Сандал и сталь

В покоях стоял полумрак, зажженные рядом благовония наполняют помещение приятным ароматом сандала и лаванды, которые, на удивление Дань Хэна, ещё не надоели, с учётом того, что очень долго ими пользуется. Острые длинные ногти лениво водили по краю шахматной доски, рассматривая её. Ничего интересного не произошло, поэтому император скучал в своих покоях, что было необычно и удивительно для многих слуг. Всё-таки Дань Хэн в большей части отсутствовал на собраниях или чтении свитков, иногда разговаривал лично с самураями и... Чёрт. Слишком много проводил времени с Блейдом наедине. И этот мужчина почти не покидал мысли императора, что приводило в бешенство. Нельзя же быть помешанным на каком-то самурае, своём приближённом, выполняющего долг... Но со временем становилось всё сложнее и сложнее. Длинный хвост медленно вилял сзади от скуки, что ударялся о пол с тихим стуком, а потом шуршал по полу. Свитки лежали где-то рядом, к которым мужчина так и не притронулся. Не хотелось, не было никакого желания погружаться в очередной раз в политические дела и думать над всем. Да и кто в здравом уме с утра до ночи будет сидеть за работой? Вот именно – никто. Но тишина, которая прежде казалась благословением, ныне сделалась тягостной и давящей, как старая парча, наброшенная на плечи в летний зной. Тени от мерцающих свечей плясали по шёлковым ширмам, рисуя причудливые узоры, что никак не успокаивали, а только раздражали. Дань Хэн откинулся на изголовье кровати, закрыл глаза, откинул голову назад и позволил памяти рисовать перед ним образ, от которого кровь начинала стучать в висках с непривычной, почти болезненной силой. От этого уголки медленно ползли вверх, а мысли путались, превращаясь в густую рисовую кашу. Блейд... Казалось, что имя выковали из холодного металла и горького пепла – слишком острое для уст. Император помнил каждую его морщину, когда тот хмурился, строгий и ледяной, обжигающий взгляд красных глаз, преданных своем делу. Помнил обнажённые предплечья с тонкими шрамами от тысяча боёв и тренировок. Помнил голос – низкий, чуть хриплый, с ноткой томно небрежности, что Дань Хэн сжимал подлокотник трона или свёрнутый свиток до хруста в суставах, лишь бы не выдать себя. Своё волнение. Дрожь. Дань Хэн злился на себя. На свои чувства. Хоть и не до конца уверен, что действительно испытывает что-то большее чем симпатию. Да и даже это звучит слегка бредово. Это ведь нелепо – правитель мечтает о грубой ладони на затылке и о взгляде, который просит разрешения, а не берёт то, что захотел. Он уверен, что Блейд из тех, кто молча спрашивает, прежде чем действовать. Хвост лениво дёрнулся вновь и замер. Снаружи, за тяжёлыми шторами, послышался осторожный шорох – кто-то из слуг робко переминался с ноги на ногу, не решаясь войти. Но Дань Хэн не позвал, продолжая рисовать образ того самого самурая, но позже всё же принял прежнее сидячее положение и взгляд на почти не тронутую шахматную доску. А затем перевёл взгляд на молодую девушку, которая потирала ладони и кусала губы от волнения. Император точно помнил, что девушка была новенькой, поэтому ничуть не удивился этим жестам. – Если вдруг кто ко мне пришёл, скажи им, чтобы явились завтра, – приказным тоном сказал Дань Хэн, смотря как девушка неловкой кивает и покидает помещение, оставляя его снова одного. И снова давящая тишина. Настолько давящая, что больно не только в висках, но и груди. Дань Хэн не хотел этого признавать, но отвратительно было не только от одной мысли о Блейде. Возможные последствия. Большая вероятность не взаимности, а после и осуждение. Никто не принимает однополые отношения, так что навряд ли кому-то понравится, что их император действительно думает о своём самурае как об объекте любви и обожания. И… как сам Блейд отреагирует на признание? Нет, не признается. Не скажет. Стоит держать язык за зубами и помалкивать в тряпочку. Ему точно не нужны проблемы со своим отрядом и подчинёнными из-за глупых чувств. Ему правильно говорили – любовь только мешает. Но сердцу не прикажешь и остаётся лишь смириться, ощущать тяжёлый камень в груди, пока ком в горле продолжал давить сильнее. Дань Хэн медленно выдохнул, стараясь, чтобы этот выдох не превращался в жалкий всхлип. Он чувствовал себя мерзко и грязно, словно по всему его телу размазали глину, а душу наполнили чем-то гнилыми и смешали с мёдом. И эти мысли о Блейде становились ещё более невыносимыми. Ещё тяжелее, чем раньше. Тяжело выдохнув, император прислушался к тишине. Уже какое-то время слуги не ходили по дворцу, а значит все закончили и до утра никто не вылезет из своих комнат. Дань Хэн не спеша встал на ноги и направился на роуку. Хотелось подышать свежим воздухом и прогнать на какое-то время навязчивые, липкие как мёд мысли о самурае и его хмуром взгляде. Прохладный ветер коснулся разгорячённых щёк император, обжигая, и играя в его длинных тёмных волосах. Одежда тихо колыхалась. Роука встретила его тишиной. Не той, что царила в покоях, пропитанных ванилью и тоской, а другой, более живой и освежающей. Император опёрся ладонями о прохладную перекладину, чувствуя, как мелкая дрожь перетекает из пальцев в плечи, из плеч – куда-то в самую глубь позвоночника, где таилась усталость, которую не могли победить ни сон, ни яды, ни женские ласки, что упорно предлагались господину его слугами. Луна висела низко, бледная, красивая и завораживающая. Она освещала роука и тихий сад с прудом и карпами, в котором тонули звёзды, а над ним располагалась цветущая сакура. Дань Хэну всегда нравилось смотреть на неё, когда нуждался в спокойствии и привести мысли в порядок. Но память играла злую шутку с ним. Каждый раз, когда император выходил на свежий воздух любоваться красочным деревом, рядом всегда находился Блейд. Пусть и по рабочим вопросам, а не обычная прогулка, где мужчина играл роль охранника императора. В прочем, так оно и было. Дань Хэн закрыл глаза – и сразу же увидел его. Блейд стоял в тени, как всегда, на расстоянии вытянутой руки и в то же время где-то за гранью дозволенного. Плечи, перетянутые тёмной тканью доспехов, взгляд тяжёлый, полные покорности от которого разгоралось что-то постыдное – огонь, что горел ярче любых курильниц. – Почему именно ты? – прошептал Дань Хэн в темноту. И рад, что его никто не слышит. Он ненавидел эту слабость. Император не должен привязываться к кому-либо. Так учили наставники, гласило множество свитков, шептались советники за спиной... Привязанность – это слабость, за которую враг может потянуть и вонзить насквозь в грудь. Тяжёлые шаги раздались в другом конце роука. Он сразу их узнал. Это было для него предупреждением, нежели неаккуратность или ещё чего. И от этого Дань Хэн замер, не оборачиваясь, чувствуя, как волоски на загривке встают дыбом, а хвост замирает в напряжении. – Я думал, вы принимаете своего самурая в любое время, – прозвучало совсем рядом, когда шаги стихли. В голосе не было упрёка, только тихое спокойствие. – Ваша слуга сказала, что до завтра никого не принимаете, но ослушался. Не удивительно. Блейд всегда приходил, даже если Дань Хэн прикажет никого не впускать. Дань Хэн открыл глаза и медленно повернулся к нему, скрестив руки на груди. Сердце колотилось где-то у горла, стараясь сохранять спокойствие – то, что веками втачивали в кровь правителям его династии. – Не удивляешь, – наконец выдал он, а уголок губ дрогнул. – Всё ещё продолжаешь действовать так, как тебе вздумается. – Но вы, кажется, совсем не против этого, – Блейд встал рядом, не глядя на императора, а куда-то в глубь сада. Какие-то пару секунд они стояли молча, без напряжения. По крайне мере, Дань Хэн чувствовал себя более чем удовлетворённо, пока снова не задумывался о том, какие последствиями могут быть. – Вы что-то хотели, иначе не стали бы заявляться в такое время, – снова прервали тишину. Дань Хэн повернулся к Блейду, рассматривая его черты лица, которых всегда хотел коснуться, словно до произведения искусства, выточенного великим мастером. – Нет, – ответил самурай, не поворачиваясь, всё так же рассматривая что-то в тёмном саду. – Я просто знал, что нужно явиться, даже если вы умолчите об этом. Блейд медленно повернулся и увидел в глазах своего императора непонимание и замешательство. – Вы всегда зовёте, потому что не можете не позвать, – продолжил самурай, и каждое слово падало в тишину, как камень в воду. – Как всегда. Но сегодня, на удивление, тишина. Поэтому взял инициативу в свои руки. Неужели настолько всё очевидно? Неужели он действительно пришёл, потому что так было всегда? И стоит признать – он прав. Император почувствовал, как жар поднимается от груди к лицу. Снова. Он должен был приказать замолчать. Должен был ударить, вышвырнуть вон за такую дерзость. Но вместо этого только усмехнулся. – А если я скажу, что ты мне надоел? – Голос дрогнул, сорвался на шёпот. Дань Хэн был готов проклянать себя за то, что так легко себя выдает кому-то, пусть это и самурай, из-за которого его сердце бешено колотится. – Что я устал видеть твоё лицо каждый день и хочу, чтобы ты исчез и не возвращался? На лице Блейда ни один мускул не дрогнул, а лишь смотрел на Дань Хэна, словно читая его как открытую книгу. – Вы не скажите, повелитель, – произнёс он с уверенностью. – Ты слишком много позволяешь себе, – прошептал император, но в этом шёпоте не было угрозы. – Но тем не менее, вы меня ещё не прогнали. И не сделаете этого. – Откуда такая уверенность? Блейд чуть склонил голову – едва заметно. Уголки губ дрогнули в лёгкой улыбке. В этом жесть император увидел не поклон, а нечто совсем иное. Понимание. Принятие. То, чего боялся больше всего на свете. – Потому что вы смотрите на меня так же, как я смотрю на вас, – сказал самурай, разрушающую между ними последнюю стену. – Как давно ты это понял? – Достаточно. Только глупцы могли не заметить. От этих слов становилось не по себе. Он давно понял о его чувствах и молчал, не давал намёков, ни отверг. Ничего. Лишь покорно приходил вечерами и был рядом, составлял компанию в прогулках. Дань Хэн не помнил, как сделал этот последний шаг. Его рука поднялась, чтобы коснуться чужого лица – остриём ногтя провести по скуле, оставляя едва заметную белую полосу. Блейд перехватил его запястье – не грубо, но твёрдо, останавливая. – Если вы коснётесь меня сейчас, – голос самурая стал ниже и тише, – обратного пути не будет. – А кто сказал, что я хочу обратного пути? – выдохнул Дань Хэн и, вырвав руку, сам схватил Блейда за ворот, притягивая к себе. Их губы встретились, освещённые лунным светом. Поцелуй вышел жёстким, почти злым. Дань Хэн вцепился в ворот самурая с такой силой, что пальцы заболели, но не чувствовал, потому что тело пылало, горело, превращалось в один сплошной крик, которому не давали выбраться наружу. Блейд не отстранился. Он принял этот поцелуй, как принимают удар, – молча, без единого стона, но его рука легла на поясницу императора, притягивая ближе, уничтожая последние жалкие сантиметры между ними. Когда они отстранились друг от друга, император увидел в глазах Блейда изменения. Он не понимал, что именно, но это было так. – Ты понимаешь, что сделал? – голос самурая звучал глухо. – Мы не переходили на “ты”, – император сдерживался, чтобы не закатить глаза. – Не важно. Я теперь не смогу притворяться. Дань Хэн усмехнулся — криво, надломленно, и эта усмешка больше походила на оскал раненого зверя. – Притворяться? – переспросил он, проведя когтем по щеке Блейда, чуть сильнее, чем следовало. – Ты притворялся? Все эти годы? Когда смотрел на меня на собраниях, когда стоял за моей спиной на казнях, когда провожал меня в покои после битв? Ты притворялся, что не хочешь? – Я притворялся, что могу устоять, – ответил Блейд, и в его голосе не было оправдания. Только факт. Тяжёлый, как ржавые кандалы. – И проиграл. Хвост императора дёрнулся, обвился вокруг ноги самурая – неожиданно, почти навязчиво, как живое существо, которое устало ждать. Дань Хэн оттолкнул Блейда, только чтобы тут же притянуть снова, запутавшись в собственных желаниях. – Ты не смеешь проигрывать, – прошипел он в губы напротив. – Ты – моя тень. Моя правая рука. Тот, кто убивает по моему слову. Ты не имеешь права хотеть меня. Не имеешь права смотреть на меня так, словно я – не император, а... – А кто же? – Блейд перебил. Перебил императора. Это было немыслимо. Это было выше всех законов, выше всех ритуалов, выше самой жизни. Но сейчас законы лежали в руинах, ритуалы рассыпались прахом, а жизнь... жизнь сузилась до двух пар глаз, горящих в полумраке. – И всё же, слишком наглеешь для того, кто... – Является теперь ближе, чем подчинённый? Дань Хэн нахмурился и хотел его ударить, но не мог. Не мог поднять на него руку. Снова перебивает императора, позволяет себе дерзости. Любой другой давно бы отрубил ему голову за подобное, закрыв глаза на полезность самурая. – Я хочу слышать это из ваших устал, – Блейд усмехнулся, не смея отстраняться. – Ты и так всё понял. – Но не кажется вам, что слышать подобные слова вслух приятнее, чем просто догадаться и знать? – Возможно. Их губы снова встретились в поцелуе, но в этот раз он был нежным, робким. Таким тягучим и сладким, что ноги подкашивались от разливающегося внутри тепла, а мысли путались. Всё ту боль и сожаления, что чувствовал несколько минут назад в своих покоях напрочь забылись и выбросились, словно никогда и не были при нём. Блейд отстранился первым – лишь на выдох, лишь на один удар сердца, чтобы заглянуть в лицо повелителя. И увидел то, чего никогда не видел прежде: растерянность. Настоящую, почти детскую растерянность человека, который привык отдавать приказы, но забыл, как просить. – Скажите, – повторил самурай тихо, почти беззвучно, проводя большим пальцем по скуле императора. Движение вышло неловким – этот палец был создан для рукояти меча, а не для ласки. Но от этой неловкости становилось только страшнее и слаще одновременно. Дань Хэн прикрыл глаза. Ресницы дрогнули – Что именно ты хочешь услышать? – голос сел, превратившись в хриплый шёпот. – Что я не могу без тебя? Что каждую ночь мне снятся твои руки, покрытые чужой кровью? Что, когда ты уходишь на задание, я считаю часы до твоего возвращения? Блейд вздрогнул. Едва заметно, но император почувствовал эту дрожь – она передалась через ладони, лежащие на его плечах, через пальцы, которые вдруг сжались сильнее, удерживая, не отпуская. – Этого достаточно? – Дань Хэн открыл глаза, и в них больше не было льда. Только жар. Только то, что он копил годами, прятал за усмешками, за приказами, за холодным величием трона. – Или мне встать на колени? Выплакать тебе все слёзы, что я не позволял себе с детства? Когда меня учили, что император не плачет. Что император не любит. Что император – это не человек, а символ. И кто только за язык его тянул. Но молчать не хотелось. Не с ним. Хотелось только больше открыться и впустить в своё сердце. Его рот накрыли поцелуем – не нежным, не робким на этот раз. Глухим, требовательным, забирающим дыхание, слова, саму возможность думать. Блейд целовал так, будто хотел выпить весь этот яд, что копился в груди императора годами. Будто хотел забрать себе каждую каплю боли, которую Дань Хэн носил под сердцем, как заточённый клинок. Когда они оторвались друг от друга – когда лёгкие загорелись огнём, требуя воздуха – самурай произнёс. И голос его дрожал. Впервые за все годы службы. – Не смейте так говорить. Никогда. Слышите? – Блейд стиснул лицо императора в ладонях, заставляя смотреть прямо, не отворачиваться, не прятаться за маской. – Вы – не символ. Вы – Дань Хэн. Тот, кто... тот, ради кого я готов умереть. – Дурак, – выдохнул император, и в этом слове не было оскорбления. Было только отчаяние, огромное, как ночное небо за окном. – Глупый, самоуверенный дурак. За меня умирать не стоит. – Но я готов. Всегда.