En el bucle

Игнасио казалось, что он никогда не найдет в себе ответ, почему тогда так поступил. Почему в какой-то момент в его черепной коробке резко что-то переключилось, точно один из давно перегоревших предохранителей в голове наконец щелкнул, и он принял самое импульсивное, необдуманное и откровенно самоубийственное решение в своей жизни. Он ненавидел всю семью Саламанка. Всех до единого. Начиная с Туко — первого из них, с кем ему довелось познакомиться и вскоре начать работать на картель. Туко был совершенно неуправляемым психом. Настолько жестоким и импульсивным, что очень быстро стал настоящей проблемой. Он мог избить человека до полусмерти или вовсе убить из-за сущей мелочи. Не так посмотрел, не тем тоном ответил, слишком долго молчал — причины можно было перечислять до бесконечности, но это уже давно перестало иметь значение: под руку мог попасть кто угодно. Начо прекрасно понимал, что обычные люди, не имеющие никакого отношения к картелю, не должны страдать из-за всего этого. Для него это быстро превратилось в настоящий кошмар, потому что сам Игнасио предпочитал работать так, чтобы не привлекать лишнего внимания — насколько это вообще было возможно в их деле. В конце концов, минимизировать риски всегда разумнее, чем раз за разом разгребать последствия очередного припадка Туко. Особенно неуправляемым тот становился, когда обдалбывался какой-нибудь очередной дрянью, а происходило подобное слишком уж часто. В такие моменты он был подобен гранате без чеки, готовой взорваться в любой момент прямо у тебя в руках. И чем дольше Начо работал рядом с ним, тем сильнее убеждался: рано или поздно Туко либо убьет кого-то, кого трогать не стоило, либо втянет их всех в огромные проблемы с полицией и картелем. Но даже Туко меркнул на фоне Гектора. В отличие от своего племянника, Гектор представлял совсем другую угрозу. Старый маразматик был настолько ослеплен гордыней и уверенностью в собственной власти, что люди для него давно превратились в расходный материал, не имеющий никакой личной ценности. Чужие жизни, их страхи и стремление к свободе не значили для него ровным счетом ничего. Он не относился с уважением даже к партнерам по бизнесу — что уж говорить о тех, кто стоял ниже. Гектор вел себя так, будто ему дозволено абсолютно все лишь потому, что он принадлежал к этой проклятой семье Саламанка. Самое страшное началось тогда, когда этот ублюдок полез к его отцу. К обычному человеку, который вообще не имел отношения к картелю. У Мануэля была небольшая автомастерская, где Начо начал работать еще подростком, помогая ему после школы. Это было едва ли не единственное место в его жизни, куда картель еще не успел влезть со своей грязью. Но Гектор решил использовать мастерскую как прикрытие для наркотрафика и начал давить на отца. Поначалу без прямых угроз, но и без них было предельно ясно: отказаться они не могли, картель уже все решил за них. Начо не мог этого допустить. Не мог позволить втянуть в это дерьмо единственного близкого ему человека. Отец часто повторял Начо, что тот все еще может выбрать другую жизнь, что он может пойти и сдаться полиции, может уйти от всего этого. Мануэлю были омерзительны деньги картеля, он не хотел иметь ничего общего с преступным миром. И от этого Игнасио становилось только хуже. Он понимал, насколько сильно разочаровывает отца. Сколько раз он уже обещал ему, что это в последний раз, что он завязал, что больше не связан с картелем, — хотя все это было ложью. Теперь, наблюдая за тем, как Гектор методично разрушает честный труд его отца, Начо чувствовал, как внутри разрастается не просто страх, а тяжелая, удушающая вина. Он понимал, что отец стал мишенью только из-за него. И даже видя сына насквозь, отец все равно продолжал надеяться на чудо — на то, что его мальчик еще может спастись. Это безграничное отцовское доверие, смешанное с нескрываемой болью в его глазах, било по Игнасио больнее любого удара. Он слишком поздно понял, что отец оказался втянут в эту грязь еще в тот самый день, когда сам Начо впервые ступил на эту дорогу. Он подставил его под удар задолго до того, как Гектор приметил мастерскую. Отец не заслуживал такого сына, как он, и уж точно не заслуживал такой участи. У Начо не было выбора. Ему ничего не оставалось, кроме как устранить угрозу в лице Гектора. Отец не должен был пострадать из-за него. Ни за что. Но даже после того, как Начо подменил таблетки старика, лучше не стало. Он надеялся, что у Гектора случится сердечный приступ, что тот просто сдохнет — и тогда отец наконец окажется в безопасности. Но вместо этого у Саламанки случился инсульт. Старик оказался прикован к инвалидному креслу, потерял возможность говорить и превратился в парализованный кусок дерьма, который теперь даже самостоятельно подтереться не мог. Все, что ему оставалось, — бессильно смотреть на окружающих, захлебываясь собственной ненавистью. И Начо это нравилось. Нравилось видеть, как «великий» Гектор Саламанка теперь способен лишь кривить свое гнусное лицо от злобы и беспомощно дергать единственным пальцем, сохранившим хоть какую-то подвижность, долбя по этому гребаному колокольчику. Этот звук был жалким. Настолько жалким, что порой Игнасио даже не верилось, что перед ним все тот же самый человек, которого когда-то все вокруг боялись. А потом появился Лало. Этот блядский Лало. Черт бы его побрал. Гектор оказывается в инвалидном кресле, Туко отбывает срок в тюрьме, а семья Саламанка стремительно теряет позиции в пользу Фринга. И именно для того, чтобы вернуть влияние семьи к северу от границы, в Альбукерке приезжает Лало. Сразу после случившегося он начинает использовать Начо как своего главного помощника. И Игнасио подчиняется. Не потому, что хотел этого, а потому, что выбора ему, как обычно, никто не оставил. Фринг недвусмысленно дал понять, что теперь Начо обязан втереться к Лало в доверие и держать его как можно ближе к себе, ведь Гус прекрасно знал, кто усадил Гектора в кресло. На удивление, в отличие от Туко, Лало не выглядел психом. И, в отличие от Гектора, не производил впечатления старого монстра-маразматика. Это настораживало еще сильнее, потому что Начо даже представить не мог, каким тот станет, если по-настоящему вывести его из себя. Ничем хорошим это явно бы не закончилось. Лало был веселым, харизматичным и на удивление обаятельным, но, как и все Саламанки, оставался насквозь прогнившим психопатом до мозга костей. И, блять, до невозможного привлекательным. Не столько даже внешне — хотя, конечно, Лало был чертовски хорош собой. Высокий, подтянутый, с загорелой кожей, всегда расслабленный и уверенный в себе так, будто весь окружающий мир по умолчанию принадлежит ему. Будто вообще не существует вещей, способных заставить его нервничать. И его усы. Господи, эти идиотские усы каким-то образом шли этому засранцу настолько сильно, что Начо это почти раздражало. А еще эта седая прядь в волосах. Игнасио иногда ловил себя на совершенно глупой мысли: интересно, это с рождения или волосы поседели уже позже? От стресса? От всей той херни, в которой они варились годами? Их первую встречу Начо до сих пор помнил до отвратительного четко. Лало тогда появился на кухне «El Michoacano» так, словно находился у себя дома. Музыку было слышно еще с улицы, задолго до самого ресторана. Он готовил что-то вроде carne asada tacos : стоял у плиты, подбрасывал мясо на сковороде и негромко подпевал игравшей песне, свободно двигаясь по кухне, пока владелец ресторана и Доминго молча сидели за столом, сложив руки и ожидая неизвестно чего. А затем Лало с улыбкой предложил Начо попробовать свое творение, назвав его «секретным рецептом семьи Саламанка». И такое раскрепощенное поведение моментально заставило Варгу почувствовать себя некомфортно. Лало слишком быстро заполнил собой все окружающее пространство, словно выдавливая из его легких весь воздух.

***

Игнасио уже не понимал, сколько времени прошло с тех пор, как они выехали из Альбукерке и взяли курс на Мексику. Бесконечная пустынная дорога, казалось, никогда не закончится, и Начо приходилось часами смотреть на один и тот же выжженный пейзаж. Вокруг простиралась лишь сухая земля с потрескавшимся асфальтом, редкие кусты, походившие больше на обглоданные скелеты, и раскаленный воздух, мерцающий впереди над дорогой. В машине было душно. Кондиционер работал через раз и почти не спасал от жары, пропитавшей салон насквозь. А присутствие одного из Саламанок под боком делало пространство еще более тесным и загнанным. Лало вальяжно развалился на переднем пассажирском сиденье, всем своим видом показывая, что эта поездка для него — сущая безмятежность. Ну конечно, не ему же приходится сидеть за рулем, таща машину через границу уже несколько ебаных часов подряд. Одна его рука небрежно покоилась на дверце, а пальцы изредка отстукивали ритм под ненавязчивую мелодию, доносящуюся из магнитолы, пока Начо сосредоточенно вел машину, чувствуя, как от долгой дороги уже начинают неприятно ломить шею и плечи. Они почти не разговаривали. Да и это, наверное, было к лучшему. Практически весь путь прошел в тишине, и Игнасио больше не осмеливался задавать вопросы. Лало выглядел задумчивым, рассеянно наблюдая за однообразным пейзажем пустыни и явно прокручивая что-то у себя в голове. Но в какой-то момент он неожиданно заговорил первым. Похоже, уже успев обдумать все, что хотел. — Начито, — протянул Лало, быстро осматривая местность за окном. — Эй, останови тут. Мне нужно отлить. Начо молча кивнул и сбросил скорость, сворачивая ближе к обочине. Колеса подняли сухую пыль, когда машина наконец остановилась. Лало первым открыл дверь и лениво выбрался наружу. Солнце тут же ударило в глаза так сильно, что Игнасио пришлось слегка прищуриться. Он ненароком проследил взглядом за тем, как Саламанка неторопливо отошел чуть дальше от дороги, остановившись возле какого-то куста, чудом выжившего посреди этой засухи. Игнасио сам не заметил, как все еще продолжает смотреть. На то, как ветер слегка трепал свободную ткань рубашки, липнувшую к широким плечам. Как Лало на ходу небрежно провел рукой по волосам, убирая упавшие на лоб пряди, — и в этот момент солнечный свет коротко зацепился за серебристую седую прядь, ярко блеснувшую среди темных волос. Господи боже, просто дай человеку спокойно справить нужду. Хватит уже на него пялиться, Начо. И это раздражало. Раздражало то, как легко Лало умудрялся занимать собой все пространство вокруг, даже не прилагая для этого никаких усилий. Игнасио бесило, что рядом с ним он все чаще ловил себя на подобных идиотских мыслях. Начо должен был видеть в нем только очередного Саламанку — опасного психопата, от которого он, если бы не поручение Фринга, держался бы как можно дальше. Но вместо этого он все чаще ловил себя на совершенно идиотском желании просто смотреть на него, чуть ли не пожирая взглядом. Лало вдруг неожиданно повернул голову в сторону машины, будто физически почувствовав чужой взгляд на себе. Даже с такого расстояния Начо увидел, как на его лице расползлась знакомая ухмылка. Черт. Начо тут же отвернулся, сделав вид, что полез непонятно зачем в бардачок. Сердце неприятно дернулось от ощущения, что его поймали на чем-то непристойном, будто он действительно пялился! А через пару секунд он услышал веселый голос Лало: — Расслабься, Начито. Я быстро. Затем Лало отвернулся, неторопливо расстегивая ремень на джинсах. Игнасио сразу уставился обратно в лобовое стекло, раздраженно сжав челюсть. Господи, да что с ним вообще происходит в последнее время? Начо раздраженно провел рукой по лицу, пытаясь сосредоточиться хоть на чем-нибудь другом — на любой другой мелочи: на жаре, на дороге, на гуле ветра снаружи, на гребаной пыли, оседающей на капоте машины. Да на чем угодно, лишь бы не смотреть снова в сторону Лало. И именно поэтому почти сразу ощутил на себе его взгляд. — Ты чего такой напряженный, Начито? — с усмешкой протянул Лало где-то снаружи. — Неужели я тебя смущаю? Игнасио тихо цокнул языком, продолжая упрямо смотреть прямо перед собой. Конечно, заметил. Этот ублюдок вообще, кажется, замечал все. — Просто долгая дорога, — ровно ответил Начо, даже не повернув головы. Снаружи послышался тихий смешок. Лало явно не поверил ни единому слову. Жара окончательно начинала сводить с ума. Воздух в машине стоял тяжелым и сухим, а его рубашка давно неприятно прилипла к телу. Начо провел ладонью по шее, чувствуя раздражающее напряжение после нескольких часов за рулем. Через пару секунд хлопнула дверца машины. Лало снова уселся рядом, судя по всему уже закончив. Варга устало выдохнул, собираясь снова завести машину, но в тот момент, когда он наклонился к коробке передач, взгляд совершенно случайно зацепился за незастегнутую ширинку джинсов Лало. Твою ж мать. Игнасио почти сразу отвел глаза обратно к рулю, чувствуя, как внутри все неприятно напряглось. Он серьезно просто забыл ее застегнуть?.. Или это опять какая-какая-то гребаная провокация? С Лало никогда нельзя было понять наверняка. Иногда казалось, что этот больной ублюдок специально делает подобные вещи, просто чтобы посмотреть на чужую реакцию, проверить, смущается ли человек, нервничает ли, как быстро теряет самообладание. И хуже всего было то, что Начо действительно не понимал, как ему сейчас правильно реагировать. Сделать вид, что он ничего не заметил? Сказать прямо? Или это только даст Лало очередной повод довольно ухмыльнуться своей мерзкой улыбкой? Несколько секунд в машине стояла тишина, нарушаемая только гулом двигателя и далеким свистом ветра снаружи. А потом рядом послышался тихий смешок. — Ты сейчас слишком напряженно смотришь вперед, Начито, — лениво протянул Лало. — В чем дело? Игнасио почувствовал, как напряглась челюсть. Вот же сука. Отвечать сразу не хотелось. Начо был уверен, какой бы ответ он ни дал Лало, он в любом случае проиграет. — У тебя ширинка расстегнута, — наконец произнес Начо, стараясь, чтобы голос прозвучал максимально безэмоционально. На пару секунд повисла тишина. А потом Лало тихо хмыкнул, опуская взгляд вниз. — А-а. Черт. И сказал он это настолько естественно, что Игнасио почти поверил, будто тот действительно просто забыл ее застегнуть. Почти. Лало неторопливо поправил джинсы, совершенно не смущаясь ситуации, после чего снова расслабленно откинулся на сиденье. — Спасибо, Начито, — с легкой улыбкой протянул он. — Не дал мне опозориться. Игнасио коротко кивнул и наконец тронул машину с места, выруливая обратно на дорогу. Но внутри все равно осталось странное, вязкое послевкусие. Проблема была даже не в этой гребаной ширинке, а в том, что за ту долю секунды, пока его взгляд случайно зацепился за нее, Начо успел рассмотреть слишком много лишнего. Он вообще не собирался пялиться туда — смотреть на член собственного босса точно не входило в его планы ни сегодня, ни в какой-либо другой день. Но теперь эта картина почему-то намертво засела в голове. С головой у него явно было что-то не так в последнее время. Господи, он так устал. Начо сильнее сжимал пальцы на руле, уставившись вперед так, будто дорога впереди внезапно стала для него невероятно интересной и среди бесконечного однообразия пустыни там вдруг появилось что-то новое. Лишь бы только не поворачивать голову вправо. Рядом послышался тихий шорох ткани. — Знаешь, Начито, — лениво протянул Лало спустя какое-то время, продолжая смотреть в окно, — ты слишком много думаешь. Игнасио тихо выдохнул через нос. — Это плохо? Лало слегка пожал плечами. — Для нашего бизнеса? Иногда. Когда начинаешь слишком много думать, появляются сомнения, а сомнения замедляют. В нашем бизнесе замешкаешься — и получишь пулю в лоб. Пока ты анализируешь угрозу, противник уже действует. Поэтому твои мозги, Начито, не всегда преимущество. Порой они становятся препятствием на пути к действию. Начо все же покосился на него краем глаза. Лало сидел так же расслабленно, как и прежде, закинув руку на дверцу машины и щурясь от солнца, бьющего прямо в салон. На его губах все еще держалась едва заметная улыбка — его явно продолжало забавлять что-то, известное только ему одному. Да он просто издевается. Ему нравится изводить Начо — выводить его из равновесия, наблюдать, как тот пытается держаться, злится, но изо всех сил старается делать вид, что это на него никак не влияет. Лало будет медленно затягивать петлю у него на шее, с удовольствием наблюдая, как тот задыхается от собственного бессилия — и при этом широко улыбаться, как будто ничего особенного не происходит. — А ты будто вообще никогда не думаешь, — пробормотал Игнасио раньше, чем успел себя остановить. Лало тихо рассмеялся. — О, я думаю постоянно. Просто не выгляжу при этом так, будто меня сейчас инфаркт хватит. Начо невольно фыркнул себе под нос и почти сразу мысленно выругался. Потому что Лало тут же повернул к нему голову, явно заметив эту реакцию. — Вот, — довольно произнес он. — Так уже лучше! Игнасио снова уставился на дорогу. Сегодня ночью Лало будет уже мертв. Начо сделает то, что должен. То, что приказал ему Фринг. И тогда все закончится.

***

— Эй, Начо, — непринужденно начал Лало спустя какое-то время. — Скажи честно, я тебя привлекаю как мужчина? Начо замер, и его пальцы, вцепившиеся в кожаную оплетку руля, побелели от нечеловеческого усилия. В машине повисла тишина, настолько густая, что в ней отчетливо слышалось лишь монотонное гудение двигателя. Похоже, солнце все-таки каким-то образом напекло Лало голову через лобовое стекло, иначе он вообще сам себя сейчас слышит? — Это сейчас такой странный способ убить время? — наконец собравшись, выдает Игнасио. Лало тихо усмехнулся. — Так это не «нет»? — Ты слишком высокого мнения о себе, — спокойно бросил он, стараясь сохранить ровный голос, хотя сердце ощутимо забилось быстрее. Усмешка Лало стала только шире. — У тебя на лице написано гораздо больше, чем ты думаешь. Твою ж мать. Игнасио провел ладонью по лицу, ненадолго прикрыв глаза. Ему хотелось сейчас либо высадить Лало прямо посреди пустыни, либо заставить его помолчать хотя бы пять минут. Как же он не ценил то время, когда они ехали в тишине. — Расслабься, Начито, — с тихим смешком протянул Лало. — Я не осуждаю. Правда. Поверь, ты не первый и не последний мужчина, который испытывает ко мне влечение. Мне подобное даже льстит. Игнасио изо всех сил сдержался, чтобы не закатить глаза так сильно, что изнутри увидеть собственный затылок. Господи, как же он терпеть не мог это высокомерие Лало. Эту его самоуверенность, будто весь мир действительно должен крутиться вокруг него. Но, блять… Начо не мог признаться в этом даже себе, тогда как назвать то, что с ним в последнее время происходит? Хуже всего было то, что этот засранец был прав. Как вообще можно игнорировать его совершенно ненормальную, естественную привлекательность? — Я правда не понимаю, к чему ты сейчас это, — устало выдохнул Игнасио, не отрывая взгляда от дороги. На пару секунд в машине снова повисла тишина. А потом Лало неожиданно заговорил уже совсем другим тоном: — Останови машину, Начо. Игнасио нахмурился, покосившись на него. — Что? — Останови. На этот раз в голосе Саламанки прозвучал приказ. Какого хрена? Начо молча сбросил скорость, сворачивая ближе к обочине. Машина медленно остановилась посреди пустой раскаленной трассы. Несколько секунд Лало ничего не делал. Просто сидел рядом, слегка повернув голову в его сторону. А затем тихо усмехнулся. — Господи, Начито, ты сейчас выглядишь так, будто я собираюсь тебя пристрелить. Игнасио только открыл рот, собираясь что-то возразить, как вдруг Лало резко схватил его за затылок и притянул к себе одним быстрым движением. Начо даже вдохнуть нормально не успел — только почувствовал чужое горячее дыхание совсем близко, и уже в следующую секунду Лало впился в его губы жадным, уверенным поцелуем. Сердце моментально подскочило куда-то к горлу. Этот психопат даже здесь не церемонился. Все так же брал то, что хотел, совершенно не спрашивая разрешения. И, о Господи, как же это одновременно бесило и сводило с ума. Пальцы Игнасио резко вцепились в чужую рубашку, сминая ткань почти до хруста. Лало прижал его ближе, ладонью крепко удерживая за шею и затылок, не оставляя ни малейшей возможности отстраниться. Поцелуй был горячим, едва не агрессивным. Слишком жадным. Лало намеренно давил сильнее, будто проверяя, сколько еще Начо сможет сопротивляться самому себе. И хуже всего было то, что сопротивляться уже не получалось — Игнасио, сдаваясь, все-таки ответил на поцелуй, приоткрывая губы и подаваясь навстречу этой разрушительной жажде. В какой-то момент ему и вовсе показалось, что он тонет, захлебываясь в жаре, чужом дыхании и ощущениях, становившихся слишком острыми и удушающими. Они сталкивались зубами, неловко бились локтями о дверцы машины, путались в собственных движениях, но никого из них это уже не останавливало. Лало целовал глубоко и требовательно, желая окончательно лишить Начо способности соображать, а тот лишь сильнее стискивал в пальцах его рубашку, чувствуя, как от этой близости внутри все начинает опасно плавиться. Игнасио повсюду ощущал запах сигарет, жара пустыни, чего-то терпкого и тяжелого, от чего в голове становилось только мутнее. Чувствовал, как дурацкие усы Лало щекотали кожу, и как тот довольно ухмыляется прямо ему в губы, прекрасно понимая, насколько быстро Начо сдает позиции. Становится бессильным перед ним. Начо раздраженно выдохнул сквозь поцелуй, сильнее дернув Лало за рубашку — сам не понимая, хочет он оттолкнуть его или притянуть еще ближе. Ему отчаянно хотелось перехватить контроль, перестать быть тем, кого Саламанка без конца загоняет в угол одной своей улыбкой и этим невозможно проницательным взглядом. Резко разорвав поцелуй, Игнасио тяжело выдохнул ему прямо в губы и, вцепившись в ткань, с новой силой потянул Лало на себя, заставляя того потерять равновесие, пока они в тесноте салона неловко перебирались на заднее сиденье. Лало тихо рассмеялся такой неожиданной перемене настроения, но сопротивляться даже не пытался. Наоборот — будто только сильнее заинтересовался. — Вот теперь узнаю тебя, Начито, — довольно протянул он хрипловатым голосом. — Завались, — процедил Игнасио ему прямо в губы. Пальцы Начо поспешно скользнули к его рубашке, раздраженно дергая ткань и начиная расстегивать пуговицы гораздо грубее, чем стоило бы. Вся накопившаяся за последние недели злость, напряжение и это идиотское влечение внезапно нашли единственный возможный выход. Игнасио тянет Лало на себя, вынуждая того сесть сверху к себе на колени, тут же вжимаясь в него всем телом так близко, что между ними почти не остается воздуха. От тесноты салона становилось только хуже. Или лучше — Начо уже сам не понимал. Даже через плотную ткань чужих джинсов он слишком хорошо ощущал, насколько сильно возбужден Лало. И, если уж быть честным, у самого Начо ситуация была ничуть не лучше — судя по довольной усмешке Саламанки, тот это тоже прекрасно понимал. Лало шумно выдохнул ему куда-то в шею, а затем снова довольно усмехнулся. По ощущениям Начо, в салоне давно уже нечем было дышать. Воздух стал тяжелым, густым и раскаленным до предела, будто температура внутри машины за считанные минуты подскочила до невыносимых сорока градусов. Душный запах кожи, пота и горячего металла въедался в легкие, не оставляя ни глотка кислорода. Одежда противно липла к телу, пропитавшись влагой, и раздражала буквально с каждым движением, а в паху продолжало болезненно тянуть. Липкие от пота пальцы Лало жадно блуждали по телу Игнасио, не оставляя без внимания ни одного участка. Он с явным удовольствием сжимал его широкие плечи, проводил ладонями по твердой груди, ощутимо надавливая и проверяя пальцами каждый рельеф мышц под влажной тканью. Затем его руки медленно сползли ниже, скользя по горячему животу и напряженным бокам, цепко оглаживая тело так собственнически и уверенно, что от этого внутри все сводило. Трахаться в машине точно не входило в его планы. В планы Лало, впрочем, похоже, очень даже входило. Этот ублюдок что, серьезно с самого начала все к этому и вел? От этой мысли внутри тут же неприятно скрутилось раздражение вперемешку с почти бессильной злостью. Господи, какой же ты идиот, Игнасио. Мог бы хотя бы ради собственного достоинства попытаться оказать хоть какое-то сопротивление, а не нырять в это добровольно, с головой, снова позволяя Саламанке потешить свое ебаное эго. И когда вообще в последний раз он занимался подобной херней в тачке? Словно какой-то подросток со своей первой девчонкой, у которого в голове и в заднице бушуют одни гормоны, застилая собой любой здравый смысл. От этой мысли хотелось одновременно и рассмеяться, и со всей силы впечатать голову в стекло. Но не со стояком в штанах ему сейчас рассуждать о правильном. Пальцы Начо раздраженно дернули ремень Лало, и тяжелая бляшка с глухим стуком ударилась о дверцу машины. Несмотря на то, что этот автомобиль был просторнее того, на котором они изначально должны были ехать в Мексику, внутри все равно катастрофически не хватало места для двух взрослых мужчин, окончательно переставших думать хоть о чем-то, кроме тел друг друга. И Начо уже даже не пытался делать вид, что еще способен это остановить. Не давая времени на лишние размышления, Варга притягивает Саламанку в новый поцелуй, попутно расстегивая молнию на его брюках. Одним резким движением Начо стягивает джинсы Лало вместе с нижним бельем вниз, оставляя ткань болтаться на бедрах. Саламанка тяжело подается вперед, и Игнасио тут же пользуется моментом, позволяя себе долгий, жадный взгляд вниз — наконец открыто рассматривая то, что прежде было скрыто от его глаз. Член Лало, массивный и до предела налившийся кровью, выглядел почти болезненно твердым. Кожа на нем натянулась до блеска, став пугающе гладкой, а головка уже сочилась выступившей смазкой. По всей длине отчетливо проступала сеть напряженных фиолетовых вен, мерно пульсируя в такт участившемуся дыханию мужчины. Решив больше не испытывать терпение Саламанки, Начо крепко обхватывает ладонью горячую, напряженную плоть. Из горла Лало тут же вырывается хриплый, сдавленный стон, мгновенно тонущий в замкнутом салоне машины. Игнасио ведет рукой нарочито медленно, размазывая выступивший предэякулят, чувствуя, как чужое возбуждение мелко и неконтролируемо подрагивает в его хватке. Каждый раз, когда большой палец Варги ненароком задевал чувствительную головку, Лало судорожно выдыхал, превращая дыхание в серию рваных, горячих вздохов прямо у его уха. Мозолистые пальцы Игнасио продолжают дразнить, то усиливая сжатие, то почти невесомо скользя по стволу, заставляя Саламанку терять самообладание и сильнее прижиматься к нему в поисках опоры. А затем Начо резко отстраняется, не позволяя мужчине даже и приблизиться к оргазму. Лало резко дергается вперед, его пальцы впиваются в плечи Начо, наверняка оставляя за собой на коже красные следы. В его глазах пляшет чистое, неразбавленное безумие. А сам Начо давно уже чувствует, как его собственный член, скованный тесными брюками, пульсирует от невыносимого давления, требуя наконец к себе внимания. Черт с ним. Раз уж все зашло так далеко, он больше не позволит превращать себя в послушную куклу. Если уж он вынужден через это проходить, то возьмет свою долю — не только же одному блядскому Лало здесь получать удовольствие. Не отводя взгляда от лица Саламанки, Начо одной рукой с силой дергает ширинку, освобождая собственную плоть, которая тут же подпрыгивает, горячая и до предела напряженная. — Раз ты такой нетерпеливый, Лало, — отрезает Варга, и его голос звучит неестественно низко и хрипло, — докажи, что умеешь не только брать. Игнасио знает, что Лало позволит ему вести лишь ненадолго. Ровно настолько, чтобы он успел почувствовать этот пьянящий контроль и поверить, будто сейчас все действительно зависит от него. Но Начо больше не думает о последствиях, не думает о том, что Лало может в любой момент выпрямиться и приставить дуло к его лбу. Пускай. Пусть так и будет. Начо грубо давит ладонью на плечо Лало, вынуждая его опуститься ниже, к своим коленям. Лало на секунду замирает, ошарашенный такой наглостью, но в следующую секунду в его взгляде вспыхивает нечто еще более темное и опасное. Лало без лишних слов подается вниз, опускаясь на колени, опираясь руками на чужие бедра, чтобы удержать равновесие в этой тесноте, и горячим, влажным ртом охватывает напряженную плоть Игнасио. Начо глухо стонет, откидывая голову назад и впиваясь пальцами в волосы Лало, едва удерживаясь, чтобы не насадить его на себя с еще большей силой. Ему буквально сносит крышу — и не столько даже от физических ощущений, сколько от сюрреалистичности ситуации, в которую его мозг отказывается верить. Лало Саламанка — блять, сам Лало, которого до дрожи боялись самые отбитые ублюдки картеля, — сейчас стоит на коленях в тесном салоне, давясь его членом посреди гребаной пустыни. Просто блять с ума сойти можно. Лало работает ртом жестко, с какой-то извращенной старательностью, словно пытаясь вытянуть из Начо всю его выдержку, все его самообладание — опустошить его нутро до последней капли. Его горячий язык проходится по самой чувствительной части, вызывая у Игнасио судорожные спазмы внизу живота. Начо стискивает зубы, сдерживая рвущийся наружу рык, и все сильнее наматывает пряди волос Саламанки на кулак, контролируя каждый его вдох и движение. Каждый раз, когда Лало касается зубами кожи, Начо чувствует, как по позвоночнику словно пробегает электрический разряд. И где, черт возьми, он этому научился? Много ли Саламанке прежде приходилось вот так отсасывать чужие члены? Эта мысль ощущается настолько абсурдной, что у Игнасио внутри все лишь сильнее выворачивает ядовитой смесью отвращения и возбуждения. Но мозгов ему все же хватает не озвучивать это вслух. Он слишком хорошо знает Саламанку. Стоит ему сейчас сорваться на такую насмешку — и все закончится мгновенно. Лало тут же остановится, а дальше уже как повезет: в лучшем случае Начо отделается ударом в челюсть за свой длинный язык, в худшем — останется гнить здесь, посреди раскаленной пустыни, после того как Саламанка собственноручно выпотрошит его за подобное унижение. Напряжение внутри достигает точки кипения, превращаясь в невыносимый гул в висках. Самоконтроль, который Начо так отчаянно пытался удержать, рассыпается в прах, уступая место чистому инстинкту. Он делает несколько глубоких, резких рывков бедрами вперед, буквально насаживая Лало на себя и вынуждая того подавиться его членом, заполняя собой до самого основания. Саламанка издает сдавленный, хриплый звук, его глаза расширяются от шока и внезапного напора, когда член Игнасио упирается ему в самый корень языка, но он не отстраняется, лишь плотнее охватывая Варгу губами. Через мгновение Начо окончательно теряет контроль: его тело прошивает судорога, и он кончает — горячими, прерывистыми толчками, заполняя рот Лало. Начо откидывается на спинку сиденья, тяжело дыша, сжимая кулаки так, что белеют костяшки. Его все еще колотит от остаточных спазмов. Лало, с трудом проглотив все до последней капли, медленно отстраняется; его губы блестят, а взгляд затуманен безумным, торжествующим блеском. Он не спешит приводить себя в порядок. В упор глядя Игнасио прямо в глаза, Лало обхватывает свой собственный, до боли пульсирующий член ладонью и начинает двигаться, не сводя с Начо пристального, хищного взгляда, доводя себя до разрядки. Его дыхание срывается на тяжелые стоны, и через несколько секунд, с резким, сдавленным рыком, Лало кончает, с силой выпуская семя на обивку сиденья, совсем рядом с рукой Начо. Несмотря на только что пережитый оргазм, Лало первым приходит в себя. С глухим стоном он выпрямляется, чувствуя, как затекшие в ограниченном пространстве ноги неприятно ноют, а колени почти онемели. Медленно разминает шею, поводит плечами, с трудом расправляясь так, чтобы не задеть головой потолок машины. Затем молча достает из кармана платок, неторопливо вытирает себя и поправляет одежду. После этого, с трудом протиснувшись к выходу, выбирается наружу, наконец получая возможность разогнуться в полный рост. Начо так и остался неподвижно сидеть на заднем сиденье, тяжело обмякнув всем телом. В ушах продолжало звенеть, а дыхание все никак не хотело приходить в норму. Только когда реальность медленно начала накрывать его с головой, Игнасио устало провел ладонью по лицу, с силой надавив на веки — до цветных пятен перед глазами. Затем откинул голову назад и тяжело выдохнул в знойный воздух машины. Он смотрел в окно — на бесконечную линию горизонта, где под ярким солнцем полыхала пустыня. Внутри не осталось ничего, кроме ледяного оцепенения. Начо пытался анализировать, пытался разложить все по полочкам: почему он до сих пор дышит, почему все еще выполняет приказы, почему позволил этому психопату втоптать себя в грязь посреди пустыни. Он ненавидел себя. Не только за то, что произошло в машине — это было лишь очередным унижением в длинной цепочке, — а вообще за все, что делал последние годы. Но именно сейчас что-то внутри окончательно надломилось. Он позволил страху и адреналину взять верх. Позволил себе получать удовольствие от действий этого ублюдка, смотреть на него и наслаждаться этим. И ему понравилось. Отвратительно, мерзко, грязно. И одновременно — до дрожи возбуждающе. От одной мысли об этом Игнасио начинало тошнить. Казалось, вся грязь, в которой он барахтался последние годы, наконец добралась до самого нутра — въелась под кожу, пропитала его целиком. Уже невозможно было понять, где заканчивается необходимость выживать и начинается он сам. Иногда Начо ловил себя на мысли, что давно перестал узнавать человека в собственном отражении. Все чаще оттуда смотрел кто-то другой — лживый, продажный, насквозь испорченный ублюдок, готовый ради выживания терпеть что угодно и делать что угодно. Отец никогда бы этого не понял. Если бы отец увидел, во что превратилась жизнь его сына, он бы не просто отрекся — он бы проклял его.

***

Ночь опустилась на поместье Саламанки омрачающе, укутывая все вокруг плотной, душной темнотой. Воздух оставался таким же тяжелым, как и днем, пропитанный запахом разогретой земли. Весь остаток дня Начо не мог найти себе места; даже знакомство с доном Эладио и байки, которые он ему скармливал, не волновали его так сильно, как то, что должно было произойти через пару часов. Он помнил холодный взгляд Гуса. Этот больной лицемер вынудил воплотить весь свой план чужими руками, чтобы не замарать собственные, шантажируя жизнью его отца. У Начо не было выбора и на этот раз. Руки, которые совсем недавно касались Лало, теперь сжимали холодный металл ворот. Он с усилием потянул засов. Тяжелые створки, казалось, сопротивлялись, издавая едва слышный, но в ночной тишине похожий на крик звук ржавого металла. Начо замер, прислушиваясь, не вышел ли кто-то из дома. Тишина. Только далекий вой диких животных и свист ветра. Ворота поддались. Теперь путь был открыт. Начо отступил в тень, прижимаясь спиной к грубой поверхности каменной стены. Он знал, что произойдет дальше. Боевики Фринга уже здесь. Через считанные секунды ночь будет разорвана выстрелами, криками и хаосом. И в этот раз снова пострадают невинные люди. Начо поднял взгляд на дом, где в окне едва заметно мерцал свет. Там был Лало. Тот самый человек, который еще несколько часов назад сжимал его за затылок, диктуя свои правила. Теперь он был лишь целью. Начо жалеет его? Серьезно? Он жалеет, что подставил Лало? Господи, он точно сошел с ума. Как в его голове вообще могла зародиться мысль о жалости? Блять, Начо, если вы один раз потрахались — и Варга даже мысленно не мог произнести это слово без внутреннего отвращения, — это еще не значит, что теперь ты должен испытывать жалость к этому ублюдку. Кретин. Может, встреться они при других обстоятельствах, что-то действительно изменилось бы. Может, они смогли бы даже стать друзьями… А может, между ними вышло бы и нечто большее. Но сейчас это было неважно. Да блять, теперь вообще ничего не имело значения. Игнасио закрыл глаза, в последний раз вдыхая ночной воздух, пропитанный пылью и предчувствием смерти. Пути назад больше не было. Пускай Фринг подавится этим.