мальчик, подходя ближе и заглядывая через плечо принца с бесцеремонностью, какую могут себе позволить только дети одного возраста. — Припасы. Меч. Яблоко. — Одно яблоко? — Большое яблоко. Близнецы переглянулись тем особым взглядом, каким переглядываются люди, понимающие друг друга без слов и замышляющие, как правило, ничего хорошего. — И куда ты пойдёшь? — спросила девочка невинно. — Туда. — Эйгон махнул рукой в сторону стены, за которой расстилался весь Дорн. — Посмотрю пустыню. И верблюдов. И, может, скорпиона поймаю. — Скорпиона? — задумчиво повторил мальчик. — Большого скорпиона. — А тебе разве можно? — спросила девочка, склонив голову набок. — Мне всё можно, — заявил Эйгон. — Я принц. — Тогда тебе тем более нельзя, — рассудительно сказал мальчик. — Принцев всегда стерегут. Вон, тебя же стережёт тот толстый, в шлеме. Который сейчас спит у фонтана. Эйгон насупился. Это была чистая правда, и оттого особенно обидная. Его и впрямь приставили стеречь здоровенного королевского стражника по имени, кажется, Гарел, который относился к своей службе с тем усердием, с каким относятся к ней в жаркий полдень: то есть устроился в тени у фонтана, надвинул шлем на нос и мирно посапывал, уверенный, что маленький принц где-то рядом и никуда не денется. Именно благодаря этому усердию Эйгон и сумел добраться до олеандра незамеченным. — Он спит, — сказал Эйгон с торжеством. — Значит, не считается. Я ускользнул честно. — Честно нельзя ускользнуть, — возразила девочка. — Если ускользнул, значит, нечестно. — А может, мы пойдём с тобой? — вдруг предложил мальчик, и глаза его загорелись. — Я тоже хочу увидеть скорпиона. И верблюда. — Нет уж, — отрезал Эйгон. — Это моё приключение. Своё ищите. Близнецы снова переглянулись. И в этом взгляде на сей раз читалось нечто иное — расчётливое, деловое. — Ладно, — сказала девочка, пожав плечами. — Иди один. Только вон там, у стены, гнездо ос. Прямо где ты лезть собрался. Эйгон с подозрением покосился на указанное место. — Не вижу ос. — Они внутри, — пояснил мальчик. — Их видно, только когда полезешь. И тогда уже поздно. Принц заколебался. Осы в его список приключений не входили, во всяком случае, не в таком количестве и не в такой непосредственной близости к его собственной персоне. — Тогда я полезу в другом месте, — решил он. — В другом месте колючки, — сказала девочка. — И стражники, — добавил мальчик. — И ещё осы, — закончила девочка. — Везде осы? — недоверчиво спросил Эйгон. — Дорн, — развела руками девочка, будто это всё объясняло. Эйгон стоял, переводя взгляд со стены на близнецов и обратно, и решимость его, такая твёрдая ещё минуту назад, начинала понемногу таять под напором ос, колючек и здравого смысла, который близнецы подкидывали ему мелкими, но меткими порциями. — Знаешь что, — сказал мальчик задушевно, подходя и беря принца под локоть с видом старого товарища, — ты лучше сначала съешь яблоко. Силы наберись. Дорога-то длинная. — И присядь вон туда, в тенёк, — подхватила девочка, беря под другой. — А то жарко. В жару нельзя бежать, обморок будет. — Точно, — кивнул мальчик. — Беглецы всегда сперва отдыхают. Это всем известно. И, не давая Эйгону опомниться, близнецы под руки повели его — не к стене, а от стены, обратно, к фонтану, к тени, к мирно посапывающему Гарелу, — ведя свой непринуждённый разговор про ос, про скорпионов, про то, как трудно живётся беглецам и как славно сидеть в тенёчке с большим яблоком. — А вот когда отдохнёшь, — журчал мальчик, — тогда и решишь, бежать или нет. — Тогда и осы, может, разлетятся, — добавляла девочка. Эйгон, убаюканный этим потоком заботы, и сам не заметил, как они подвели его прямёхонько к фонтану — туда, где в тени дремал страж. И только когда тень от шлема Гарела упала на него, принц спохватился. — Эй! — возмутился он. — Это же… — Гарел! — звонко крикнула девочка прямо стражу в ухо. — Гарел, проснись! Мы тебе принца привели! Стражник подскочил так, что шлем съехал ему на затылок. Он завертел головой, спросонья ничего не понимая, схватился было за копьё, уронил его, поймал, увидел перед собой троих детей и узелок — и наконец сообразил, что главный из этих детей — тот самый, за коего он головой отвечает и коего, как теперь выяснялось, благополучно проспал. — Принц! — выдохнул Гарел, бледнея под загаром. — Мой принц, да где ж вы… да я ж только на минутку глаза прикрыл… да тут жара такая… — Он бежать собрался, — наябедничала девочка с упоением. — В Дорн. На скорпиона смотреть. — Без сандалий, — добавил мальчик. — Вы наябедничали! — вспыхнул Эйгон, оборачиваясь к близнецам с видом преданного союзника, которого продали в самый ответственный миг. — Вы! Вы предатели! — Мы тебя спасли от ос, — невозмутимо возразила девочка. — Не было там никаких ос! — Так ты же не полез, — резонно заметил мальчик. — Откуда тебе знать. Гарел тем временем уже опустился перед маленьким принцем на одно колено — не то от почтения, не то от ужаса перед тем, что было бы, удери Эйгон по-настоящему, — и отнял у него узелок, осторожно, как отнимают опасное оружие. — Мой принц, — взмолился он, — да куда ж вам бежать-то. В пустыню. Один. Семи лет от роду. Да там и впрямь скорпионы, и змеи, и зной, и я… да меня ж за вас на стене распнут, ежели с вами что! Пощадите старого Гарела, не бегайте больше, а? Эйгон сложил руки на груди и насупился, всем своим видом выражая, что он, может, и не побежит, но исключительно из великодушия, а вовсе не из-за ос. — Так и быть, — сказал он наконец, с достоинством обиженного монарха. — Не побегу. Сегодня. — И, метнув на близнецов уничтожающий взгляд, добавил: — А с вами я больше не дружу. — Будешь, — сказала девочка. — Не буду. — А яблоком поделишься? Эйгон взглянул на яблоко в руке Гарела. Подумал. — Поделюсь, — буркнул он. — Но всё равно вы предатели. И, кажется, на этом и помирились, потому что три головы тут же склонились над одним большим яблоком, а Гарел, утирая со лба испарину и поминая всех богов разом, поспешно отнёс узелок с деревянным мечом и единственным сандалием подальше с глаз, пока маленькому принцу снова не пришли в голову мысли о пустыне, верблюдах и большом-пребольшом скорпионе.

***

А далеко на востоке, над морем, поднималось солнце. «Морская ведьма» шла к Солнечному Копью, тяжело осев от золота в трюме, ведя на буксире захваченный когг с диким огнём и оружием — добычей, что могла переменить ход тайной войны. Дрейзен стоял у штурвала, насвистывая что-то сквозь зубы и поглядывая на гаснущие в небе звёзды. Рехо дремал у борта. Исабель тихо напевала себе под нос — не «Зелёную бездну», а что-то лёгкое, утреннее. Бейлор стоял на корме и смотрел, как разгорается восток, заливая море розовым и золотым. Дверь каюты позади него была закрыта, Шаен всё ещё спала, и он велел не будить её, пока не покажется берег. Он думал о многом. О заговоре, что разрастался шире, чем они полагали, — золото, наёмники, дикий огонь, тайная армия. О войне, что, выходит, уже шла, пусть и в тени. О брате Мейкаре, что брал сейчас Песчаник где-то в песках. О том, что предстоит распутать дома, в столице. О державе, что качалась на краю чего-то, чего пока никто не мог разглядеть целиком. А ещё, против воли, он думал о тепле, что всё ещё чудилось ему на плече, там, где пару часов назад лежала её голова. И о том, что зря, наверное, укрыл её плащом и сидел рядом всю эту светящуюся ночь. Потому что иные вещи, однажды случившись, уже не отыгрываются назад, — как не позвать обратно зелёный свет, ушедший в глубину, и как не вернуть стрелу, спущенную с тетивы. Солнце поднялось над морем, и зелёная бездна осталась далеко за кормой, спящая до следующего своего пробуждения. Впереди был берег. Дом. И всё, что он принесёт с собой. Бейлор глубоко вдохнул солёный утренний воздух и стал ждать, когда на горизонте покажутся башни Солнечного Копья.