Я закрою тебя собой

      Жану кажется, что корт сотрясся от удара.       По лучшим традициям жизни Моро, этот удар должен был обрушиться на него. Жан лежал на холодном полу, чувствуя во рту горький привкус собственной крови. Он слишком отчётливо помнит, как Рико занёс тяжёлую клюшку, глядя на него покрасневшими от гнева глазами. Ещё помнит, что в голове мелькнула мысль: «А может попытаться уклониться?», — но Жан сразу же её отметает. Уклоняться запрещено. Защищать себя — тоже. Пусть лучше клюшка оставит на его теле порцию новых, в лучшем случае, синяков, чем на него рухнет дополнительная серия психов Мориямы из-за непозволительного своеволия. Но, если Рико окончательно снесёт крышу, без переломов не обойдётся.       Жан закрыл глаза, приготовившись к тому, что сейчас он получит своё очередное наказание. Ему вновь просто не повезло попасть под горячую руку Мориямы. Сейчас Жана отпинают, как дворовую худощавую псину, а потом он поползёт, едва перебирая сломанными лапами, зализывать свои раны. Он уже несколько раз получил по морде минутой ранее и по неосторожности сильно прикусил язык.       Всё это — каноничное событие, повторяющиеся из раза в раз. Проёб. Крупный, мелкий, едва заметный? Неважно. Потом наказание. Кровь. Дрожащие руки. Мази. Бинты. Верная последовательность, встроенная в систему сознания и ставшая рутиной.       Так было всегда, да? В этом блядском аду, где лучи солнца можно увидеть в своём страшном сне. В месте, где дышать и моргать можно только по расписанию. В тюрьме, где один неверный шаг ведёт к тому, что ты в ближайшее время ходить не сможешь вообще.       Всегда ведь?       Жан зажмуривается. Не от того, что страшно, а потому что это стало привычкой. Ноющие мышцы отозвались болью. Моро почти на физическом уровне ощутил, как уменьшается в размерах, становясь порванным бумажным корабликом, тонущим в грязной луже.       Удара не последовало. Вместо него — громкий звук столкновения клюшки о клюшку, напоминающий раскат грома.       После последовала ватная тишина, а потом в висках загудело. Первым делом — неверие. Может, через секунду Жан почувствует, как ему отдавили руку или пнули в живот? Вот-вот? Сейчас ведь, да?       Нет.       Пустота.       Моро сглатывает комок, в который превратились крики и стоны, застрявшие в пересохшем горле.       С недавних пор всё изменилось.       Жан открывает глаза и понимает, что от волнения сковало грудь. Дышать становится настолько непосильной задачей, словно он оказался в вакууме. Увиденная картина не была чем-то новым, но Моро никак не мог к ней привыкнуть.       Натаниэль.       Который стоит перед Жаном. Который сцепился клюшками с Рико. Который не дал ёбаному ублюдку проломить Жану череп и превратить его органы в бесформенный отбитый комок. Который заслонил собой Жана, и его тень накрыла Моро целиком.       Рико с бешенством смотрит в полные горячего гнева глаза Натаниэля. Жан с трудом мог различить их голоса, оглушённый собственным биением сердца.        — Опять ты, Веснински, — выплёвывает Рико, а потом издаёт смешок — резкий и абсолютно невесёлый. Жан невольно подмечает, что ноги Мориямы дрожат. Раньше он бы ни за что не обратил на это внимания. Был не в том состоянии.        — Завали ебало, выблядок, — рычит Веснински и приваливается весом на клюшку, заставляя Рико отступить на пол шага.       Из-за этого у Рико расширяются зрачки. Шея начинает краснеть.       Да, Натаниэль не в первый раз оказывается на корте в момент, когда Жан невольно рискует стать грушей для битья. И не в первый раз он абсолютно осознанно идёт против Рико и против всей системы Гнезда, не давая чокнутой семейке отыгрываться на Жане. А Жан, вообще-то, их любимая тряпичная кукла. Расходный материал, на котором можно так и сяк, с которым можно так и сяк.       А теперь всё меняется. Натаниэль переворачивает картину мира Жана с головы на ноги. Он встаёт между ним, сломленным и едва живым, и Рико, властным социопатом, упивающимся своей властью и превосходством, создавая своим телом границу. И Жан никогда бы не подумал, что он может быть кем-то защищён. Он слишком привык к боли, отчаянию и отсутствию надежды, которые были его верными спутниками в стенах Эвермора. Слишком привык к тому, что он потерял свою личность и стал безликим никем, имеющим смысл только тогда, когда дело касалось экси и победы в матчах. Этакая аксиома, не терпящая возражений.       Аксиома, что с каждым днём всё сильнее и сильнее трещит по швам, превращаясь в ничто.       Жан хочет закрыть глаза, но заставляет себя смотреть дальше. Он никогда не позволял себе и мысли о том, что Рико может стать уязвимы, что найдётся тот, кто плюнет в наглую японскую рожу и втопчет в грязь все мориямские принципы. Вопреки всем образам несокрушимого злодея, это происходит. И этим кто-то оказался Натаниэль, вихрем разрушающий устоявшиеся правила.       Спасение. Внезапное, от того кажущееся нереальным. Мираж, который вот-вот растает на глазах, обратившись в невидимую пыль, и оставит Жана наедине с больным и кровожадным Рико.        — Жан… Жан? Ты правда думаешь, что он тебя спасёт? — голос Мориямы почти ласковый, обманчиво успокаивающий. Он не смотрит на Жана, сосредоточившись на более существенном Натаниэле, но Моро обливается холодным потом на месте. — Я тебя даже из-под земли достану. Достану. И верну. Домой. Слышишь меня?        — Ты, ёбаная сволочь, — голос Натаниэля полон ярости, его взгляд темнеет. — Я тебе говорил, что отрежу твои мелкие яйца твоими сучьими ножами и заставлю сожрать, если ты его ещё раз тронешь?       Веснински наседает. Он сжимает свою клюшку сильнее. Его костяшки белеют. Кроссовки Мориямы скрипят. Рико пытается сопротивляться, но, очевидно, на чьей стороне преимущество. Натаниэль не боится Рико. Жан понял это с первого дня появления рыжего беса на корте. Это первый человек на памяти Моро, который так в открытую демонстрирует своё наплевательское отношение к капитану Воронов. А Морияма не привык сталкиваться с теми, кто смеет смотреть на него свысока.       Натаниэль дёрнулся — Жан сжался, ожидая, что сейчас его ударят и с другой стороны. Он не хотел приписывать эту мысль Натаниэлю, но избитые тело и разум давно не во власти Моро. Веснински не собирался бить. По крайней мере, Жана. Он просто перехватил клюшку поудобнее.       Клюшки сталкиваются ещё раз. В голубых глазах Натаниэля ни капли страха. Рико злобно ухмыляется.        — В мамки ему заделался, а, Веснински? Думаешь, самый пиздатый здесь? — Морияма стискивает зубы. На секунду слышится их скрежет. — Ты даже не представляешь, что я с тобой сделаю. Нет… не с тобой, — он скалится и смотрит прямо на Жана. — С ним. Ты будешь смотреть. Слушать его крики и умолять меня остановится. У-мо-лять.       К концу фразы его английский сломался, и последние слова он уже почти выплюнул на японском. Акцент слышен как никогда чётко.       Жан не просто верит в это заявление — от одной мысли его едва не парализует. Рико очень любит воплощать свои угрозы и извращённые фантазии в жизнь. А ещё больше он любит испытывать их на Жане. В глубине души Моро весь трясётся. Что будет, если сейчас Натаниэль не справится? Тогда им обоим конец. Жану — в первую очередь. Его отметелят настолько сильно, что никакие бинты и мази не помогут. И плевать, что он один из самых ценных и сильных игроков на поле.        — Повторяю ещё раз, — холодно отрезает Веснински. Ему плевать на все угрозы. Для него они сродни жужжанию надоедливого мелкого комаришки. Прихлопнуть бы такого, да и дело с концом. Жан бы тоже так хотел реагировать на Рико. — Окажешься рядом с ним, и я тебя убью.        Натаниэль не спрашивает, понял ли Рико. Натаниэль лишь стучит своей клюшкой по клюшке Мориямы, заставляя того отшатнуться, и выпрямляется. Жан снова сглатывает.        — Это было последнее предупреждение, — произносит Натаниэль. Не громко. Почти буднично. И от этого тона у Жана по спине пробегает холод.       Веснински делает то, чего не позволил бы себе никто из Воронов. Он поворачивается спиной к Рико. Спиной. К Рико. К Рико, у которого сейчас пена изо рта пойдет от злости. К Рико, который сжимает клюшку так сильно, что та готова треснуть под его потными пальцами. К Рико, который, к ужасу и удивлению Жана, отступает, сплёвывая густой кислотой вместо слюны туда, где секундой ранее стоял Натаниэль, обесценивший всю жизнь Мориямы.       Так же, как это с Жаном сделал сам Рико.       Когда необычно тёплые руки касаются Жана, Моро чувствует, как в лёгкие врывается воздух. Всё это время он не дышал. Мутными зрачками он скользит по лицу Натаниэля, изуродованному страшными шрамами. Видит, как медленно оттаивают голубые глаза, как гнев сходит на нет, позволяя вспышке беспокойства мелькнуть на самом дне. Короткой и быстрой, но этого достаточно, чтобы Жан увидел и запомнил.       О нём беспокоятся.        — Я в порядке, — тихо шепчет Жан. Веснински слышит.       Жан не в порядке. Уже очень давно. Натаниэль об этом знает лучше всех. А сейчас у него как минимум разбито лицо. И по боли, отошедшей на второй план при виде медно-рыжей копны волос так близко, не получается оценить весь масштаб ущерба.        — Заткнись, придурок.       Со стороны звучит грубо, но Моро хрипло смеётся, позволяет Натаниэлю бережно поднять его с пола и забрать его с ненавистного корта, оставив позади Рико с жестоким проигрышем в этой битве.

***

      После душа Жан не до конца приходит в себя. Сознание ещё затуманено и заторможенно. Холодная вода лишь частично помогает сбросить с себя наваждение, оставшееся липким послевкусием после стычки на корте. В основном Жан смывает с себя пот и грязь, смотря, как в водовороте слива кружится его страх.       Натаниэль ждёт в раздевалке, которая пропахла чужим страхом и хлоркой. Он накидывает на плечи Жана чистое полотенце, от чего тот секундно замирает, отдаёт одежду и ведёт того в комнату. Коридоры пусты. Даже если кто-то здесь был, то он предпочёл сбежать в комнату, словно в узкую нору, надеясь, что это поможет ему спрятаться от гнева Рико.       Жан тоже должен бояться. Должен. Но не боится.       То ли страха больше не осталось, то ли всему виной рука Натаниэля, сжимающая его ладонь.       В его собственной комнате тихо и прохладно. Жан садится на идеально заправленную постель и в полной мере ощущает, как сильно ноет тело и лицо. Ничего удивительно. Рико несколько раз ударил его по лицу, поразительно точно попадая в самые болезненные точки. На теле же всё ещё не зажили старые раны.        — Жан, — зовёт Натаниэль. Жан поднимает серые уставшие глаза на Веснински, замечая в руках того вату. Запах доходит до Моро с опозданием: вата пропитана антисептиком.       Жан ничего не говорит. Он садится, насколько это возможно, удобнее, и подставляет изувеченное лицо Натаниэлю. Ватка соприкасается с ранами и впитывает проступившую кровь. Рико рассёк Жану бровь, разбил губу и оставил несколько синяков, которые уже должны были проявиться на тонкой бледной коже.       Это всё ещё непривычно. Раньше Жан всегда самостоятельно занимался обработкой всех своих увечий. Он, морщась от боли в теле, скручивался в неудобные позы, чтобы дотянуться до труднодоступных участков, и накладывал повязки с мазями. Жан не всегда был точен, и иногда они сползли. Но сейчас дурно пахнущая травами мазь была не в его заклеенных пластырями пальцах. Её держал Натаниэль.       Жан сдерживает болезненное шипение, когда Натаниэль осторожно растирает мазь на местах, где наливались синяки и гематомы. Он мажет бровь, скулы с покрывшимися корками ссадинами, старые повреждения и некрасивые рубцы. Последние не требовали того, чтобы их мазали, но Жан не говорит и слова. Он терпит, когда больно, и не вмешивается, когда, возможно, стоит.       Натаниэль к Жану близко. Непозволительно близко. Веснински молчит. Он сосредоточен на том, чтобы выдавливать мелкую мутную горошину на палец и мягко втирать её в место, куда пришёлся удар кулака или клюшки Рико. А Жан молчит, потому что не хочет прервать Натаниэля. Потому что это непозволительная близость в их контексте стала позволительной. В какой момент? Моро не может сказать.       Просто однажды Натаниэль впервые встал между ним и Рико.       Между ним и тренером. Между ним и остальными. Однажды Веснински пришёл в комнату, которая в понимании Жана стала тюремной камерой, и забрал у него из дрожащих рук почти пустой тюбик с мазью. Однажды он дотащил полуживого Жана до кровати и остался на ночь, потому что Жан не мог сомкнуть глаз, боясь, что Рико вернётся и продолжит начатое. Натаниэль был рядом. От него не требовалось слов. Само его присутствие было куда ощутимее любых утешений. В ту ночь Жан уснул тревожным сном на рассвете.       Когда Натаниэль появился впервые, Жан посчитал его безрассудным до мозга костей идиотом. Кто в здравом уме станет спорить с Рико? Станет грубить тренеру? Станет делать по-своему, а не исполнять чужие наказы? Жану было почти жаль Веснински: паренька совсем скоро сломают, а его воля и свобода будут похоронены на корте Воронов. Так было и с Жаном.       Это чувство было недолгим. Со временем Моро понял: Натаниэль для них недосягаем. Он идёт против Гнезда не потому, что хочет выделиться. А потому, что здесь он на правах, недоступных для остальных. Рико знает об этом. Мастер — тоже. Поэтому они его не трогают. Поэтому угрозы Рико для Веснински не имеют веса. Поэтому он изнутри ломает колонны, которые позволяли твёрдо стоять Эвермору.       И поэтому он всегда вытаскивает Жана из лап больного на голову Мориямы.        — Почему ты это делаешь? — шепчет Жан слабым голосом.        — Ты ещё живой, — Веснински смотрит на Жана не больше пяти секунд и возвращается к мази.       Жан улыбается, и уголок губ щиплет от боли. Маленькая ранка даёт о себе знать. Может, он и не умер в привычном понимании, но уже точно превратился в пепел. И в реальной жизни этот пепел сдувает ветер.        — Слабая мотивация, — честно отвечает Моро, чувствуя горечь на языке от собственных слов. Натаниэль лишь склоняет голову в безмолвном жесте, который Жан не пытается прочесть.       Молчание заполняет пространство между ними. Натаниэль скидывает все медикаменты обратно в аптечку, которую Жан хранил под кроватью. В комнате стоит густой запах горьких трав и разведённого спирта.       Матрас прогибается под весом ещё одного человека. Веснински садится рядом на кровать, прислоняется спиной к холодной стене и смотрит в пустоту перед собой. Жан наблюдает за ним в тишине, ощущая тепло, исходящее от Натаниэля.       Так странно ощущать от человека тепло, а не холод. Ещё страннее понимать, что Жан воспринимает это тепло и хочет к нему потянуться.        — Рико больше не тронет тебя.       Упоминание о Морияме бьёт сильнее, чем его кулак. Жан помнит, в каком состоянии остался Рико на корте. И знает на собственной шкуре, что обычно происходит с окружающими, когда Рико остро нуждается остудить пыл. Раны на теле, которые зажили уже давно, вновь заныли. Жан почти наяву услышал тяжёлые шаги в коридоре, увидел, как проворачивается ручка его двери, а в проёме останавливается тёмная фигура без чётких очертаний.       Ужас застывает на лице Жана.       Чужие руки мягко, но с ощутимым нажимом сжимают его ладони.        — Жан.       Голос Натаниэля кажется шлюпкой в океане, где тонет Жан. Но Моро никак не может до неё добраться. Волны страха отбрасывают всё дальше и дальше.        — Жан.       Зрачки Жана лихорадочно бегают по лицу Натаниэля. Он никак не может сконцентрироваться на одной точке. Веснински хватает лицо Жана в свои руки и заставляет того взглянуть в свои глаза. Моро замирает. Всё внутри скручивается в тугой комок.        — Послушай меня, Жан. Я ему не по зубам. А значит, он тебе не тронет.       Жан слышит Натаниэля так, словно в его ушах вода. Он хочет засмеяться — и не может.       Рико ни разу не ударил Натаниэля.       Эта мысль вонзается, острая, как осколок в уставший разум. Рико кричал, угрожал, брызгал слюной — но не бил. Ни разу.       Вместе с осколком — холод коридора. Поздний вечер. Жан прижимается к стене, стараясь не дышать, потому что за дверью — голос Рико, визгливый, чёткий и злой: «Почему ты позволяешь ему?! … Он … щенок! Он никто!»       Голос Мастера тихий, и от этого страшнее. Жан различает лишь обрывки. «Твой отец умирает … Ичиро не будет терпеть твои выходки … Натан мёртв из-за ... Без британцев мы рухнем. Натаниэль — их условие… Ты … Натаниэль — их глаза и уши в Гнезде… гарант честной игры…»       Тогда Жан не понял. Теперь — понял.       Кенго умирает. Ичиро на подходе. Морияма держатся за британскую сделку, как за соломинку. А Натаниэль — цена.       Живой, нетронутый, неприкасаемый Натаниэль.        — Жан.       Голос, звучащий на тон ниже, возвращает его. Холод коридора отступает — есть только эта комната, запах мази и ладони на его лице. Голубые глаза Натаниэля яркие, как никогда. А руки — обжигают.        — Это выбор.       Жан, наконец, видит Натаниэля. Полностью. Не безумца, возомнившего, что он способен самостоятельно справиться с Гнездом. А человека, осознанно решившегося на спасение утопающего.

***

      К ночи на улице сгущается темнота. Коридоры Эвермора, и без того редко оживлённые, окончательно затихают до гробовой тишины. Жан лежит на своей постели и впервые за долгое время не прислушивается к движениям за дверью. Едва слышные скрипы пролетают мимо, Моро не заостряет на них внимания. Он смотрит в испещренный редкими трещинами потолок, но не цепляется ни за одну из них. Жан рассеянный, спокойный, почти сонный.       Натаниэль лежит рядом. Плечо к плечу. Бедро к бедру. Кожа к коже. Между ними нет и миллиметра. Веснински настолько близко, что Жан слышит его ровное дыхание. Иногда это непроизвольно вызывает приятные мурашки по всему телу.       Минутой или десятью минутами позже, — Жан потерял счёт времени — Натаниэль начинает шевелиться. Он приподнимается, опираясь на локоть, и нависает над Жаном. В полумраке его взгляд не источает холод. Он спокойный и внимательный. От Натаниэля пахнет мылом из душевой и чем-то ещё. Тем, что Жан научился распознавать как «запах Натаниэля», не добавляя чего-то конкретного. Тепло его тела накрывает Моро, как второе одеяло.       Они молчат. И в этом молчании — не напряжение, а что-то другое. Редкое. То, чего Жан не знал до появления Натаниэля в его жизни.       Покой?       Кажется, да.       Покой.       Натаниэль смотрит на него — долгим, изучающим взглядом. В этом взгляде нет расчёта. Есть то, чему Жан до сих пор не может подобрать названия. Но Моро знает — это не что-то плохое. Это вызывает внутри Жана приятное волнение, поднимающееся из живота.       Грудь Натаниэля почти касается груди Жана. Моро чувствует, как чужое сердце бьётся ровно и сильно. Это не пугает. Чужая близость не пугает.       Натаниэль наклоняется к лицу Жана и шепчет в его губы:        — Скажи «да, Натаниэль».       Это не приказ. В его голосе нет твёрдости, к которой Жан привык за годы в Гнезде. Это просьба. Напоминание о том, что Жан может отказаться. О том, что Жан может отстраниться или попросить перестать. О том, что у Жана есть выбор, который не будет воспринят, как пустой звук.       Жан смотрит в голубые глаза над собой. Видит, как в них отражается тусклый свет из окна. Чувствует тепло чужого тела так близко, что их дыхания почти смешивается.        — Oui, Nathaniel.       Голос Моро звучит хрипло, рвано. Без дрожи. Без страха.       Натаниэль сокращает расстояние между их губами. Медленно. Тепло Веснински касается его губ раньше, чем сами губы. Поцелуй. Осторожный, почти невесомый. Солёный от заживающих ран на губах. Тёплый. Живой.       Жан чувствует, как чужая рука ложится на его щеку — тяжёлая, горячая, надёжная.       Губы Натаниэля сухие, но мягкие. Он целует Жана, и внутри Моро всё переворачивается. Целует его так, словно Жан — что-то хрупкое. Словно боится надавить сильнее, боится сломать.        Моро не отвечает сразу. Просто позволяет себе быть. Позволяет принимать. А потом — впервые за этот день — его тело расслабляется. Полностью. До кончиков пальцев.       Он всё ещё не привык к этому ощущению. К тёплому прикосновению губ к губам. К нежности, которую способен проявлять Натаниэль. К тому, что тело самого Жана поддаётся навстречу. Что он не потерял умение чувствовать, хотя Моро был уверен — из него давно выбили качества, присущие живому человеку.       Несмотря на хорошую память, Жан когда-то давно сознательно решил не запомнить. Но то мгновение, когда Натаниэль впервые сам потянулся к Жану, Моро запомнил. В деталях. В красках. В ощущениях. Запомнил так, что мог пересказать это событие, не упустив ни единой мелочи. Веснински тогда остановился, предоставив выбор Жану. И Жан сам сократил оставшееся расстояние. Поцелуй был смазанный, торопливый и неожиданный. До дрожи в руках желанный. Вытаскивающий Жана из глубин болотных вод на свежий воздух. Вселяющий в него надежду, которая сегодня обрела стальную оболочку.       Он помнит, каково это — целовать Натаниэля. Помнит вкус, помнит осторожность, с которой эти губы касались его разбитых. И впервые Жан не ждёт, что за нежностью последует боль.       Натаниэль снова его поцеловал через несколько дней. И снова. И снова. В пустой душевой. В тёмном коридоре. В мрачной комнате. Снова. Снова. Снова.       Воспоминание отступает так же мягко, как и пришло. Жан возвращается в своё тело — сюда, в эту комнату, в этот момент. Губы Натаниэля всё ещё на его губах. Тёплые. Терпеливые. Живые.       Натаниэль целует без напора. Целует так, что Жан может отстраниться. Но Жан не хочет отстраняться. Ни тогда, ни сегодня. Он тянется к Натаниэлю, кладёт холодные руки на горячую шею, пропускает через пальцы рыжие волосы и сбито дышит. Мёртвое сердце бьётся часто-часто.       Жан приоткрывает губы. Совсем чуть-чуть. Не для того, чтобы углубить поцелуй. Для того, чтобы впустить. Чтобы Натаниэль знал: ему можно. Натаниэль выдыхает — тихо, почти беззвучно — и прижимается губами чуть крепче. В этом поцелуе нет голода. Нет спешки. Есть только покой. Редкий, хрупкий, но настоящий. Такой, в который Жан до сих пор не верил.       А теперь верит. И внутри — не страх, а что-то другое. Тихое. Глубокое. То, чему он пока не даёт названия, но уже не боится его.       Натаниэль отстраняется первым. Не далеко. Ровно настолько, чтобы заглянуть Жану в глаза и убедиться. Всё в порядке. Его рука всё ещё лежит на щеке Моро. Большой палец проводит по скуле — медленно, едва касаясь, обходя синяки, бледные шрамы, ссадины и татуировку с ненавистной римской цифрой.       Жан не отводит взгляд. Ему не хочется прятаться. Не хочется исчезать, растворяться, становиться невидимым. Ему хочется, чтобы Натаниэль смотрел. Видел. Был рядом. И Жану тоже хочется быть.       Тишина в комнате не давит. Она тёплая, как воздух летней ночи. Тёплая, как объятия Натаниэля. Тёплая, как их ночной шёпот. За окном — ни звука. Даже Эвермор, кажется, затаил дыхание.       И где-то внутри, глубже слов, глубже мыслей, рождается ответ. Не на вопрос — на всё сразу. На каждый взгляд. На каждое прикосновение. На каждый поцелуй. На каждый раз, когда Натаниэль вставал между ним и смертью.        — Я закрою тебя собой, Жан. Ты веришь мне?        — Oui, Nathaniel.