Секрет

Солнце высокое. Небо бесконечное. Трава мягко шелестит симфонию колыбельной. И где-то беспокойно хлопают крыльями птицы. Чайльд шумно тянет носом воздух и позволяет костям обратиться в желе, а мышцам окислиться до состояния, когда двигаться развалившись в высокой траве абсолютно не хочется. Земля в Ли Юэ такая теплая… — Почему «нет»? — своего рода это смирение, он знает, что стадии принятия у него затяжные, как шторм в море, швыряющий кораблик по воде, будто игрушку. Тарталья закрывает глаза предплечьем. Возбуждение — тугой щекочущий ком внизу живота, остается осадком и растворяется где-то через минут пять, может десять, а может, заботливый консультант похоронного бюро протянет ему руку помощи, как это было в той старой подсобке. Пахло пылью, тленом, усталостью. А он был так нетерпелив и скулил в тонкие сухие губы, пока его зажимали у стены и бесцеремонно стягивали штаны до колена. Красиво. Хорошо. Чертовски мало. — Потому что мы на природе, — уклончиво. Правдиво. Но у Чайльда были места и похуже. Например, однажды, его уложили на лопатки в чьих-то кишках, а потом уселись сверху. Славная была битва. И секс тоже был хорош. Ему в процессе сломали ребро… — Всегда нет и никогда да, — он знает, что Чжун Ли не уйдет. Он сидит рядом, протяни руку, потрогай за бедро. — Боишься что твой размер меня… не устроит? Даже пять сантиметров могут подарить наслаждения, главное знать как ими пользоваться. Аякс срывает травинку и прикусывает ее кончик зубами, гоняя молодую зелень из угла в угол губ. Дело в размере. Он это понял впервые, когда услышал туманное: не хочу быть для Вас разочарованием, — и с тех пор утекли воды месяцев знакомства и пропало дурацкое «вы». С тех пор они были близки. Чайльд падал к мощным ногам, прижимался щекой к паху и каждый раз его оттягивали за волосы, будто неразумную псину за холку. Здесь скрывалось что-то. Тайна. Загадка. Секретик. Какая разница что. Аякса бесило отсутствие конкретики и если бы мог, он бы опрокинул Чжун Ли вот так же в траву рядом с собой и может позволил бы себе то, о чем пожалел. Но так дела не делаются. На нос садится божья коровка. — Боюсь, что не оправдаю ожиданий, — темное лето, жар, мускус. Над головой нависает тень. Руку с лица приходится убрать. Чайльд внимательно всматривается в лицо склонившееся над ним. — И скорее оттолкну своим внешним видом. — А если я пообещаю остаться при любом раскладе? Это нечестно, милый друг, — пародируя спокойные интонации Чжун Ли, вторит Аякс. — Мне кажется, хоть раз, но было бы честно увидеть тебя всего… неупакованного. Золотой чан радужки. Тяжкий вздох того, кто старше Чайльда как минимум на целую вечность. Это будет отказ. Очередной. Почти не обидно. Ауч. Его сердце разбито. Но об этом они поговорят позже. Ладонь затянутая в плотную перчатку накрывает лоб Аякса и убирает медные рыжие пряди назад. — Один раз. И просто увидишь, но не будешь касаться. — Без твоего разрешения? — это важное уточнение. Чайльд скалит зубы, потому что улыбка это привилегия ментально здоровых мальчиков. Иногда, он думает, что в глазах выходца из Ли Юэ, он не более, чем ошибка выжившего и навсегда застрявший в теле взрослого, ребенок. Это особенно отчетливо читается по глазам Чжун Ли сейчас. — Чайльд. — Ну не трогать, так не трогать. Но ты можешь трогать меня. И это было бы очень славно. Чжун Ли по змеиному щурит глаза и роняет слово на языке, который ощущается слишком древним, для того чтобы быть живым. // — Ну это как-то… низко. Веревки впиваются в кожу запястий, только по причине того, что Чайльду невыносима мысль о том, чтобы сидеть или стоять ровно (ладно, есть еще одна причина почему ему сложновато стоять или сидеть, но это совсем другое). На самом деле, вязь слабая настолько, что потяни ее немного сильнее и она развалится, осыпавшись ошметками к ногам. На мгновение пламя свечей в комнате кажется ярче, жилище Чжун Ли не загадка и не тайна. Лишь привычные покои в более интимной обстановке. Тарталья заваливается на софу, низкую и немного твердую, неотрывно смотря за тем, как высокая статная фигура его — больше, чем друга — расхаживает по деревянным полам и поправляет свечи. Мелкие язычки пламени больше не сияют так отчетливо ясно и ярко. — Низко, мой друг, это если твои руки не останутся при тебе, — они и так не останутся. Они оба это знают. Одно движение элементального ножа и два шага вперед. Никаких преград. — А это моя маленькая гарантия. Гарантия спокойствия. Или самообман. Это с какой стороны посмотреть и все равно не угадаешь. Лопатки неприятно стягивает болью и хочется глупо закатить глаза, посетовав в воздух касательно недоверия. А он то, дурак, думал что между ними нет преград, кроме двух слоев одежды. Чжун Ли тяжело вздыхает. — Смотреть. Но не трогать, — чеканит каждое слово, разбивая предложения на двое. Будто с ребенком. Тарталья еще с первого раза понял. Понял, что нарушит правила. Душное жаркое лето Ли Юэ. Стрекот цикад за окном. И блики полной круглолицей луны в отражении серебряной чаши с фруктами на низком чайном столике. Чайльд неотрывно следит за тем, как длинные пальцы расстегивают первую пуговицу на сложных одеждах. // К тому моменту, как на постели остаются сложенными перчатки, а обувь продолжает лежать у ножек кровати, сидеть ровно и не ерзать становится физически крайне сложно. Зуд обнимает колени, печет стопы, а руки теребят тесьму веревок, которые должны якобы кого-то остановить, но только подогревают интерес. Темные тяжелые руки, золотые узоры на плечах. Так мало от человека, так много от вида, о котором Чайльд знает лишь обрывки донесенные ветром, клочки информации на мертвых языках. Ничего обобщенного и столько разногласий, что боль сжимает виски. С Чжун Ли будто стерли блеклый налет нормальности, человекоподобную шелуху. Сейчас стали заметнее и узкий зрачок утонувший в расплавленной море радужки, и заостренные клыки крупного хищника. От тебя откусят кусок, предупреждает здравый смысл. Но если не пойдешь ближе, так этого и не узнаешь. Рубашка, аккуратно сложенная рядом с остальными вещами, черные острые когти поддевают пуговицу на узких брюках легко и просто стягивая их сначала до колена, а после и до лодыжек. Стопы у него тоже не человеческие. Что-то видоизмененное, как у старой древней рептилии. Хотя. Почему это как? — И сейчас ты спросишь, не передумал ли я? — шалое глупое мальчишеское веселье, взгляд сложно оторвать от выпуклых икроножных, от квадрицепсов, которые выделяются так сильно и которые так и тянет обнять ладонями, сжав и ощутив, как мышцы перекатываются под кожей. В полумраке светлое белье в облипку не скрывает кажется, абсолютно ничего, а тени играют злую шутку, дорисовывая то, чего быть не может. Ну… по крайней мере, Чайльд понимает, что дело тут точно не в пяти сантиметрах. — Сделка есть сделка, — простой ответ, на слишком сложный вопрос. Чжун Ли — река абсолютного спокойствия склоняет голову на бок и приподнимает уголки рта в подобии улыбки, которую Тарталья так часто видит в зеркале. — И я буду рад, если ты будешь соблюдать ее условия тоже. Большие пальцы цепляют резинку трусов, неспешно стягивая их с бедер вниз. // А может… тени и не заигрывали с ним. Аякс сглатывает вязкую слюну, в горле пересохло, будто в пустыне, а у него был неприятный опыт поглощения песка. Ожоги на светлой коже и холодные ночи. Один бурдюк с водой на двоих и ну море замечательных шуток, но это было достаточно давно чтобы быть неправдой. Как легенды, как сказки, как смешливые шепотки и книжки, которые обычно прячут от взора маленьких детей. Возвышенные текста и пошлые картинки, прямо как в Инадзуме. Он видел гравюру, где даму распятую будто на кресте, облизывают фиолетовые щупальца. Так вот… это куда интереснее, чем щупальца. Два члена. Не совсем стандартная форма, совсем не стандартный цвет. Если бы кто-то спросил мнения Тартальи, он бы сказал, что… когда-то видел цветы с подобной окраской, черный стебель, насыщенное золото лепестков. Тут так же. Кожа начиная от лобка темнеет уходя в угольно черный, а потом почти у самых головок меняет цвет на перелив благородного металла. Говорят, что у змей тоже по два члена. Но биология не сильнейший из коньков Тартальи. Однажды, они поговорят об этом с Доктором, если Дотторе не выпнет его за порог, как только услышит развязно-наигранное: Здра-а-асте! Сегменты помоложе сговорчивее. Он обязательно обсудит это с кем-то из них. — Посмотреть поближе можно? — вопрос чистая формальность. Его руки все еще связаны, о Селестия, его порыв должен быть оценен! — Обещаю и пальцем не трогать! — Но потрогать ртом? — он мог бы. И это было бы довольно просто, особенно если упасть на колени и приблизить лицо к самому интересному. Чжун Ли качает головой. — Сделка, Аякс. Будто кто-то из них умеет их соблюдать. Не ища лазейки. И вообще, разговор и вправду был только про руки. Язык никто не упомянул. Но никто его не останавливает, не ловит за шкирку, как непослушного щенка и правила разрешают обогнуть столик и приблизиться так близко, что жар от обнаженной кожи ощущается сквозь одежду. — И кто-то сбегает с криками, как только видит такое богатство? — прикусывая щеку изнутри, беззаботно интересуется Тарталья. — У людей в этом регионе нет вкуса. Тихий грудной смех отражается от стен. А правда. Если он упадет на колени. Его будут останавливать? — Форма, размер, не совсем человеческий вид и сезон спаривания, — за плечи его все-таки ловят. Древние нотки, тягучий веревк меда в гласных и тона, что звучат с налетом песков времени. — Вот что пугает. — Сезон спаривания? — как течка у кошки? Или как нерест у рыбы? — Если это включает в себя очень долгое время нахождения с тобой в постели, это не должно пугать. — Как и яйца заполняющие живот? — контраст кожи с кожей. Черные когти поддевают распахнутые в районе живота красные полы рубашки. Чжун Ли накрывает ладонью напряженные мышцы. Обводит участок рядом с пупком, вырисовывая спирали узоров. — Некоторые особи в этот период ищут того, кто сможет выносить их потомство. Они удерживают партнера рядом когда тот говорит да. Или когда умоляет отпустить. До момента пока кладка внутри не будет оплодотворена и не созреет. — Это угроза или предложение? — в любом случае в штанах уже тесно, водный элементаль разрезает путы, а веревки остаются валяться ошметки совести и контракта под ногами. Пальцы ловят в плен запястье Чжун Ли и вынуждают его полностью прижать ладонь к животу. — Если что, инкубатор из меня так себе. Сбегу через окно, буду драться с монстрами, но обещаю возвращаться в теплую постель к своему дракону. Новый виток слов на мертвом языке выдыхают ему прямо в губы, прежде чем втянуть в долгий расслабленный поцелуй. // Правило «не трогать» отходит на второй план, со скоростью света. Чайльд лапает все до чего может дотянуться. Плечи, руки, когти, бедра. Он сжимает ягодичные мышцы в ладонях, пока его буквально не прикусывают за нижнюю губу при этом рассерженно шипя. Он тянется ладонями к членам так удобно расположенными друг под другом. Одинаковый размер, необычная чуть вытянутая ребристая форма головки, в голове вспыхивает лишь образ того, как это будет ощущаться внутри, если протолкнуть ее… а лучше обе до нужной точки. В коленях рождается слабая дрожь. — Ничего не будет, — предупреждение произнесенное сквозь поцелуи, именно в момент, когда бедра Чайльда уже раскрыты навстречу неспешной ласке. Его тоже можно трогать, лапать, перевернуть на живот и рассмотреть все интересующие места. — Даже если… чисто теоретически, во мне есть что-то крупное, — недостаточно чтобы растянуть его сразу под оба члена, но все же, часть работы это облегчит. — Нефритовое. Состоящее из шариков и тонкой веревочки, которая их соединяет? Чжун Ли — терпение благодетель, смотрит на него сверху вниз, опасный нечитаемый взгляд хищника, который вопьется клыками тебе в сонную артерию. Или откусит часть от грудины. Бедер. Куда дотянутся клыки. — Я почувствовал, — низкий одобрительный стон, в сочетании с пульсирующей между ними элементальной энергией. — Уверен, что это твой козырь? Мог бы быть им. Определенно. Аякс открывает рот и тут же замолкает, потому что… чувствует, как нефритовые шарики внутри него смещаются, чуть вибрируя, только по мановению пальцев, замерших над косыми мышцами. Самый крупный из шаров смещается на точку внутри, от которой перед глазами цветной сноп искр и небо полное салюта. Чайльд задушено хрипит выгибаясь под тяжестью чужого тела дугой. — Может мне заставить их двигаться? Потянуть на себя? — ладонь между его ног и когти цепляющие хлястик диковинной игрушки. Чжун Ли цокает языком и едва ли используя хоть немного силы тянет первый самый крупный шар на себя. Растянутые, но все еще достаточно тугие мышцы внизу сопротивляются. — Так не хочешь их отпускать, а жаждешь меня. Рыболовный нож подначка вспарывает Чайльда от груди до лобка так, что органы вываливаются, а голые кости остаются напоказ. Шар застревает на середине растягивая плотный валик ануса до предела. // — Ты торопишься. Звездная россыпь поцелуев на шее, как ожерелье обнимают кольцом, оседают в районе грудины, пока когти поддевают чувствительные соски. — Дыши носом. Спасибо за совет, милый друг. — Аякс. Нет! Никаких грязных приемов с его именем! Особенно, когда в него снова шарик за шариком проталкивают игрушку обратно. Это все… как минимум очень грязная игра, потому что он тут абсолютно не за тем, чтобы из него выжимали третий оргазм подряд без какого-либо толкового проникновения. Пальцы комкают простыни, шелк опасно натягивается под его хваткой, но не трещит и не расходится по швам. Лишь мнется, оставляя заломы, напоминающие отпечатки его взмокших ладоней. Самый крупный из нефритовых предателей с тихим мокрым звуком снова оказывается внутри Тартальи. — Перерыв? — невинно приподнятые брови, рябь человеческих эмоций. Иногда, Чайльд думает, что рядом с ним Чжун Ли начинает вспоминать, каково это быть настоящим человеком, а не отыгрывать заранее написанный сценарий переживая его из века в век. — О, конечно, — рассыпаясь по постели показывает зубы Аякс, потому что по другому не умеет. Он тянется пальцами к распущенным длинным волосам, пропуская мягкие пряди сквозь растопыренную пятерню. — В твоем возрасте, это, кажется, нормально. Щелчок клыков в опасной близости от лица на отрезвляет, а лишь заводит еще больше. Томный взгляд, ломающий кости обжигающий выдох, если бы Чжун Ли не был властелином камня, а скажем огня, от Чайльда остались бы одни обугленные торчащие в поле ребра. И в них бы проросли белые цветы. Те, которые нравятся тому смешному Адепту. — Подначки — это грязно, милый друг, — что-то отчаянное, человеческое, пугливое, не умершее в Бездне, не выдернутое с корнями учителем, тревожно скребется о черепушку шипя и ругаясь, мол, его сейчас съедят. Ну и пусть. Главное чтобы съели в том плане, который понравится самому Тарталье. — Дразниться — грязно, — покачивая бедрами и прижимаясь влажной головкой члена в косточке бедра, нагло мурлычет в губы Чжун Ли Аякс. — А я лишь констатирую факт. Боишься тронуть меня потому что кончишь в три секунды? Не сработает. Вообще-то, это довольно очевидно, но все же. Никто не мешает валять дурака и изображать из себя шута, возможно это разбудит в милом (не совсем) друге, что-то большее, чем желание заласкать до бессознанки. Между ними виснет вязкая ощутимая тишина, плотная, как пуховое одеяло, которым бабушка зимой укрывает ноги. Чайльд скрещивает стопы на твердой пояснице и прикусывает губу обнимая руками Чжун Ли за шею. Жест околдованного влюбленного мальчишки, который вот-вот расколется надвое от переполняющего удовольствия. — Скорее боюсь повредить тебя изнутри, — задумчивая река интонаций. Шарики внутри сбиваются в плотный ряд. — Это достойная причина, чтобы ты понял, что оно того не стоит? Чайльд даёт себе переварить эту информацию с секунд десять. Может меньше, он не считал. — У нас целый кувшин с маслом и если быть достаточно осторожными, думаю, даже твоя необычная потрясающая форма не причинит мне… Чжун Ли перехватывает его правое запястье и тянет вниз, в местечко между их телами, этот крошечный непростительный зазор и вынуждает уложить ладонь на один из членов. — Форма половых органов у драконов устроена так, чтобы самке, — холодный расчет, чужеродное слово на кончике языка. Чжун Ли проглатывает древнюю вязь ругательств. — Было тяжелее сняться с членов во время спаривания и зачатия. Это может быть больно. Но не будет. Тарталья хмыкает, обводя бугристые выступы, нежно массируя их. Нет. Тут особо не получится подрочить, как это выходит с нормальным членом, только очерчивать наросты, поглаживая чувствительные участочки под ними. О. А они правда чувствительные. Судя по крупной дрожи, что проходит вдоль всего позвоночника милого друга. — Аякс… — Осторожно. И я буду сверху, чтобы контролировать глубину проникновения, — быстрые поцелуи в угол губ, крыло носа и скулы. — Я не тот кто позволит причинить себе вред. Историю о сломанном ребре ему лучше не рассказывать. Или Тарталья уже говорил о том случае? Ночь такая длинная и темная, полотно звезд за окнами томительный жар между ними. Такое кощунство останавливаться исключительно на игре с камнями внутри его тела и не дать хотя бы возможность попробовать то, что от него так долго прятали. Чайльд размазывает выступившую смазку по стрелоподобной головке и опускает руку ниже повторяя незамысловатое действие и со вторым членом. Чжун Ли прижимается лбом ко лбу Аякса. Ленивый интимный жест. Он иногда делает нечто подобное после тренировочных шуточных боев, повалив Тарталью в землю и усевшись сверху. Сейчас почти все тоже самое. С небольшой разницей, что преграды из одежды между ними не существует. — Если мне только покажется, что тебе больно, дискомфортно или что часть твоих внутренних органов повреждена, мы закончим в ту же секунду, — уплывающие точки звезд, раскаленная до красна мора, которой суждено расплавиться и стать кольцом на чьем-нибудь пальце. Ну или пасть жертвой драконьего пламени, как в сказках. — Аякс? — Да-да, — нетерпение щекочет, бурлит внутри, подталкивает острыми штыками в спину. Чайльд ерзает на постели, упираясь острыми лопатками в мягкость матраса. — Сделка. Могу даже пожать твою руку. Моя, правда, немного испачка… Договорить ему не дают а лишь с невероятной легкостью переворачивают на живот и отвешивают парочку звонких шлепков по заднице. Почти заслуженно. Но разве что почти… // После шариков внутри все неправильно пусто и ночная прохлада из приоткрытого окна лижет голые ягодицы и возбужденный член. Стоя на четвереньках не самая удобная, но явно довольно практичная поза в данный момент. — Чуть шире колени, — которые и так дрожат он перенапряжения. Длинные пальцы ласково оглаживают воспаленные края ануса. Стенки такие чувствительные, что каждое прикосновениа отдает электрическим током. Скатывается вниз новым сладким спазмом и отдается новым витком возбуждения в члене. — И постарайся… расслабиться. Он и так расслаблен. И невероятно терпелив ко всем этим трогательным действиям с долгой растяжкой, блестящим влажным маслом, которое в него щедро залили. Как утку на Новый год смазали. Осталось только запечь. Чайльд прячет лицо в подушках, кутаясь в сладкий цветочный аромат, что-то с примесью того зеленого чая, который так нравится Чжун Ли. Вуаль запаха пропитает кожу и завтра на утро, волосы будут благоухать жасмином. Или из чего там заваривают чаи? — Я могу и два сразу принять, — ну это так, палка заброшенная на середину озера спокойствия на всякий случай. — После такой подготовки. Да и… у меня есть опыт. — Есть опыт? — едва различимое эхо слов, от которого по позвоночнику бегут мурашки. — Из долгих путешествий, я так подозреваю? — Долгая история, — а на Хребте было холодно и одиноко. Ночи были длинными, палатки тесными, а он чересчур говорливым. Там все как-то само сложилось. Было много вишневой настойки из погреба деда и еще больше отсутствия самоконтроля только желание. Оголенный нерв слабости: коснитесь меня. И его коснулись. От части, было странно. От части, слишком хорошо. Особенно когда его ловко развернули лицом к лицу к… да не важно к кому. Смущение обжигает, лижет языком пламени, память выкручивает на максимум то, что было упокоено в пьяном угаре. Похороненное между ним и недо-другом и его что-то вроде парнем. Долгая история, он же говорит. Нудная. Аякс прикусывает подушку, как только чувствует обе головки у несмыкающихся мышц. — Глубокий вдох, — низкие ноты, успокаивающе шелестит Чжун Ли, прежде неспешно, микро-движение, за микро-движением, оказаться внутри Чайльда. И судя по тому, что Тарталья видел, а уж тем более трогал… в нем и малой части сейчас не наблюдается. Успокаивающее поглаживание тяжелых ладоней вдоль напряженных боков. Чжун Ли осторожно очерчивает нижние ребра, каменный свод косых мышц и бедра, пока окoнчально не останавливает акцент внимания на ягодицах. Неспешные круговые движения, он обводит мышцы и едва ли похлопывает пальцами по испарине на коже. Будто приободряет молодую кобылу в стойле. — Привыкнешь еще или… — Или. Или сам приму все, — поддаваясь бедрами назад стонет в мягкость перины Аякс. — Не так уж это и сложно. Навряд ли сложнее чем стрелять из лука, который он сделал основным оружием помимо элементальных клинков? Всего-то секс. Его ловят за тазовые кости, вжимая когти в мягкую кожу до боли, до мелких царапин отметин, предупреждение в духе: осторожно, этот дракон может поранить. Спасибо, Тарталья вкурсе без подобных маневров. Но… Тянущее ощущение внизу, распирающее тугие края подсказывает, что спешка ему тут явно не друг. Ребристые выступы стимулируют мягкие стенки, задевают набухшую и раздразненную, играми простату. И навряд ли он принял в себя больше, чем половину… О, Царица. Рваный выдох за спиной. Ого. Почти победа. Таких звуков он еще не слышал. Что там было на повестке дня? Рык? Соблазнительное мурлыканье? Дразниловка с яйцами? Аякс жмурится, зарываясь лицом в подушку, подгребает ее к себе руками и неловко приподнимает задницу выше. Будто это поможет стереть глупость собственной ошибки. Ладно. Отлично. Как… угодно. Вот сейчас самое время остановиться и немного привыкнуть. Да. Чайльд смаргивает выступившие слезы и ведет лопатками. Немного дыхательной гимнастики в условиях ограниченного кислорода. Просто… пара секунд спокойствия. Волосы липнут к затылку, а пот застывает в районе висков мелкими каплями. — Когда я говорил «или», — вкрадчивые гласные раздражения, налет древности на кончике языка. Чжун Ли бережно поглаживает низ живота, ласково обхватывая твердый влажный член. Царица, Селестия, Архонты и Бездна… Аякс прикусывает подушку глупо поскуливая в нее будто пес, только от одной скупой ласки. Большой палец оттягивает крайнюю плоть, дразнит щелочку уретры, чуть поддевая ее ногтем. — Я имел ввиду, чтобы ты не двигался. Он особо и не сдвинулся. Всего лишь на два пальца. В длину. Мелочи… Сердце так отчаянно и гулко стучит, барабанная дробью как перед боем, когда мозг отключаются, а в себя приходишь в луже чьей-то крови и возможно со сломанным средним пальцем. Хреновый был вторник. — Тише, — Чжун Ли его накрывает собой. Неспешно, плавно. Сначала поднимается обжигающе горячими ладонями до ребер, потом тянется к груди и только после, гладит крылья лопаток, будто разбивая каменную тяжесть и распуская канаты напряжения. Поцелуй в загривок. Поцелуй у первого позвонка грудного отдела. Он оставляет свои метки то тут, то там, обводит языком бьющуюся жилку и утыкается носом в местечко за ушком, со смешком произнося нечто тягучее, порочное, грязное, но снова на мертвом языке, а мертвецам в постели места нет! — Хотя бы на общем языке, пожалуйста, — и пожалуйста, это отчаянная мольба. Тарталья выныривает из своего убежища состоящего лишь из одной подушки жадно глотая горячий воздух. На ткани наволочки остаются небрежные потеки из слез и слюны. — Ты отчаянный, непокорный и однажды это приведет тебя в сырую землю, — опять про смерть, да сколько же можно?! Аякс разворачивается, чтобы высказаться по этому поводу, но теряет остатки достоинства, чести и вменяемых слов в тонких губах напротив. Чжун Ли чуть ведет бедрами, поддаваясь вперед и погружаясь немного глубже, чем был до этого. // Может… На два члена он и садился раньше, но это определенно не было так! Было чуть больше рук, спереди, сзади и кое-кто периодами ворчал, а кое-кто не прекращал флиртовать, было больше забавно, чем горячо, да какая разница, в Чайльде было чуть больше алкоголя, чем здравого смысла. Да и сейчас его не прибавилось, даже учитывая трезвую голову. Пара рук у его партнера всего одна, только дотягивается он ими везде и абсолютно сразу. Грудь, живот, член, ноги, ягодицы. На третьем, может быть четвертом оргазме, когда тело прошибает сладкой истомой, его бесцеремонно, будто игрушку переворачивают на спину, подтягивая бедра на себя до упора. До чавкающего, звонкого шлепка кожи о кожу. И человеческого в этот момент в Чжун Ли лишь пшик. Клыки острее, расфокус стеклянного змеиного взгляда и мелькающий раздвоенный язык между губ. Тарталья шало размазывает абстракцию капель собственного семени по низу живота и дразнит чувствительную головку. — Что такое? Думаешь вывезу ли я еще раунд? — вообще-то, есть случаи, когда можно поднять белый флаг, но это чересчур позорно и странно. А еще Чайльд определенно точно понимает, что следующий взрыв удовольствия выжмет из него все соки и выключит сознание до блаженной отключки. Он облизывает губы и смаргивает пелену слез, шутливо ведя тазом, странное заторможенное действие. Главное при этом не отрывать взгляда от узких зрачков. — Думаю, что на время сезона спаривания, — шипящие окончания согласных, жажда оставшаяся на дне колодца здравого смысла. — Я привяжу тебя к кровати ремнями. Для удобства. — Чтобы я не сбежал с яйцами? Если надавить рукой на живот, то можно под слоем прочных мышц и разгоряченной кожи почувствовать бугорки уплотнений. Два члена, что распирают, трутся о мягкий бархат стенок кишечника. Чжун Ли остраняется, Чайльд чувствует, как ощущение заполненности пропадает… Блаженная передышка перед финалом. Архонты. … и резко толкается вперед до жалкого рваного выкрика, что трещит, раскалывается под потолком надвое. — Чтобы был… послушнее, — последнее слово Чжун Ли съедает, слизывает раздвоенным кончиком языка с губ. Он ловит правую ногу Тартальи под коленом и не особо церемонясь закидывает себе на плечо, продолжая вколачивается в растраханную дырку по самое основание. — Чтобы не сбежал, не самовольничал, чтобы сберечь тебя и потомство, — бессвязный горячий шепот по коже, острые клыки цепляют тонкую кожу на косточке стопы. Он… близко. Рассеянная отстраненная мысль на периферии сознания, затонувшая между фантазией о ремнях и надутом от яиц животе. Представить себя беременной женушкой наседкой, абсолютно не выходит. Но тугого, заполненного и жадно умоляющего дать хоть немного облегчить это зудящее под кожей возбуждение? Еще как. Чайльд всхлипывает, выгибаясь на влажных простынях дугой в моменте… удовольствие, развязавшийся наконец мокрый ком, распускается остатками теплых спазмов внизу живота. Пульсирует растекающейся сладостью и оседает где-то глубоко внутри. Член жалко дергается, оставляя лишь намеки на капли семени и так остается лежать на бедре. Селестия. Из него будто душу вытрахали. Аякс шмыгает носом и с шумом роняет вытянутую ногу на постель. Пружины жалобно скрипят. Пульсация где-то глубоко внутри него, все еще продолжает нарастать. Будто… будто его заполняют водой. Или… Догадка — острые иглы, впивающиеся под пальцы. — Не двигайся, — темное лето, запах жасмина, тяжесть мускуса пропитывающая спальню. — Аякс. — Надеюсь… — язык заплетается, липнет к небу, а потом слетает, будто камнем в воду. — Это не подготовка «питательной среды» для размножения? Гулкий, низкий смех служит ему лучшим из ответов. Что ж… может с воплощением фантазии о полном животе он столкнется немного раньше чем планировал.