Сингулярность

      Трасса сорок первого километра тянется через заповедник — лес, с многовековыми деревьями и редкими, ловившими блики фар, знаками возможности появления диких животных. Не освещенная, она стелется в бесконечную даль, которую не охватывает противотуманный свет. Высокие стены деревьев по обе стороны проезжей части отрезают линию горизонта, и, чтобы мельком взглянуть на звездное небо, приходится сильно пригибаться над рулем. Но даже так дорога до Лондона ощущалась герметичным куполом мрачной природы — отколотым от реальности, где обитали пульсирующая тьма и давящий ночной вес.              Оскар дергает головой, стряхивая наваждение, и часто моргает. От очередного часа езды по неоживленной трассе уставали глаза и затекали руки, а привилегию остановиться он себе позволить не мог из соображений безопасности. Тем более, быть на конференции нужно вовремя — тратить время в расписание не входило.              Тихий шелест кондиционера, запах парфюма, приятный гул двигателя — все, конечно, хорошо, только не на руку тем, что убаюкивает до сонливости.              Первый час, когда только смеркалось, он неспешно допивал кофе с заправки и допытывал организаторов мероприятия насчет времени выступления. Его серебристый седан провожали последние фонари автострады города.              Второй — встретил влажным туманом, стелившимся по низинам пролеска молочным морем, и мелькнувшими на периферии оранжевыми глазами непонятного зверя. Может, оленя, а может, и волка.              Третий — самый долгий — уже вызывал откровенное желание повернуть назад, домой, за термосом и неисчерпаемым кофе.              Однако люди не ждали. Ни профессора и ни доктора, состав которых Оскар мечтал пополнить защитой проекта, убившим его существо и возродившим в нем новую любовь к инженерии. Полная папка на пассажирском сиденье сбоку время от времени отвлекала его взгляд. Чертежи и схемы, запекшиеся под ногтями грифелем и жгущие под веками навязчивыми образами тонких, понятных линий.              Четвертый час прошел в неожиданном приливе сил от идеи репетиции доклада. Термины перезагружали голову, успокаивали волнение. Забавно было представлять объяснение шорт-блока и поршневых колец несмышленому школьнику, восхищенно кивающему либо с трудом не смыкающих веки. Страшно было запутаться в словах и опозориться перед профессором, но Оскар сжимал и разжимал пальцы на обшивке руля и успокаивался. Все пройдет гладко.              В четверть пятого часа он, видимо, окончательно засыпает. Безответственно, прямо за рулем, уронив подбородок. Или же… или же мир вокруг него сам решает, что правила и законы больше не имеют значения, — и превращает реальность в сон наяву. В глупую ловушку уставшего мозга.              Другого рационального объяснения Оскар найти не может.              Он с усилием моргает, четко запомнив, что дорога была абсолютно пуста. И что черного спорткара — на его полосе, не на встречной, а прямо перед ним — просто не было. Он бы увидел.              А в следующий миг — как будто материализовавшись из ниоткуда, проступив сквозь осевший занавес, — темная дорога, без каких-либо поворотов, очертилась ксеноновыми фарами хищной морды автомобиля. Такое возможно? Откуда? Как можно не заметить постороннего источника света на абсолютно непроглядной трассе? И какого черта этот спорткар не на встречке?              Водитель спорткара предупреждающе мигает дальним светом и сигналит, но звук доносится до Оскара странно далеко, приглушенно. В любом случае, все бесполезно. Руль, естественно, был вывернут влево, но столкновения уже не предотвратить. Черная машина неслась на скорости, которую знаки ограничения не допускали.              Это не похоже на обычную аварию. Не совсем. Удар случился — шины шуршат по асфальту, и Оскара заносит боком прямо в бампер спорткара, — но в тот микроскопический миг, когда хром седана касается черной машины, он кажется неправильным. Слишком медленным, слишком тихим, словно растягивается время. Звуки замерли, сжались ватой в ушах. На лобовом стекле мозаикой пошли трещины, и оно разлетается в сторону свежего воздуха. Не со звоном — оно медленно, почти грациозно рассыпается на миллионы симметричных осколков, зависших в моменте и до последнего отражавших красную подсветку приборной панели. Оскар в каждом мог разглядеть себя: озадаченное выражение лица, как будто не мог решить элементарную задачу физики о пункте А и пункте Б; спокойное, словно ничего не происходило. И, вместе с тем, не удивленное. Точно он уже знал, но что именно — додумать не успел.              Металл сминается бесшумно, как глина, несколько минут, или даже часов. Звуки не пробиваются сквозь искаженное пространство — лишь нереальный, гнетущий вакуум поглощает треск швов.              А затем тишина лопается.              Не грохотом. Уши наполняет низкочастотный гул, резонирующий прямо в мозг отвратительной, пробирающей нервы щекоткой. Вибрация проходит сквозь зубы, сквозь позвоночник, вышибая мысли.              От силы машину заносит. Скрежет тормозов свистит издалека, словно из другой комнаты, а не в остывающем салоне. Тело тает от сковавшего непонимания: рука бессмысленно упирается в приборную панель, ногти скребут гладкий карбон, голова немилосердно встречается с твердым пластиком руля. Оскар в последний раз, отчаянно и бесполезно, дергает руль еще левее — и с хлопком, разнесшимся в затылке, влетает в дерево.              Реальность схлопывается до чувства больше не собственного тела или удара — того, который ощущается не болью в ногах, до сих пор жавших педаль тормоза, или онемевших руках, и, боже, даже не голове, если честно. Она взрывается под веками невозможностью набрать полные легкие, как если бы из груди выдернуло душу и насильно впихнуло обратно — неровно, с погрешностью. Так, что в костях скребется неупокоенная воля инженерного разума.              Под веками — геометрический кошмар. Белые треугольники, красные квадраты, оранжевые незаконченные окружности мигают вспышками тревоги и приказывают открыть глаза, увидеть, что все это сон, что все это просто долгий сон перед защитой проекта — организм устал, мозг болел, он заснул. Возможно, все еще дома, а может, в кафетерии или прямо на сцене за кафедрой. За ушами тихо шелестела бумага, но, когда лица коснулся промозглый ветер, Оскар понял, что шуршали не исписанные листы — это была кровь, бьющая в виски ударом молота.              Оскар открывает глаза.              Не сон.              Он отталкивается от руля и вжимается в сиденье. Уцелевшие углы лобового стекла улыбаются его помятому лицу искаженными бликами и десятками отражения собственных глаз: уставших, веселых, слезящихся — разными, местами поразительно неузнаваемыми, иногда отчетливо знакомыми, его-не-его. Некоторые будто смеются; впрочем, наверняка причиной тому ушибленная голова.              Больно не было, по крайней мере, не так сильно, как следовало ожидать. Авария на пустой трассе, несущийся ему в бампер на полной скорости спорткар, кювет, смятый капот — и ничего. Он дышит, хоть и сипло. Двигает пальцами, ощупывает горло и лоб.              Стерильная чистота в мыслях пугает резче. Разум не отзывается на рациональность, которая всегда была его опорой. Запах резины, бензина смешивается с неведомо откуда взявшимися сухими ароматами бумаги. Озоновый воздух оседает на языке со вкусом батарейки, кислым и металлическим.              Он толкает дверь седана — открывшуюся без труда, хоть и смятую, — и перед глазами открывается густой мрак леса, где мерцающие фары методично обозначали туман, холодный и влажный, остывающий на коже дикой, чужой водой.              Оскар выдыхает. В прохладе ночи изо рта пар не идет, зато в глубине зарослей раздается свист… или кряхтение — отчасти веселое, то, которое слышишь в сантиметрах от человека, которому понравилась твоя несмешная шутка, и отчасти болезненное, задыхающееся. Которое выплевывается из груди вместе с хрипами. Как будто лес выдохнул. Как будто он не был обыкновенным заповедником пригорода Лондона, в котором на ветку наступил олень. Или волк.              Он бросает взгляд на папку и хватает ее недрогнувшей рукой. Приборная панель внезапно гаснет. Остатки стекла сыплются по пластику, с едва слышимым грохотом западая в решетки кондиционера. Теперь единственным направлением служили его фары — желтые, теплые, упирающиеся прямо в ствол дерева, но не освещающие ни одного лишнего метра. И фары чужой машины, направленные в противоположную сторону трассы.              Оскар отталкивается от сиденья. Каблуки туфель скользят по мокрой грязи, неестественный холод земли пробирает ноги. Ощущение проглоченной шпаги не отпускает до момента, пока он, опираясь на склон дороги влажной ладонью, не выбирается на сухой асфальт.              Спойлер черного спорткара мерцает микроскопическими блестками краски по другую сторону дороги — видимо, водитель тоже предпринял попытку объезда. Сработало бы, наверное, если бы этот мудак ехал по встречному направлению, а не на его полосе.              Свежий воздух задувает под рубашку, и оставленный в машине пиджак призывает вернуться в безопасность задних сидений, дождаться утра, а не шататься не пойми где в лесу. Прижатая к груди бумажная папка с проектом намокает от влаги, но Оскар даже под дулом пистолета не выпустит ее из рук — ценнее проделанной работы нет ничего.              Листва перешептывается на фоне голосами знакомых и одновременно чуждых мыслей, обрывками фраз о рациональности и благоразумии. Взвизги ветра в тишине заставляют Оскара обернуться несколько раз — грязь на туфлях скользит по асфальтовому покрытию с удивительной гладкостью, — но как бы он ни пытался вычислить источник голоса, во тьме не раздается ни лишнего треска, ни шума от диких животных. Лишь навязчивое бормотание где-то на периферии, где-то в мозге, как поставленное на окно фонившее радио.              Вокруг ни души. Мелкие камушки не перетираются о дорогу. Не шипят остывающие двигатели обеих машин. Ночь поглощает все звуки и укрывает плечи Оскара взываниями «искать», щекочущими волосы на затылке выдохом неведомого человека — как будто знакомого, но в то же время такого далекого, что узнать его не представлялось возможным. Забытое эхо кошмарного сна, шепчущего «Оска-а. Оска-ар, найди» почти что завлекающе.              Когда гул стихает — обрывается на ноте удушливого смеха, — Оскар еще раз оборачивается: с кряхтением цепляясь за низкую крышу черного спорткара, из салона выбрался водитель. Первое, что бросается в глаза, — темные одежды: черная куртка и черная же футболка под ней, изрезанная на груди и животе точно острым лезвием и являвшая под собой белую кожу. Лицо человека не освещалось, но, по мере того как он хромал от машины, становилась заметнее его бледность, почти что мертвенная. Руки на фоне черной краски кажутся практически прозрачными, а, когда незнакомец вскидывает голову, Оскара передергивает.              Человек выглядел… можно сказать, знакомым: за жизнь, проведенную в научном обществе, Оскар встречался с немалым количеством людей. И, возможно, этот человек был даже его товарищем с потока или сотрудником небольшой фирмы, в которой он только начинал путь. Он мог быть всего лишь парнем с заправки, наливающим ему в бумажный стаканчик кофе несколько часов назад. Но в голове Оскара при виде незнакомца стоял шум — дымка, которую сложно было преодолеть, не надышавшись парами. Словно изрядно выпил. Оскар смотрел и не видел — как на утерянную деталь, давно забытую, о которой вспоминаешь в самый последний момент, когда тычут в нее носом.              Парень, наверное, возраста его самого. Под перламутровым освещением луны и звезд его лицо казалось мертвецкой маской: слишком глубокие тени под глазами, довольно острые линии челюсти, и кожа — чересчур бледная, больная. Оскар не видел его глаз, но ощущал злой взгляд, цепляющий под ребра холодным металлом. Неприятный, который не хочется чувствовать конкретно от человека напротив.              Ну это ведь не призрак, да? Не приведение. Какие приведения в заповеднике. В темном, мрачном и холодном лесу на окраине столицы.              Оскар прижамает папку теснее к себе — иллюзия безопасности не работает, а колет неведомым страхом, природу которого понять трудно. Возможно, причиной ему является вид незнакомого водителя, или все-таки удар, шок. Или ночь элементарно скрашивает все ощущения могильным оттенком.              Незнакомец, прочесав темные кудри пальцами, сплевывает в сторону и быстрым шагом — почти что бегом — направляется в его сторону. И никто из них больше не цепенеет. Оскара уже не волнует ни шепот вдалеке, ни голоса в голове. Потому что только водитель открывает рот, все мгновенно стихает, как по щелку пальцев.              — Какого хрена ты едешь не по своей полосе, придурок! — голос оказывается знакомым на подсознательном уровне: твердый и вместе с тем слегка истерически визжащий, как от выброса адреналина. Оскар понимает. Однако, как отделаться от мысли, что человек перед ним — автор голосов в глубине леса, он не знает. Хотелось удостовериться: вдруг если незнакомец станет задыхаться от смеха, Оскар с точностью скажет, что кряхтение из леса принадлежит ему.              Парень в куртке с отчаянной силой хватает его за воротник рубашки, встряхивает, как псину за шкирку, и наклоняет к себе. Оскар лишь сейчас замечает разницу в их ростах. А затем — вспоминает о собственном достоинстве. Он плечом отталкивает от себя незнакомца, и тот отшатывается, взмахнув руками, словно ходит по леске. С его губ срывается сиплый выдох, пускающий облако пара — какое бывает от дыма сигарет: плотный, белый, как туман.              Странно. Ветер слегка завывает вдалеке, но он не настолько стылый, чтобы изо рта при каждом движении грудной клетки вырывался пар.              Оскар резво взмахивает в сторону незнакомца папкой. Пар развеивается, вновь являя едва обозначенное лицо водителя — темные тени, и всего. Но бегающие туда-сюда блики в глазах напротив заставляют Оскара на мгновение оторопеть: парень заискивающего его осматривает, изучает как на предмет подлинности, возможно, пытается узнать в нем кого-то. Недолгая заминка обрывается коротким выдохом пара и нахмуренными бровями.              Оскар мотает головой, не зацикливаясь.              — Я не по своей полосе? Ты в какой стране, что у тебя движение правостороннее?              — Ты смеешься? — парень выдыхает еще один блеклый клубок и, сложив руки на груди, недобро усмехается. Взгляд отводиться, а уголки складываются в гримасу саркастического веселья, от которого у Оскара щемит в груди.              — Разметку, — Оскар тычет краем бумаг в асфальт, где отчетливо прослеживалась сплошная белая линия. Но, когда он бросает взгляд на дорогу, ее там… не оказывается. Голос от неверия собственным глазам скачет, и словесный выпад завершается шепотом. — Видишь…              На месте четких жирных обозначений, тянущихся в черноту заповедника, не было ничего. Оскар, всю дорогу гипнотизирующий их взглядом, теперь не мог отыскать намека ни на линию, ни на оторванную наклейку, ни какую-либо потертость. Под ногами были темные следы грязи от его обуви и сухой асфальт.              — Вижу. Ее нет, — неопределенно хмыкает незнакомец, видимо, тоже приберегающий эту улику к обвинению. — Какого, блять…              Он рассекает туман ногой, ничего не добившись: образовавшаяся зияющая рана, под которой все так же не угадывалось намека на разметку, зарастает с удивительной скоростью — и с какой-то бешеной озлобленностью хлещет икры Оскара мерзлотой. Незнакомец хмурится и попыток усмирить белые облака у земли больше не предпринимает.              Может, это смог? Приземный озон также не слишком безвреден в том количестве, в котором здесь собрались испарения в молочные лужи.              — Так, ладно, я звоню копам, — незнакомец трет глаза предплечьем и тянется за телефоном в карман кожаной куртки. Его голос звучит устало — причем как будто не от перспективы тратить лишние часы на разборки аварии. А словно человек не выспался. Словно в нем жила гнетущая тяжесть от нужды физической активности.              Оскар бросил взгляд на поцарапанный бок чужой машины. Задело знатно: краска стерлась широкими молниями, чем-то напоминающими изорванность или изрезанность футболки водителя.              — Да что за черт, — незнакомец с особым усердием жмет на кнопки включения и громкости. Экран не загорается. Вытаскивать корпус из чехла было необязательно, однако и в этом удача тоже попыталась — и безуспешно. Парень затряс устройство, а затем кивнул в сторону Оскара. — Твой-то хоть работает?              Невежливо не соглашаться на арест. Он тянется к джинсам. Темный экран мигает символом разряженной батарейки.              — Эм?              Оскар заряжал. Заряжал и не пользовался в машине.              — Великолепно, — саркастично, будто именно Пиастри виноват во всех бедах, усмехается парень. — Куда ты вообще ехал, раз говоришь, что я был не на своей полосе? — бросает он и обхватывает плечи. Было правда прохладно, и вряд ли футболка и кожанка грели, но температура не минусовая — откуда пар изо рта? Оскар больше интересовался, почему сам дышит нормально.              — В Лондон, — отвечает он.              Чужие пальцы перестают вертеть телефон. Незнакомец затаил дыхание, что было слишком заметно по очевидной причине, и неотрывно уставился на него. Пристально, непонимающе, с зарождающейся паникой, которую сложно было оценить в полной мере, но которая чувствовалась нутром. Оскар замер. Даже обернулся по сторонам в решении отыскать что-то, чего не было видно с первого взгляда. Стены деревьев. Мерно горящие фары обеих разбитых машин. Туман, все не шедший ни в сторону, ни под землю. Все было странно, но на уже привычных местах.              Голосов в голове не слышно — Оскар понял, что они были резонансом от удара о приборную панель. Ни единая птица не вскрикнула, никакая ветвь под лапой зверя не разломалась.              Вокруг было смертельно тихо.              Как в тотальной изоляции.              Не от живого мира — они буквально находились на природе, — а от самой паршивой реальности.              — В смысле «в Лондон»? — чужой голос звучит тихо — исключительно коротким выдохом пара, тут же прогнанным дуновением ветра.              Парень наклоняет голову набок — может, недоуменно, может, опять обозлившись, — и Оскару почему-то хочется вслух обозначить просьбу не делать никаких резких движений. Потому что становится вдруг не по себе.              — Я ехал в Лондон, — чтобы тоже не нарушить внезапную кромешную тишину леса, тихо говорит он и прижимает папку плотнее к себе, словно она могла защитить от нечисти, если ею являлся парень напротив. Да все это бред же.              — Ты под чем-то? — с подозрением хмурится незнакомец. — Лондон в другой стороне. Я туда ехал.              Это просто смешно. Просто, сука, смешно.              Ночь. Трасса сорок первого километра. Лес. Авария. Пропавшая неведомо куда разметка полос. Непонятные голоса — то ли шорох листьев, то ли разговорившаяся мигрень, — и странный тип, доказывающий, что Лондон находится севернее Шеффилда.              Сон. Глупый сон.              Точно, он спит. Если закрыть глаза и представить свою студию, кровать со светлым постельным бельем и подушками, услышать периодическую очистку принтера — он сейчас проснется, поставит чайник и начнет собираться на конференцию. Ничего особенного. Всего лишь затяжной, до жути и дрожи противный кошмар.              Или кома. Неприятнее, конечно, зато под наблюдением. Наверное.              — Эй, не спи, — парень тычет алюминиевым уголком телефона ему в прижатую к груди папку. — Еще не хватало, чтобы ты терял сознание. Я без понятия, как оказывать первую помощь.              Искренность — недооцененная добродетельность. Зато честно.              Оскар открывает глаза и выдыхает. Глухой стук по стопке бумаг — как удар наотмашь. Абсолютно бесполезные сейчас вещи: в спасательной операции не пригодятся ни проект по механике, ни разряженный телефон. Здесь, скорее всего, и связи бы не нашлось.              Ветер ерошит волосы незнакомца, одна кудряшка падает на светлый лоб. В груди Оскара в оцепенелости оживает крохотный теплый комок — где-то глубоко под кожей, за ребрами, — и тут же его прогоняет ощущение ледяной ленты на лодыжке. Щекотливый туман пробирается еще глубже, чем что-либо греющее желудок, — в мышцы и прямо в кости.              Незнакомый парень пытается переставить ногу — куда не понятно, да и не важно: ничего не выходит. Колено стремится вверх, затем вправо, но подошва, как прилипшая к битуму, не отрывается. Оскар с дотошной точностью отмечает силу, с которой дергается нога. Если честно, даже напрягаться не приходится: парень уже руками пытается ухватиться под коленом — все равно безрезультатно.              Оскар разгоняет влажной папкой смог у земли, но тот нарастает, становится гуще, плотнее, и в какой-то момент Пиастри кажется, что дымка тянет его к земле — не просто пригвождает к месту, а утягивает именно на дно, чтобы схоронить под асфальтом. Ноги не слушаются, и он теряет равновесие, когда особенно усердно смещает корпус. Бледные руки, роняя телефон, цепляются за его руки и не дают упасть — парень держит его, либо услужливо помогая устоять, либо эгоистично хватаясь за любую ближайшую опору.              У незнакомца промороженные пальцы. Крепкие, но словно бескровные.              — Что? Что происходит? Ты ведь тоже не можешь сдвинуться? — панически-сбивчиво бормочет парень, дергая Оскара на себя.              У Оскара вопросов не меньше. Все даже не сформулировать — клубок мыслей не сформирует и не развяжет онемевший язык, а испуганными глазами он говорить не умеет от рождения, в отличие, видимо, от парня в кожаной куртке — у того на лице читается не то что паника, там страх.              — Просто замерзли, — пытается успокоить их двоих Оскар. — Просто… конечности онемели, ничего больше. Доберемся до машин, там будет теплее.              Нелепо заверять разум, что причина внезапной окоченелости — всего лишь холод. Рациональность не переубедит организм — это инстинкт.              У парня дергается уголок губ — нервно, — но Оскар уже не задумывается ни о чужой белой коже, ни о холоде пальцев. Он не один, человек с ним разговаривает, значит… Не все так плохо, верно? Значит, они оба живы и разбираться им вместе.              — Господи, что за хрень, — ногти впиваются Оскару в кожу, и блики в глазах незнакомца исчезают — он опускает голову к земле.              Оскару не хочется видеть, на что с жутью смотрит парень, вцепившийся в его рубашку до скрипа.              Он опускает глаза.              Туман не стелется по краям дороги, больше не укутывает пеленой асфальтовое покрытие трассы и не вьется у их коленей. Он добрался до пояса — а трясущемуся незнакомцу уже и по талию — и не останавливается. Ранее прозрачные волны белеют, обретают плотность взбитой ваты и ощущаются не мягкостью, а рискующим раскрошить кости в порошок льдом.              Оскар пихает бумаги за пояс и машинально притягивает к себе парня — хватается липкими от страха ладонями за кожу черной куртки, чтобы не потеряться в пелене, когда она покрывает их головы и перебирает когтями волосы на затылке. Незнакомец жмется как можно теснее, еще некоторое время назад — сколько они вообще здесь находятся? — потеряв саркастичность и язвительность, расправляет полы куртки и обжимает ими Оскара. Плевать, если плотная ткань достает ему лишь до краев лопаток.              Открывать глаза желания нет, однако, по всей видимости, у Оскара не много вариантов, если парень не собирается отлепляться от его груди. Тихо завевают порывы ветра. В нем слышен шепот — тот же самый, который преследовал его после аварии; тот же, что смеялся в лесу и называл его имя, светяще, неугомонно-весело и в то же время горестно. Оскар сжимает влажные пальцы на чужой куртке, чтобы не терять хоть единой константы, и осторожно оглядывается.              Вокруг — мрачная серость. Не колышущийся кокон, сжавший их двоих в объятьях безумия. Как посеревший кабинет врача, который придет в их совместную палату, впихнет в рот таблетки и оставит биться головой о мягкие стены. От далекого жужжания знакомого мотора машины в его руках вздрагивает парень — значит, не только ему мерещится.              Но более проблемный пациент из них двоих оказывается выявленным: незнакомец, вжавшийся даже не в Оскара, а в самого себя, причитает то, что в здравом уме не понять:              — Оставь в покое. Это пройдет. Я просто замерз. Я очень-очень сильно замерз. Оно пройдет. Пройдет…              Едва ли можно разобрать чужие мычания — человека, беспокойно жмурящегося и жалко цепляющегося за что угодно. От нового рычания, более громкого и надрывного, он опять дергается и теперь молчит, словно рев мотора его утешил колыбельной или перебил на полуслове. Во всяком случае, дрожь чуть стихает. И вряд ли из-за того, что Оскар вжимает парня в себя крепче в попытке… согреть.              Блять, к такому его жизнь инженера не готовила.              Паутина тумана взвивается вокруг них штормом, резкий запах опаленного асфальта и озона жжет слизистую, звук измученного рыка проносится у виска пульсирующей вспышкой — Оскар не знает, от чего бежать и может ли вообще передвигать ноги; он не чувствует ничего и одновременно чересчур много, очень много, того, на что тело реагирует с тупым опозданием в тысячные секунды.              Незнакомый парень в кожаной куртке молчит и дрожит, и уж лучше бы он продолжал говорить — единственное, в существование чего верит мозг Оскара, это брат по несчастью, пациент с идентичным диагнозом в медицинской карте. Он отпускает взглядом грязный туман, что, возможно, может стать в какой-то момент смертельной опасностью.              — Ты согреешься. Мы отсюда выберемся, — едва слышно говорит Оскар, хотя кажется, что он перекрикивает целую гонку, когда склоняет голову ниже, к мизерному пространству между своей грудью и лицом парня, — и ты согреешься.              Рычание десятка, сотни, тысячи моторов обрываются, будто кто-то закрыл окно — резко, не дойдя до финальной ноты надрыва, — и тело пронзает что-то неживое. Нематериальная сила, вязкая и клейкая, слепляет органы, перекручивает мышцы и все-таки измельчает кости в осколки — на мгновение, на те самые тысячные секунд, за которые сердце перестает биться и начинает разгонять по венам обжигающую кровь с ударом, таким мощным, что по инерции шатает тело.              Как заново родиться. Только ведь никто не умирал?              Мокрые ладони соскальзывают с куртки в момент, когда Оскара отбрасывает от незнакомца на пару метров. На землю, где крупные осколки стекол режут кожу и царапают ткань — и где нет тумана. Наконец-то. Оскар падает на спину и все еще не открывает глаз. Вдруг стеклянные лезвия — обман, галлюцинации от химического отравления.              Это не сон. По крайней мере, точно не кошмар. Это что-то похуже.              Асфальт под пальцами влажный. Как после дождя.              Можно ли было сойти с ума, зачитавшись написанного текста? Или мозг странным образом намекает ему на какую-то ошибку в расчетах?              Он поворачивает голову вбок. Стекло режет висок и щеку.              Наверное, кофе на заправке был посредственным.              Решение ли это загадки аварии на богом забытой трассе в пригороде чертового Лондона? До сих пор непонятно где находящегося.              Парень в куртке вздыхает так резко, словно задерживал дыхание на несколько минут — остро глотает воздух, кашляя, почти наверняка задыхаясь от жжения в легких.              Оскар быстро поднимается на локтях. Разбитые машины на месте, фары горят до сих пор, тусклее, но достаточно. Тумана нет, ни дымки, ни намека. Первичная мягкость савана сменилась на жесткость разбитых запчастей, но так даже лучше — так чуть больнее, чуть отчетливее ощущается реальность, где они — он и человек, которого впервые видит, который вызывал изначально не просто беспокойство, а ужас своим неживым видом, — валяются посреди дороги и пытаются отдышаться.              — Твою… мать…              Голова пустая, тяжести мозга не ощущается.              — Ты живой? — Оскар ощупывает ноги, когда поднимается с земли без прежней скованности.              Парень тяжело дышит, не открывая глаз, и держится за горло, как в спазме удушья.              Оскар тоже не спец в оказании первой помощи. И говорить у него тоже выходит не очень.              — Все… — странно обрисовывать обстановку простым «нормально», потому что ни черта не нормально и ни черта не в порядке, они — двое сумасшедших, застрявших неведомо где, неведомо в чем — что это? Заповедник? Лес? Заброшенное кладбище, где дух разложения прорвался наружу и провел им сеанс ингаляции? — Все… прошло, — заканчивает он, стирая грязь с лица.              Кожа липкая от пота. По щеке течет, наверное, кровь от пореза. Оскар не обращает внимания ни на что, кроме незнакомца, разомкнувшего веки и смотрящего на него снизу вверх как впервые. Оскар уже не дергается — они оба не в себе: концентрироваться на внешнем раздражителе — норма реакции. Он тянет руку, и парень берется за нее удивительно бездумно.              Тело за секунду раскаляется добела — жаркий, стесняющий ток прошибает мышцы осязаемым белым шумом, и хочется одернуть ладонь, бросить незнакомца обратно в осколки и пыль, чтобы не обжигаться от касания. Не видеть перед глазами светлые пятна в ночи. Не чувствовать за грудиной лаву.              Что странно, чужие ледяные пальцы не согрелись ни на йоту. Скорее всего, у Оскара температура.              — Вообще не смешно, — рявкает незнакомец и поднимается. Оскар бы согласился, только утверждение не требует доказательств. Парень оглядывает его с ног до головы — блики зрачков скачут вверх-вниз. — Блядство. Что за блядство.              Понятно, что «комплимент» адресован не лично ему и даже не его внешнему виду. Других слов правда не подобрать для описания всего происходящего — они просто не находятся.              Парень трет лоб рукавом, выдыхает пар — которого в тумане не было, — неосознанно пробирается пальцами в прорези на футболке. Он выглядит болезненно, даже не беря в расчет бледность: сжатые губы, потерянность и странная отчаянность в глазах, которой нет освобождения. Человек не знает, за что браться. Где искать выход из матрицы.              Внезапно мир гаснет. Превращается в сплошную темень, черную комнату без единого источника света — окончательно потухли треснутые фары. Но ведь они были ни единственным ориентиром. Куда делись звезды, где луна? Оскар трогает футболку незнакомца; пальцы проваливаются в разрезы и касаются прохладной кожи. Парень вздрагивает и снова хватается за его плечи. Оскар поднимает голову к небу.              Исчезли звезды, исчезли далекие миры, о которых рассказывали на астрономии. Вместо них раскинулась бесконечная, маслянисто-черная плоскость. И прямо в зените пропала луна, только если она из полной не превратилась в… неправильный полумесяц. Ослепительно белый, с острым лезвием одного более вытянутого края. Казалось, об его угол можно было прорезать саму ткань пространства, а если ненароком задеть пальцем, даже с расстояния земли, — пустить себе кровь. От непонятного объекта исходил мертвенный, неподвижный свет, не отбрасывающий тени.              Сбоку шуршит листва. Страх перетекает тающим льдом по затылку к позвоночнику, и оборачиваться на шум желания не имеется. Но Оскар все равно оглядывается. Видимость минимальная: различаются лишь деревья в метрах пяти — дальше кроется чернота. Звук повторяется — вместе со беспокойным смехом на фоне и скрежетом металла, противного, заставляющегося скривиться и стиснуть зубы.              Во мраке блестит оранжевый глаз дикого животного. Яркий, острый, чуткий. Цепляющий не только внимание, но и внутренние органы — желудок сжимается, в горле застревает вдох. Возможно, это просто огонь. Элементарная вспышка.              Однако возгорание из-за закоротившей проводки случится не могло: все здесь было влажным, мокрым — пламени не за что ухватиться.              Искра мелькает в одном месте, затем дальше, снова ближе, теперь за толстой веткой. Значит, не зверь. Она становится все ярче с каждым перемещением, мерцая жгучим крохотным пламенем, который уместился бы в ладонях. Оскар не может отвести взгляда. Даже если бы захотел убедиться, что его и сжимают мрачно-холодные руки незнакомого водителя, а не монстра из недр заповедника, он бы не смог.              — Ищи, — тихо говорит парень, почти не нарушая мертвенной тишины леса.              Оскар прослеживает очередную траекторию огонька — от капота своего разбитого седана до края проезжей части. Легкие сжимает веревка.              — Что искать? — бестолково переспрашивает он. Голос кажется знакомым и задушенным. Пальцы на его рубашке сжимаются крепче, но не возвращают в состояние относительного покоя. Наоборот, шепот завораживает, говорит как будто именно то, что он хочет слышать, именно так, как воспринимает сумасшедший разум, вводя в транс.              Огонек тухнет справа и является слева. Шорох ветра смеется у затылка коротким визгом. Незнакомец говорил, что в происходящем ничего смешного нет, но Оскар не спрашивает, когда тот продолжает:              — Не стой на месте, Оскар. Утри руки. Ищи.              От звука собственного имени Оскар морщится — звучит неверно, на второй гласной надтреснуто.              Это единственное, что его смущает.              А искать что? Метафоры? Ответы? В неверном сне? Где явью станет удар лбом о стену белой палаты?              Он сжимает кулаки. Грязь и пот смешались в липкое месиво и склеивают фаланги.              — Я не понимаю.              — Не закрывай глаз. И не молчи, — шепчет прямо на ухо парень. С улыбкой. Стоило бы возмутиться об интимности, но оранжевый блеск на мгновение мелькает прямо перед носом, и язык заплетается в узел. — Больше никогда. Я не могу без тебя. Ищи.              — О чем… — Оскар хмурится и смотрит в невидимую даль — на дорогу, сейчас освещаемую луной невиданной формы и все так же, как раньше, не открывающую мозгу подсказки на пропажу разметки.              Парень внезапно его встряхивает. Сильно, снамерением отвлечь, как засмотревшегося ребенка. Ногти скребут бедную потрепанную ткань, цепляют острыми уголками кожу, и Оскар, вздрогнув, оборачивается, потеряв потухший огонек за листвой.              — Может, хватит самому с собой разговаривать? — в последний раз дернув Оскара, говорит парень, облизывает губу и сам же разгоняет локтем вырвавшийся пар. — У нас и без твоих шизоидных замашек проблем достаточно.              Оскар часто моргает. В смысле? Кто из них еще шизофреник, раз незнакомец в куртке дурачиться? Сам ведь говорил, что повода для смеха немного.              — Сам с собой? — переспрашивает он, наклоняя голову в сторону мерещащегося блика вдали.              Ветер загоняет в волосы влагу. Микроскопические капли наверняка перетекают в кровавый ручеек на виске.              — Извини меня, но я молчал, — парень зло выдыхает носом, раздраженно и не играючи, вертит головой в поиске того, что занимало Оскара, по ощущениям, несколько десятков минут. Может, и всего секунду. Он не уверен.              — Ты говорил со мной. Прямо сейчас. Даже… даже имя назвал.              Нужно больше воли, чем у него осталось, чтобы как-то доказать свои слова. От дрогнувшего голоса незнакомец смилуется.              — Господи боже, блять, — огрызается он, — во второй раз повторить, что я молчал? Откуда я вообще знаю, как тебя зовут?              Вдруг парень, застыв в не оконченном повороте, неотрывно уставляется в лес позади него. Все его тело неестественно замерло: брови сдвинулись уголком, мышцу в широком вороте футболки словно свела судорога, грудь перестала подниматься и пускать из-под ребер пар от переохлаждения, а глаза — блики, как знаки препинания, — оборвали связь с миром, в котором Оскару было жутко оборачиваться обратно к черноте. Потому что вряд ли оранжевая искра вернулась. Она — менее страшна чем то, с чего не спускал глаз незнакомый парень.              Подломилась под неизвестным весом палка — характерный стук непрочной вещи об камень. Тоненький, короткий, прозвучавший в молчании выстрелом.              Оскар ухватился за молнию на чужой куртке. Если… если он теряет из виду незнакомца, то пусть хотя бы держится за него. Это не спасет от внезапной пропажи, но мысль чуть снижала градус потерянности. Парень, буквально застыв, никак не реагирует.              Оскар отводит взгляд от мертвенной маски незнакомца — с которым теперь был связан слишком многим — и сжимает искусственную кожу сильнее.              Страх скрежещет внутри ледяной спицей, проводит четкую линию по всем позвонкам прямо до крестца, сводит все мышцы разом — и подогнул бы колени, если бы ноги вновь не окоченели.              В темноте, в море мрака, до куда не дотягивалась вуаль лунных лучей, вспыхивает, рождается свет. Уже не искра, не маленький блик. А полноценный огонь. Оранжевое пламя в истинном человеческом обличии. Различаются и конечности, и туловище, четкий воротник у шеи, над которым в странной эмоции склоняет подбородок существо без лица. Оно не прячется за деревьями, а стояло прямо посреди дороги, в осколках, и дымкой в холодной ночи странно вздыхало всем телом: живот впадал от ровных вдохов, грудь статично замерла от отсутствия пульса.              — Ты же видишь? — шепчет парень. Теперь Оскар уверен: говорит именно он — дергается ребро, задеваемое костяшками.              Сложно открыть рот. Элементарная задача отключается паникой.              Оранжевое существо, встряхнув безликой маской, концентрирует внимание на них обоих — из-за едва различимого голоса. Зажимать рот незнакомцу поздно: на немой зов помощи приходит второй фантом. Оскар успевает лишь раз моргнуть, чтобы рядом с первым монстром выросла еще одна фигура: чуть выше, шире, более уверенная в стоянии на стекле.              Грудь сжимается, сдается, не выдержав ударов разгоряченного, колотящегося сердца. Головокружение и тошнота смешиваются в горле, но Оскар стоит. И смотрит.              Второй призрак — существо, сцепившее руки за спиной, — наклоняется к первому, и тот вскидывает голову кверху. Ветром разносится смех — высокий, скачущий, бьющий в само существо. Последовавшие за ним запахи гари, озона, перетертой горячей резины заполняют легкие, обещая в конце представления их схлопнуть.              Оскар не знает, почему ему знаком смех. Почему кажется привычным запах сырости и пепла. Почему оранжевый манит к себе рукой, привыкшей отнимать самое дорогое взамен на доверие.              Но все это неправильно. И даже если две ярко-оранжевые фигуры молча обещают вечный покой, забытье, протягивая две ладони, — все не так.              Оскар второй рукой хватает незнакомого парня под локоть. Не отводит глаз от галлюцинации. Стоять на месте, на своем — это позиция. Не обладая уверенностью в собственном теле, человек до самого финала может быть уверенным в непоколебимости безумия, ведущего в пустоту.              На предложенную милость Оскар отвечает отказом.              Он медленно качает головой. Они останутся здесь, куда бы еще их ни повела трасса сорок первого километра. В очередной кошмар, новую реальности без света, палату — неважно. Он эту куртку не отпустит, как и парня, вжавшего щеки в плечи.              Фантомы злятся — тихо, едва заметно, но ощутимо: тяжело не почувствовать порыв ветра, ударяющего в лицо и режущего слизистую. Деревья покрывают черноту неба высокими ветвями, странная луна гнется острыми углами в разных направлениях — ориентиров не найти.              Громкий потусторонний приказ достигает сознания Оскара вовремя, когда незнакомый парень уже упирается в асфальт и тянет его самого прочь, с визгом крича на ухо.              Рычание фантомов, сорвавшийся в звон голос незнакомца сливаются в удушливо-четкий призыв, от которого Оскару до ужаса больно.              — Бе-ги! Беги быс-тре-е!              Перед тем как броситься со всех ног за парнем — вдруг не таким уж и слабым, каким был на вид, — он в последний раз оборачивается. Фантомы развеялись: оранжевое марево расстелилось по асфальту и тянулось ломаными конечностями за ними. Вспыхнул лес — Оскар отскочил от собственной тени от пожара, и незнакомец дернул его сильнее — бежатьбежатьбежать.              Все слилось в смесь страха, оцепенения и яркого пламени, на периферии охватывающего стволы черных деревьев. Огонь не перепрыгивал с ветки на ветку и не стекал плавно с одного листа на другой — он гнался за ними бессмертным животным, чей голод не утолила бы вода или жертва. Он ревел в ушах, или это были ветер, дрожь земли. Может, пульс — неопределимо хорошо или плохо доказывавший, что он жив.              Незнакомец бежит без оглядки, и единственными связующими их элементами были не пропасть, не общая болезнь — хотя это, возможно, тоже, — а сцепленные руки, клеймившие ладони точечными ударами тока. Режущее чувство обкусанных ногтей, сдирающих кожу по миллиметрам. Укол жгучего адреналина прямо в вены. Решимость, с которой тянули дальше, прочь от нечисти в непробудную ночь.              Сколько они бежали — спотыкаясь на ровных местах, с периодичностью обгоняя друг друга, когда один уставал, — сказать сложно. Легкие жгло, забивались мышцы, Оскар перестал чувствовать руку — незнакомый парень держался за него как утопающий, что вряд ли уж было далеко от правды, судя по их рваному дыханию. Пейзаж по бокам оставался неизменным. Сплошные деревья. Дорога ни разу не вильнула. По пути не встретился ни единый знак. Оскар даже не знал, в какую сторону они рванули: от Лондона, или как раз к нему. Но спросить было не у кого. Незнакомец в куртке, обхвативший ребра и из последних сил державшийся чуть впереди, ответа также не имел.              Казалось, были преодолены километры. По ощущениям, они пробежали часовой спринт. Но на финише их ждала не награда. И не спасение.              Пожар был долгое время назад оставлен позади, как бы быстро он ни распространялся.              Когда Оскар с открывшимся вторым дыханием намерился вновь тянуть за собой изнуренного, переохлажденного парня, под подошвой хрустнуло что-то знакомое. Неприятный звук заставил сбавить темп и незнакомца. От резкой остановки — сердца, времени — под веками замигал серый шум, в носу защипало от давления, а голова, тяжелая, вынужденная работать сверхурочно, запульсировала.              Луна рассыпалась миллионами звезд на осколках стекол — так много, что аж слепило, — блеснула на черной краске спорткара, не сдвинувшегося ни на сантиметр, и бескомпромиссно подтверждал отсутствие галлюцинаций… потому что парень, неосознанно потянув Оскара к своей машине, коснулся ее — и мираж не развеялся. Скрип под пальцем пробирает позвоночник Оскара мурашками.              Прямая трасса привела их в никуда. Точнее, в самое начало.              — Быть не может, — бормочет незнакомец. С уверенностью можно сказать, что настораживает его не вид побитой машины.              Оранжевые фантомы… их тоже можно было коснуться? Протянутые руки, приглашавшие в объятья альтернативной безопасности без незнакомца, — прошла ли через их цветной дым ладонь? Гостеприимные хозяева леса не охватывают бесчисленную территорию своих владений пламенем. И за что? За отказ сдаться? Отказ примкнуть к семье призраков?              Оранжевый — настороженность и ожидание. Кто из них больше боялся?              Оскар прикладывает ладонь ко лбу и оглядывается — бестолку: все на своих местах, за исключением пожара. На этом уже спасибо. Замерзнуть на смерть или сгореть заживо — вроде выбор даже был. Упущенную возможность не вернуть; он бы и сейчас не пытался.              Незнакомый парень отдирает кусок краски с крыши, вертит его, зачем-то показывает Оскару — обычный полимер, ничем не примечательный, — и кидает на асфальт. Его губа дергается от нервов, или неверия, или нежелания принимать правду, когда в руке у него лежало этой правде неоспоримое доказательство. Оскар на сознательном уровне понимает чужое волнение. Ноги от длительного бега — который точно был, этого отрицать нельзя, — больше не держат. Парень оседает на землю, уперевшись лопатками в пассажирскую дверь, и прячет лицо. Сквозь решетку прикрывающих пальцев прошмыгнул резвый, но короткий выдох пара.              Предложение оказаться в салоне спорткара Оскар отметает. Если парень не рвался к водительскому сидению или к багажнику, ничего полезного у него не было, равно как и у Пиастри.              Хотя.              Уходить, бросать… кто он, друг? Приятель? В любом случае, терять парня из виду не хотелось, но оставленный в машине пиджак манил новым потенциальным куском ткани, которым можно было укрыться. Поэтому… если оставить незнакомца буквально на минуту одного, ничего же не случится?              Оскар приседает на корточки напротив вздрагивающего в ознобе парня; в глаза бросаются прорези на футболке, открывающие стылому воздуху полосы светлой кожи. Хотелось коснуться, провести пальцем по животу, забраться всей рукой под ткань. Просто удостовериться, что чужие руки — единственное, что замерзло. Всего лишь убедиться, что грудь окажется теплой, что сердце бьется, качает кровь и не останавливается.              Оскар отворачивается на мгновение к бесконечной трассе, а потом смотрит на парня.              — Как… — он тычет в чужое колено. — Как тебя хотя бы зовут?              Парень быстро отводит руки от лица, выдыхает носом и, дернув уголком рта, шипит:              — Какая разница? Чтобы по твоим данным меня опознать было легче? Так не переживай, ты тут тоже долго не протянешь.              Его голос не дрогнул, однако, только он закончил, послышался скрип зубов — миллиметровое скольжение моляров, сжавшее жевательную мышцу. Идея идти за пиджаком уже казалось не такой привлекательной — тем более, если по итогу ему даже спасибо не скажут.              — Включи отшибленный мозг, — сцепившись взглядом с незнакомцем, говорит Оскар. — Мне нужно знать, кого звать, если мы будем в большей опасности, чем сейчас.              Парень вновь выдыхает небольшое облако пара — после бега уже на такое густое, — и отводит взгляд. Почти пристыжено. Оскар мог бы ухмыльнуться, обрадоваться, что зацепил, только мысль о нарушенном краткосрочном отдыхе не дает уподобляться внутренним порывам. Лес за ними следит, он их слышит. Никто не говорит, что фантомы исчезли бесследно и навсегда. Они до сих пор могут гнаться за ними, и если так, то они обязательно встретятся — Земля не плоская. Нужно было быть настороже в любом случае.              По асфальту от низкого ветра мелодично перекатываются мельчайшие осколки — звон стеклянных колокольчиков. И в нем чуть не теряется имя, произнесенное шепотом в ночи, в вакууме, где резонанс существовал сам по себе.              — Ландо.              В голову стреляет вспышка.              Резкая. Яркая. Больная.              Ослепляющая слух. Заглушающая зрение.              Всего мгновение. Считанные десятые минут. Два слога.              Оскар дергается как от настоящего выстрела. Кости внезапно леденеют — опять, снова, с который раз, — позвоночник становится каменным шестом, ладони потеют. Он упирается кулаком в землю, сдирая костяшки. Странное сонливое сознание проходит так же стремительно, как и нахлынуло. Волна дрожи проходится по забившимся мышцам, и он фокусируется на лице незнакомца. Так пристально, как может: склонив подбородок, чтобы заглянуть прямо в глаза — два блика в непонятного цвета радужках; мазнув щекой о плечо, чтобы прочитать в чертах напротив что-то знакомое, что-то цепляющее мысль с одного конца и, как ленту, оставляющее ее развиваться в опустевшей голове.              Но это ничего не дает. Парень раздраженно сдвигает брови, не понимая его реакции, может, обозлившись на дотошный осмотр. Как будто Оскар немо его допрашивал.              — Ландо? — повторяет Оскар. Имя имеет сладкий вкус шоколада, смешанный с горечью трав или препаратов от кашля. Как очень крепкий зеленый чай. И вязкий сироп. Оно перекатывается на языке привычно, словно Ландо звали каждого четвертого. Как слово, которое вертится на языке, но, сколько бы отчаянных попыток не предпринималось его вспомнить, все также не находилось.              — Да, — застегивая кожаную куртку, огрызается незнакомец. Ландо. — Что не так?              На шею ложится вес сырости. Желание остаться запертым в ночи с Ландо списывается Оскаром на усталость. Он отряхивает липкие ладони от крошки и поднимается.              — Нет, ничего. Тогда… подожди меня здесь, Ландо.              — Куда ты? — парень тут же цепляется за его брюки. И Оскар мог бы с необычайной легкостью выдернуть ткань из холодных пальцев, но не делает этого.              — Схожу за пиджаком. Тебя накрыть, чтобы ты не так быстро подох.              — Ты меня тут одного кинешь?              — Я отойду на полминуты. Сиди на месте и считай. И кричи, если что.              Он до последнего не отводит глаз от Ландо — не потому, что было в какой-то степени приятно смотреть на него сверху, — но пришлось спускаться с трассы в кювет, где тихо шелестят деревья. Серебристый седан не подавал признаков жизни, что было относительно радостной новостью, иначе рев внезапно ожившего мотора Оскар бы не пережил — слег бы от приступа паники прямо в траве и грязи, бросив Ландо с надеждой на еще один слой одежды и на его возвращение. Как бы тот ни огрызался, Оскар списывал все на нервы. Рациональность идет не всем, и если новому знакомому сложнее принять правила игры, то его ничего с этим не поделать. Можно только проглатывать язвительность. И выживать вместе с осознанием, что если они и поехали головами, то вдвоем.              Оскар хватает с переднего сидения пиджак и быстро поднимается обратно. Парень сидит на том же месте: дует на пальцы, прижав к груди колени. Он выглядит маленьким на фоне пустой трассы. Как потерявшийся в огромном парке ребенок. Или наказанный родителями за самую малую оплошность, в которой даже не было его вины, и вынужденный просидеть без сладкого несколько дней. У Оскара не было ничего из еды; предложить что-то, кроме пиджака, он не мог.              — Держи.              Никакой реакции не следует, поэтому просто накидывает на грудь и ноги Ландо пиджак — практически полностью укрывший его сжавшуюся фигуру.              Оскар поправляет измявшиеся края, чтобы они хотя бы сколько-то доставали до чужих лодыжек в светлых кроссовках. А потом, заметив грязные отпечатки собственных ладоней на ткани, вытирает их о брюки — им точно уже не помочь.              — Спасибо, — длинно выдохнув, говорит парень. Удар затылка об алюминий машины смягчают темные кудри. Раздавшийся звук в любой другой ситуации заставил бы посмеяться.              Звезды осколков безмятежно отражали успокоившуюся луну. Если не вспоминать об огне, можно предположить, будто ничего не происходило. Случилась авария. Водитель спорткара ранен вследствие столкновения, нарушение кровообращения и…              Оскар лишь сейчас об этом задумался.              — Ты ранен? — спрашивает он, мигом опускаясь на колени. Стекло колет кожу — плевать, он-то переживет. Он надеется. — При столкновении… может, ты себе что-то повредил?              Ландо убирает руки от лица и прячет их под пиджаком, сжавшись еще больше. Его глаза устало-раздраженно прикрылись, но все равно смотрели на Оскара с вынужденным вниманием.              — Нет. Я бы не бежал так, если бы что-то болело.              Что… в общем-то, резонно. Оскар не мог забыть, как его резво схватили за ворот рубашки и притянули к себе. Такое не делается при наличии травмы. Если только от остаточного адреналина.              — У тебя пар изо рта, а здесь странный… климат. Я не замерзаю. И твои ладони ненормально холодные. Они ледяные.              Оскар боялся, что рука фантомов — ярких оранжевых фигур — оказалась бы горячей. И был рад держаться за холодные пальцы Ландо.              Ландо некоторое время молчал, уперевшись лбом в испачканный пиджак. Выделенным им на передышку временем стоит воспользоваться грамотно, но как не тратить его впустую — неизвестно. Кратковременный сон ничего бы не дал замерзшему человеку, которого не согрел бег.              Оскар почти спутал чужое приглушенное бормотание с пронесшимся ветром:              — Это… странное чувство, — откашлявшись, говорит Ландо, как секрет. По какой-то причине, в его тихом голосе слышалось что-то вроде до последнего откладываемого принятия — когда сопоставляются все факты и нет причин их отрицать. — Знаешь….              Он достает из-под пиджака правую руку и аккуратно вытягивает ее к Оскару. Неясно, с какой целью: взять, дотронуться или повертеть. Кисть, с серебряной цепочкой один раз дергается — и Оскар аккуратно, со всем неопределимым трепетом в груди, дует на бледные пальцы теплым воздухом.              Ландо, до сих пор не подняв головы, но почувствовав, наверное, тепло, решает закончить свою мысль:              — Как горячая кровь в холодной коже.              Не сказать, что Оскар готов к такому откровению.              — Эм, — тянет он, чересчур натянуто улыбаясь. Щеки сводит. — Звучит так себе.              — Ага, — зло и весело усмехается незнакомец, — прикинь, как ощущается.              — Тоже не обнадеживает, если честно.              Оскар прокручивает в голове чужие слова, еще раз дует на вытянутую ладонь: пальцы не приобретают более здоровый оттенок, но перестают заметно дрожать.              У фантомов могла быть холодная кровь в горячей коже.              Проводить аналогии бессмысленно. Что это могло дать? Если не задумываться о перспективе новой встречи с монстрами, то абсолютного ничего. За исключением нового витка жути, закрутившего внутренности в узел.              Кисть как будто машинально тянется ближе, и Оскар чуть перемещает вес вперед, чтобы придвинуться. Хотелось взять руки Ландо — те, что тащили его за собой, не бросали и не отпускали в страхе, когда они покидали одну реальность и врывались в новую, — согреть их, баюкать замерзшего парня и… возможно, найти ему что-нибудь сладкое.              Ландо поднимает глаза. В них застывает какое-то давно забытое Оскаром выражение — благодарности, искренней, от всего… вроде как бившегося сердца. Или же скорби.              Он не мог отвести взгляд. Ландо вдруг откидывает голову, чтобы смахнуть упавшие на лоб кудри.              — Ты их видел? — говорит он, когда вновь прячет руку.              — Да.              Парень кивает, будто одного «да» для ответа достаточно.              — Жуткие типы. В какой-то момент показалось, что их не двое, а больше. Целая футбольная команда, — тихо усмехается он — как-то даже противно-знакомо, — пускает облачко пара и тут же его разгоняет.              Оскар ведь хотел услышать чужой смех? Уверенность в том, что настоящий, веселый и радостный, смех Ландо звучит иначе, грелась где-то в горле. Вовсе по-другому. С визгом и задыханием. Как в лесу.              — Они… они были вдвоем, — Оскар оправляет край пиджака, когда тот соскальзывает с чужих колен. Точно не пытается прощупать температуру кожи через джинсу. Правда. — Ты, скорее всего, путаешь их с пожаром.              — Да я, если честно, ни в чем не уверен. Ты-то вообще реален? — без предупреждения, Ландо тычет его носком кроссовка по голени. Насколько помнилось, тест на реальность обычно проводится не таким образом.              — Эй!              Ландо с мычанием морщит нос, что, к сожалению, придает ему больше ребяческой очаровательности, чем выражения отвращения, на которое он, вероятно, рассчитывал.              Оскар опускает голову. Как они здесь оказались? Что это было за место? Если чистилище, то какие грехи они, двое ненормальных, должны были искупать? О матрице он слышал только в университете. Выйти из реальности и попасть в другую еще никогда не было задачей жизни и смерти.              — Я боюсь огня, еще с детства, — внезапно заговорил Ландо. Оскар глянул на него исподлобья, закусив губу. — Просто… как он может нравится?              Откровенность неизбежно порождала откровенность — отказать в простом человеческом факторе нелегко. Даже осознавая ненужность искреннего ответа, Оскар не мог ничего поделать против чужой добровольной уязвимости. Этот разговор мог быть первым и последним: скрывать, в общем-то, было нечего.              — А я люблю запах паленого, — Оскар потер нос, призрачно ощутив тот дух леса — гари, теплого металла, паранормально сплетающихся с сыростью озона. Оранжевые ладони обещали долгожданное тепло огня, от которого они убегали.              Ландо с новой, непривычной печалью поджал губы. В его взгляде вспыхнула тусклая тоска. Видеть ее было неприятно: от нее призрачно веяло обреченностью.              — Знаю, — едва слышно — шепотом ветра — сказал он.              — Откуда?              — Ну, кажется, это очевидно. Я просто знаю.              По каким признакам он это определил, неясно. Знание спасало далеко не всех; конкретно это — не дало бы им ни спасения, ни, наверняка, гибели. Это просто факт. Который об Оскаре знали немногие.              А Ландо знал. Не смотрел косо, как на ребенка с психопатическими наклонностями. Просто… знал.              Оскар вертит в пальцах крупный осколок стекла и, прищурившись, сменяет тему.              — Я понял, что тебе не нравится огонь. Бежал ты быстро, да. Еле за тобой успевал.              — Слушай, — Ландо, видно оскорбившись, вдруг встрепенулся, вместе с тем сжался еще сильнее. Его рот неприветливо оскалился, аж задергалась верхняя губа — прорычал бы, если бы мог. — Это инстинкт самосохранения. Не дернул бы я тебя за руку, ты бы остался стоять и пялиться на пожар.              Голос его звучал хрипло, зло. Та кажущаяся незащищенность треснула и выпустила ненужную агрессию.              В словах была доля правды: да, хотелось остаться, и да, он бы самым глупым образом сгорел в мистическом пожаре. Но на то были причины. Оскар ведь не последний идиот.              — У меня было какое-то странное чувство дежавю. Не знаю, как описать, — не спеша делится он, стараясь не сильно обращать внимания на чужое недовольство. — Как будто… кем бы они ни были, они могли дать ответы.              — Дежавю, — задумчиво тянет Ландо, дернувшись всем телом: плечи напряглись, колени стукнулись друг о друга с глухим ударом. А потом он сбросил оцепенение, словно его никогда и не было. — То есть ты меня еще и обвиняешь в том, что я тебе жизнь спас?              Бессмысленные огрызания сопровождались нарастающим гулом ветра и перекатыванием стекла по асфальту. Оскар бросает взгляд в черную даль дороги, стиснув зубы.              Кому-то не нравилось их поведение. Наказание ли это для провинившихся детей? Лес как будто жил своей жизнью — и нарушаемые его вековое спокойствие чужаки были явно ему не по душе.              — Возможно, если бы ты меня не вытащил, — прошипел в ответ Оскар, — я бы, наконец, понял, что здесь происходит.              — Что бы ты понял, придурок? О каких, мать его, ответах ты вообще говоришь? — он был неумолим: разгорячившись — что было явно не о холодном теле, — Ландо больше не мог остановиться. — Хватит искать их там, где есть только пустота!              По коже побежали мурашки. Оскар открыл рот, но из горла не вырвалось ни звука. Кости заледенели — от слов ли Ландо или опустившейся в миг температуры, неважно: и то, и другое все равно бы заставило его замереть в неудобной позе преклоненного колена.              Оскар чувствовал импульсы в груди — от колотящегося сердца, может, даже двух; от адреналинового страха перед нарушенной тишиной. Его не трясло, нет, но за ребрами что-то толкало вперед, к стучащему зубами парню напротив.              Пустота… Оскар мог предположить, что имелось в виду образное «все» — заповедник, разбитая машина и непонятный водитель, тупо раззявившим рот на пожар, — за котором, на самом деле, не скрывалось абсолютно ничего. Ничего реального, ничего достоверного. Но Ландо дернулся вбок так резко, словно все его тело вскрикнуло от боли. Оскар лихорадочно перебирал варианты, но мозг не цеплялся ни за одну здравую мысль кроме той, что пустота и боль, в конечном итоге, не были метафорой, они могли быть вполне себе чертовым медицинским диагнозом.              В ушах зазвенело — не от шума в голове, а от рева мотора. Спины касается молниеносный порыв ветра. Не успевает Оскар обернуться на гул, как Ландо хватается за его рубашку и дергает к себе. Оскар ощутимо бьется плечом о поцарапанную дверь черного спорткара. Прижимающая его к твердой поверхности рука — или она остерегала от нового бесполезного интереса разглядеть источник резкого звука — поднималась в такт его неровному дыханию. Вдох-выдох. Вдох-выдох.              Вой двигателя, который Оскар не мог спутать, унеся вдаль, но стихал медленно. К Лондону, от Лондона, какая разница. Главное, подальше от них.              — Что это было? — Оскар немного сбрасывает амплитуду дыхания.              Он устал думать, что все это галлюцинации — тешить себя мыслью рациональности он теперь старался в самую последнюю очередь. Здесь были другие правила, другие физика и логика.              — Машина, — с тихим визгом просипел Ландо, пытаясь вжаться в алюминий своей машины и вместе с тем стараясь вдавить в него и Оскара. Каждое его слово вырывалось из груди дробью. Казалось, от паники он мог даже разрыдаться. Чего Оскар не желал категорически. — Какая-то машина. Я не знаю. Оранжевая. Не знаю.              За не пропавшим треском мотора тут же последовал еще один: громкий, разъяренный и злой, перерастающий в полифонию десятка таких же. Перед ними пронеслась комета — напоминающая марево фантомов. Яркая. Действительно оранжевая. Хватило доли секунды, чтобы очертания болида запеклись под веками пятном. По щекам хлестнул ветер — обиженно, колко. Оскар зажмурился и постарался сосредоточиться на удерживающей его стойкой руке.              Это было ошибкой. Промахом или правилом, который имел исключения.              Спорткар за их спинами сдвинулся, сильно толкнув в лопатки. Вместе с нескончаемым рыком множества моторов вдруг заиграла сигнализация, усиливая давление в висках. Оскар, не отодвигаясь от Ландо, аккуратно выглянул из-за низкого побитого капота. Он слышал, как чужой визг — возможно, опять нравоучения об идиотизме, — но, застыв, ничего не смог ответить.              Там, где раньше была стена леса, деревьев не стало. На его месте теперь лежала дорога, даже больше — несколько полос, на которых, с характерным шумом оживленной автострады, разрезало воздух и пространство бесчисленное количество автомобилей. Красочные бока, бампера, приземистые обвесы, пестрые наклейки смазывались гирляндой астигматизма. Гул стоял настолько громкий, что не закладывало уши. Оскар боялся почувствовать стекающую по шее кровь.              Дальше дороги теплыми огнями светилась постройка: небольшая с их расстояния и явно образовавшаяся не просто так. Это знак. Новый уровень безумия. Который предстояло пройти, будучи не сбитым одной из сотни машин.              Оскар посмотрел на Ландо, тоже неверяще уставившегося на автостраду. В его широко распахнутых глазах отражались разноцветные вспышки. Было ощущение, что в другой, нормальной обстановке, он бы с радостью и азартом разглядывал быстрые машины, но эти — эти его пугали. В его взгляде мелькало понимание, устрашающее, липкое, как скапливающаяся за щеками слюна.              — Нет, — качая головой, отрезает он, и Оскар не задается вопросом, почему слышит его в таком шуме. Стало привычностью цепляться за Ландо хоть вербально, хоть невербально.              Жаль расстраивать его ответом, но иначе нельзя. Ландо с дрожащими губами сжимает его локти, безостановочно вертя головой и стараясь не смотреть в сторону машин.              Желание пригладить чужие растрепавшиеся кудри было проглочено. Ком в глотке стоит по другой причине.              — Мы все равно не можем здесь оставаться. Нужно идти.              — Нет, ты что, ненормальный!              Ландо встряхивает его, но движение выходит слабым. От проносящихся машин шатает сильнее.              — Просто дай руку, — Оскар вытягивает ладонь, на которую парень уставляется с паникой.              — Ни за что! Без меня! — он отшатывается назад, словно протянутая рука его ударила. Пиджак падает на землю. — Инстинкт самосохранения!              Оскар теряет терпение. Черт знает, что произойдет через секунду, а они стоят практически на проезжей части.              — Ты еще не понял, что твоя ругань все усугубляет? Нам дают подсказки! И если хочешь выбраться, ты будешь им следовать.              Ландо закусывает клыком губу. Брови сходятся на переносице, ноздри раздуваются. Поверхностное дыхание при остальных признаках страха. Оскар знает это состояние, и быть человеком, ответственным за не полностью обдуманные решения, хотелось меньше всего, но выбора остается немного. Как и времени.              Он медленно выдыхает и снова не спеша тянет раскрытую вверх ладонь, будто собираясь приласкать пугливое маленькое животное.              — Дай мне руку, Ландо, — не повышая голоса, говорит он. Слабая улыбка вряд ли может помочь решиться на авантюру, но Оскар все равно пробует.              Напряжение с каждой секундой нарастает все больше. Ландо стоит как вкопанный, несмотря на то что каждое мгновение могло стать их последним. Фары освещают дорогу и вспышками, как новые вселенные, отражаются во влажных глазах напротив.              — Ландо, послушай меня, — Оскара старается говорить спокойно. — Мы должны бежать. Сейчас. Не думай, просто делай, что я скажу.              Он аккуратно касается пальцем чужого локтя — холодной плотной ткани, под которой не согревалась кожа. Куртка не была броней.              — Я знаю, что страшно, но просто доверься мне.              Ландо колеблется. Его тело напряглось, как струна. На секунду он выглядел настолько потерянным, что стало больно. И затем, может, увидев в Оскаре надежду или переняв его бестолковую решимость, он хрипло выдыхает облачко пара:              — Хорошо.              Тихо, что могло сойти за скулеж. Но Оскар облегченно прикрывает глаза — на краткий миг, пока спорткар за еще раз не дергается, словно подталкивая их в спину. Гул машин на трассе нарастал, поглощая все остальные звуки, превращаясь в единую, оглушительную волну. Земля под ногами едва заметно дрожит от проносящихся мимо тяжелых потоков воздуха.              — Когда я скажу, бежим. Не оглядывайся, — кивает он и, не смотря больше на Ландо, поворачивается к дороге.              Не дожидаясь ответа, Оскар резко шагает вперед, хватает Ландо за локоть, а потом крепко перехватывает за запястье. Тот вскрикивает, но воспротивиться, даже если собирался, не успевает. Оскар тянет его за собой, бросая взгляд на поток машин. Впереди, в миллисекундах просвета между несущимися болидами, мелькает шанс.              — Сейчас! — кричит он и бросается вперед, огибая капот. Граница между относительной безопасностью и смертоносным потоком машин трескается. Мир вокруг смазывается в оранжевые и красные вспышки, в сплошной визг шин и рева моторов.              Адреналин от детского страха переходить дорогу в неположенном месте ударяет в голову. Воздух пропитался едким запахом горелого топлива и раскаленного металла — такой резкий, что щиплет ноздри и кажется осязаемым, как дым. Прижимающийся позади Ландо дергается от каждого пролетавшего мимо автомобиля. Он еле дышит. Оскар чувствует сопротивление в его мышцах и знает, что его внутрення борьба отложена на некоторое время, пока они не доберутся до пункта назначения.              Машины неслись с чудовищной скоростью. Их свет пронзал полумрак, вспыхивая яркими, слепящими лучами, которые заставляли зажмуриваться на доли секунды. Каждый раз, когда автомобиль проносился слишком близко и Оскар, с новой силой сжимая чужое запястье, дергался в сторону, по лицу хлестал порыв ветра. Ландо сжимался, словно пытаясь стать меньше или вообще исчезнуть, спотыкался, его пульс бил в пальцы Оскара — учащенный, сбивающийся, когда прямо перед ними проносился пестрый металлический бок.              Машины не останавливались, не сбавляли скорости — они мелькали нескончаемым потоком. Оскар сменил направление: влево, тут же вправо. Просчитать момент, разработать стратегию не выходило — время на исходе: кажется, Ландо мог в любой момент свалиться без сил от шока. На ногах его держал разве что инстинкт выживания. И слепое доверие.              Перед носом желтый сменял синий, его — красный, фурией мелькал черный. Преимущество оранжевого отрицать было глупо.              Воображаемый путь внезапно прочертился сам. Впереди, сквозь завесу огней и шума, Оскар увидел просвет. Меньше машин, будто трасса временно опустела. Возможно, ловушка, затишье перед новой волной. Он не знал. Но это был шанс.              Он дернул Ландо изо всех сил.              Последние метры дались особенно тяжело. Оскар чувствовал, как ноги Ландо уже не слушаются, как он почти волочит его за собой. Но не отпускал. На долю секунды он бросил на него взгляд: расширенные зрачки, приоткрытый рот, как будто он хотел что-то сказать, но лишь выдыхал пар.              Почти над головой засветилась вывеска здания. Финальные шаги, последний набор воздуха в легкие. Оскар наступает на мраморные невысокие ступени, боком минув проносящийся болид. На резком выдохе, на заканчивающемся сотом дыхании — холодное запястье Ландо выскальзывает из его руки.              Потеря ощутилась пустотой. Как обычно и бывает, только сейчас, обезоруживая, она била в живот, куда провалилось сердце. Наверное, именно ее и ощущал Ландо в порыве искренности, которую Оскар пытался оправдать логикой. Нет, это было чувство, почти что физическое. Оскар обернулся — резко, застыв в неустойчивой позе на второй ступени — сбил бы даже самый легкий порыв ветра. Один неправильный вдох отказавших легких.              Ландо внезапно остановился. Не просто остановился, а застыл — хрупкой фигурой, перед последней полосой, прижав к груди руки в чуть ли не молитвенном жесте. Испачканные пальцы касались подбородка, он смотрел в одну точку — бесконечную прямую цветной молнии. Его голова слегка качалась, словно он пытался сфокусировать взгляд, но реальность перед ним была слишком яркой, слишком быстрой и чудовищной. Глаза, казалось, потеряли всякое выражение, кроме дикой, первобытной паники.              Оскар рванулся вперед, обратно, чуть не подвернув ногу на гладком камне. Быстрее, пока еще есть возможность. Он видел, как пара фар устремилась прямо к Ландо. Этот болид был другим — более обтекаемым, стремительным. Оранжевым.              — Ландо, не стой!              Но Ландо не двигался. Он был парализован. Его взгляд оставался прикованным к роковой прямой. Оскар почувствовал, как внутри что-то обрывается. Жар от многочисленных двигателей обжигал, но ему было плевать. Он был уже близко. Он должен был дотянуться. Должен был схватить.              — Ну же! Руку!              Он вытянул руку, не задумываясь о возможности ее лишиться. Это было ничто по сравнению с потерей Ландо. Глаза Ландо, наконец, дернулись, словно он осознал приближающуюся опасность, словно проснулся, вновь познал текущую сумасшедшую действительность, где его на ровном месте мог сбить автомобиль.              Отчетливый стук зубов, зажмуренные веки. Ландо с прыжком вцепился в ладонь Оскара мертвой хваткой. Тот, уперевшись ногами в плитку ступенек, буквально выдернул его с дороги — прямо за секунду до вероятности попасть под колеса.              Ноги не удержали дополнительного веса. Схватившись за куртку на чужой спине, Оскар толчком подтянул его себе на грудь и свалился на ровные ступени — ребра чудом не треснули от жесткого удара об острые грани. Над головой раздался звон колокольчика, в висках застучало сердце — от страха и представлений. От вертящихся «почему»: почему вдвоем, почему ночь не кончается.              Ландо прижался щекой к его груди, обхватил руками, и из его рта неровными маленькими облачками рвался пар. Оскар, бессильный против вихря в голове, бездумно положил ладонь ему на влажные волосы. Чужой вес оказался странно значимым. Он был… знакомым, он был необходимым — в его отсутствие казалось, что в любой момент под ногами могло разверзнуться очередное препятствие. Но тяжесть прижимала к ровной поверхности — и все казалось правильным.              Смотреть, что им подготовила реальность, было нужно, хоть Оскару и не хотелось. В очередном моменте спокойствия, передышки — где лежащий на нем Ландо был опорой, излюбленной константой, где его и правда мягкие кудри щекотали фаланги, а разум одновременно приятным образом смешивался со всем миром и сжимался в пульсирующую точку, — он хотел просто остаться. Здесь, в наступившей благостной тишине.              Вдруг дыхание Ландо перехватывает — в череде рваных выдохов следует пауза. Он медленно, едва отрываясь от рубашки Оскара, поднимает на него глаза. При теплом свете они переливаются от зеленого до неотчетливой синевы по краям и хранят в себе звездные искорки. В них отразилась эмоция, которую сложно было описать. Сложно было подобрать объяснение, что загладило в них блик. Возможно, грусть. Или боль, или отчаяние. Или противная горечь. Как от узнавания родного человека в чертах незнакомца. Оскар уже видел этот взгляд — и помнил чешущую щекотку в костях.              Ландо шустро скатывается в сторону, трет лицо и растерянно оглядывается, будто кого-то ищет.              Оскар глубоким вдохом расправляет легкие и считает зуд в пальцах обманчивым. Потом аккуратно садиться, стараясь вновь сконцентрировать все органы чувств на кошмаре, и потной ладонью гладит ушибленную спину. Когда он смотрит на бесконечные полосы трассы, рисковавшей — хотя кто еще рисковал — стать их погибелью, местом смерти, куда бы не добралась ни душа, сердце гулко ударяется о затылок.              Шум оживленной трассы намертво стих. Ни визга шин, ни звуков мотора. Дорога опустела, словно ее покрытия никогда не касались колеса. Единственным доказательством того, что происходило, по ощущениям, буквально пару минут назад, остались припекшиеся штрихи резины — грубые, черные, смолистые — тронешь и не ототрешься.              Сверху раздался хриплый голос. Оскар вздрогнул.              — Вставай, — Ландо, отряхиваясь, подхватывает его под локоть и тянет вверх. Руки не предложил, идиот, хотя мог бы из вежливости.              Оскар поднялся. Вниманием, как ни отнекивайся, тут же завладело чуждое поведение Ландо: он избегал смотреть прямо в лицо — и бросал косые взгляды, закусывал до большего побеления губу — и отворачивался то в одну сторону, то в другую. Слипшиеся от влаги кудри, разводы грязи на щеках — вид напуганного щенка, оставленного без присмотра хозяина, ему странно шел.              — Я… эм, наверное, второй раз должен тебя поблагодарить, — говорит он. Нижнее веко дергается, точно сдерживаемая дерзость рвалась наружу всеми способами. А Ландо, усвоив урок, ее сдерживал.              — Что ж, наверное, да, — Оскар не касается его вопреки порыву. Чужая дрожь — болезненный озноб — могла бы передаваться в землю. Сжатые кулаки едва спасают от влечения дотронуться кожаной куртки.              — Отлично, с этим разобрались, — так и не пересекаясь взглядом, быстро тараторит он.              Нахал. Лимит на «спасибо», видимо, исчерпался еще на первом разе. Оскар открывает рот, но Ландо, полностью отвернувшись, уже кивает на большой свет:              — Теперь это.              Он кстати напомнил о том, что бесконечный лес сменился… новой локацией. Как в игре. Вот бы не на выбывание.              Теплые огни, на которые щурится Ландо, почти не сглаживали мертвецких теней под его глазами — разве что немного их высветляли из серых в фиолетовые, придавали коже чуть более человеческого оттенка, рисуя по щекам бурыми разводами.              Смирившись, что некоторое время Ландо решил его полностью игнорировать, Оскар вздыхает и смотрит в ту же сторону.              Большое здание, освещенное теплыми огнями, выглядит как… отель? Или офисная постройка. В любом случае, оно является метафоричным убежищем лишь на считанные минуты, но вид его фасада со строгими формами больших окон и декоративных колонн отдавался в душе уютом, словно Оскар вернулся в родной дом.              Теперь, когда непосредственная опасность миновала, стало легче дышать. Запах выгорания сменился более нейтральным — легким, едва уловимым ароматом дорогого одеколона для мебели. Парадоксально, но утерянная обыденность пугала больше ревущих машин.              — «Хилтон», — произносит Ландо. Над входом действительно весела громоздкая, но лаконичная вывеска. Значит, и правда отель.              Закрытое, замкнутое пространство. Очередной вакуум, из которого сбежать будет сложнее, чем из леса. Процент выживаемости либо падает, либо возрастает.              Ландо — не сказав ничего, так и не глянув — первым проходит к стеклянным дверям и толкает их с новой, не совсем осторожной, целеустремленностью. Звенит колокольчик, и Оскар следует за ним.              Равномерный свет массивных люстр с абажурами, напоминавшими старинные лампы, бьет по глазам — сужение зрачков ощущается физически. Однако первое, что замечается, — тишина. Не та, что давила в пролеске после аварии, а другая, более вязкая, обволакивающая. Оскар часто моргает и, шагнув ближе к остановившемуся спутнику, осматривается. У стен со светлыми обоями и плакатами стояли ряды одинаковых кресел — имитация кожаного покрытия, на которой не замечалось пыль; рядом же кофейные столики и разложенные журналы. Аккуратный интерьер после мрачной темной улицы выглядел так, словно здесь только что убрали и ждали гостей. Но никого, кроме них, не было.              Ландо позади шуршит нервным шепотом: «Блять?». Оскар, не поворачиваясь, машет в немом вопросе.              — Эй, что с тобой? — спрашивает Ландо. Не испуганно, а неприятно-удивленно.              Оскар быстро оборачивается. И небеспричинно хочет задать аналогичный вопрос.              Ландо был весь в непонятных разводах грязи, под правильным светом отливающей в яркий красный. Волосы, мазки на лице, даже на черной куртке узнавались большие пятна чего-то. Травма? Кровь ли это? Но тычущая в него самого рука напрягает сильнее.              Оскар смотрит вниз. Светлая рубашка отчасти пропитана алой жидкостью неизвестного происхождения, как и брюки. Под теплым, желтоватым светом люстр эта субстанция выглядела чересчур яркой — слишком правдоподобной для того, о чем боялся думать Оскар. Физической боли нет, повреждения если и остались, то лишь на руках, когда на коже царапало ссадины битое стекло.              Оскар сглатывает. Красные разводы густели ближе к ладоням, как будто старались найти концентрацию конкретно в одном месте — на руках. Он переворачивает кисти.              На пальцах влаги нет. Под ногтями скопились полумесяцы грязи, действительно остались ранки от осколков, но такие микроскопические, что не могли они омыть все вокруг кр…              Ландо неровно выдыхает.              Оскар проводит указательным пальцем по чистому месту на рубашке — над ключицей, некстати подумав о соседствующей яремной вене. По ткани чертится линия — красная, алая, — расплывающаяся в округлое пятно. Как разливается вода. Только вода не имеет железистого запаха, который имеет…              — Кровь, — заканчивает его мысль Ландо.              Слово эхом разносится по огромному вестибюлю, резонирует от стен и стекол, обещая их разбить — снова осколки, снова ветер. Но прочная конструкция, или прочная галлюцинация, выдерживает выстрел финального умозаключения. Который, за исключением бесконечных вопросов, толком ничего не дает.              Как она появляется? Оскар, перебарывая дрожь всего тела, плотно касается ладонью живота — на ткани остается след. Противный, когда уверяешь свой разум в намеренном размазывании крови; четкий, холодный и мокрый. Откуда? Пальцы чисты — во всяком случае, на них крови нет.              — Ты оставляешь за собой кровавый след? — Ландо коротко беспокойно смеется, часто моргая. Казалось, от нервного шока он вот-вот пустит слезу.              — Я не знаю, — хрипло отвечает Оскар.              — Посмотри под ноги.              На белом мягком ковре, топящем каблуки туфель, отчетливо прослеживается следы его обуви — тоже красные, словно отпечатанные штампом по бумаге. Оскар отступает вглубь помещения, не смея убедить мозг не совершать резких движений — каждый шаг клеймил невинное ковровое покрытие печатью.              Ландо бормочет под нос ругательство и осматривает собственную подошву, что не оставляла кровавых тошных следов.              — Я, что, тоже весь в этой… в этом? — с отвращением спрашивает он.              Оскар закатывает глаза.              — Ну, хотя бы в меньшей степени. Освежишь прическу, и никто не заметит.              — Да, хотел бы я, чтобы правда никто не увидел. Пришлось бы доказывать, что ты не маньяк. А я бы на твою сторону не встал, — он приподнимает бровь, наверное, играя в высокомерие, но с поджатыми губами оно смотрится чуть ли не смешно.              — Не беспокойся, тебя бы посчитали сумасшедшим. Дело закрыто, — хмыкает Оскар, стараясь инстинктивно не прижимать к себе руки. — Придурок.              Он проходит дальше, игнорируя и скучные плакаты, и рояль в углу. Под веками в прямом смысле мелькают лишь красные пятна — нарушенная стерильность отеля, зов для монстра в месте, в которое существует вход, но в котором не найти выход.              За кустом декоративного деревца стену подпирает ресепшен. Стойка регистрации на смертный приговор. Ландо подходит первее, пока Оскар не может перестать оглядываться на собственные не прекращающиеся следы. Он понятия не имеет, когда они появились: ровно после аварии или же позже. Отель был катализатором нового открытия, а ковер — всего лишь лакмусом.              — Тут какие-то бумаги, — говорит Ландо. Его чуть подрагивающей ладонью отдвигаются бессмысленные яркие флаеры — акции и купоны, то, что им не понадобиться, даже если они здесь поселятся навечно. — А еще — это, — он вытянул увесистую синюю книгу с золотистым тиснением.              — Это журнал регистрации гостей.              — А то я не знаю.              С мягким хлопком о высокую стойку ударяется обложка, шелестят пожелтевшие страницы — Ландо шустро пролистывает их все и выносит вердикт: «Пусто». Неудивительное замечание — воображение не продумывает подробности сюжета. Оскар поджимает губы и, заметив одну одинокую надпись во всей книге, тычет в нее. По бумаге, прямо под двумя именами, расползается кровавый отпечаток пальца.              Ландо Норрис и…              Перед глазами темнеет. Края реальности загибаются внутрь, как потертые временем уголки журнала — журнала, в котором два имени смотрелись вместе как одно целое, как что-то неразделимое. Ритмичный, тяжелый стук сердца покачивает тело, жужжит в висках.              — Только не говори, что тебя зовут Оскар Пиастри, — Ландо даже не спрашивал — наверняка, он молил сам себя, чтобы догадка оказалась неверной. Выдыхая, он гладит надпись большим пальцем — с тремором, на мгновение дернувшим тело. Двое разных почерков на двух разных именах. Кожу чешут быстро начерканные чернила.              От звука собственного имени к горлу подступает тошнота. Оскар сглатывает вязкую слюну, не обращая внимания на едкий кровавый запах, и молчит, что закусивший губу Ландо расценивает как ответ.              — М-м. Ага, — кивает он, видимо, самому себе. — Есть объяснения? Нет объяснений.              Оскар готов, что Ландо опять взорвется, что выплеснет всю злость от непонимания и страха в новой ссоре, новом пререкании, рискующих стать последними. Но тот просто судорожно выдыхает; голова склоняется вбок, словно прямой взгляд на книгу пронзал нервы болью. Он изнеможенно поник плечами — невысказанный груз лежал на них весом толпы, обещающей переломить кости. И вряд ли терзали его упущенные возможности к ругани.              Ландо был далеко — там, где их имена еще не были просто скачущими буквами на бумаге.              — Здесь место для подписи, — Оскар кивает на журнал, складывая руки за спиной — лишь бы ничего не трогать. Вина за чужой испорченный вид терзает несильно, однако уже ничего не поделать.              — Кровью распишешься? Вау, не боишься ненароком продать душу? — смешок звучит натянуто — как от человека, старающегося свести серьезный разговор на нет и забыться в шутке. Или правда опасающегося неблагоразумного поступка.              — Больше боюсь, что здесь, — Оскар медленно обовдит взглядом стерильный, пугающе бесконечный холл, — властвует не дьявол. Не горю желанием встречать призрачных постояльцев.              Ландо молчит, а потом, собрав на пальцах еще не засохшую кровь с куртки, проводит красную черту прямо под багровым отпечатком Оскара.              — Добро пожаловать в новый дом, мистер… Пиастри, — произнес он, захлопывая книгу с тяжелым, глухим эхом, разнесшимся по пустому отелю. — Теперь предлагаю найти наши номера.              — О, теперь ты поведешь? — усмехается Оскар. — Я думал, вся эта история не вызывает у тебя азарта.              — Это не азарт, бестолочь. Я просто не хочу стоять на одном месте, — придирчиво окинув взглядом его измаранную рубашку, Ландо идет в направлении длинного коридора. — Тебе бы тоже не советовал.              — Не выдавай мои слова за свои, — Оскар следует за ним кровавыми следами. — Стоял там как олень в свете фар.              — К тебе тоже относится.              Громадный вестибюль после неопределенного количества времени, проведенного в ночи, где ориентирами служили фары, казался ослепительно-белой вспышкой. Палатой с мягкими стенами, о которой грезил Оскар, ранее не осознавая, насколько будет рад увидеть врача. Люди в белом в любом раскладе были роднее оранжевых фантомов. Мысль колет сознание, как от неправильных расчетов, и Оскар качает головой.              Напротив пройденного ресепшена висит зеленая вывеска выхода; такая же — теперь у лестниц за стеклянными дверьми. Все здесь было прозрачным, но ничто не давало четких ответов. Подсказок, если не считать их имен, тоже давно не было. Выбранный Ландо путь не опровергался, однако и не был подтверждаемым никакой стихией: ни свистом сквозняка, ни давлением в висках, ни ревом двигателя. Ландо ступил с безразмерного ковра, по кафельным плитам заскрипела резиновая подошва его кроссовок — и лишь этот звук сопровождал их дорогу в никуда.              Серые стены не находили углов. Герметичная коробка отеля внутри имела больший размер, чем снаружи. Оскар заметил это, когда второй, третий или четвертый раз увидел на плакате одну и ту же фигуру, замахнувшуюся клюшкой. На затворках сознания померещилось ощущение надвигающейся опасности: непрерывный цикл дороги уже пройден — убегая по прямой, не сворачивая, они оба раза видели одну и ту же картину аварии. Разбитые машины, осколки. От пожара — фантомов — легче было скрыться вне какого-либо сооружения, а что делать в замкнутом пространстве — где на стене висит пятый однотипный постер, где аварийные выходы встречаются через каждые пять метров, — неизвестно.              Проблема была в том, что больше не встречалась стойка регистрации. А это означало, что коридор просто растягивался в даль, и Оскар понятия не имел, сколько они прошли и сколько идти обратно.              — У тебя какой-то конкретный маршрут? — интересуется он.              — Просто иду. Есть еще идеи, что нам тут делать?              — Идей нет, но и смысла идти прямо тоже нет, если ты еще не понял.              — В любом случае, — Ландо не сбавляет шага. Но плечи его напряглись, словно внутренне он признавал свою идею искать номера — причем на первом этаже, даже не подумал подняться, — провальной. — Можем вернуться, мы не сворачивали никуда. А ты еще и следы за собой оставляешь.              Неприятное напоминание. Оскар оборачивается. От вида противно-красных следов на светлой плитке сворачиваются органы — с оттяжкой, так, чтобы в полной мере почувствовался кошмар.              Вдалеке слышится скрип. Ландо тут же останавливается, и Оскар, потеряв интерес к следам, замирает за его спиной. По позвоночнику стреляет холодная молния. Странный звук, пронесшийся словно несколько километров, повторяется.              Сердце скачет к горлу. Впереди лишь белый холл, настолько длинный, что не видно стены, в которую они должны были упереться. Свет в конце туннеля — и все.              Оскар смотрит вбок: десятый плакат с гольфистом — черное поло и белые выглядывающие рукава длинной кофты под ней. Крепкая спина мужчины. Зеленый газон. Белые кроссовки, такие же, как у…              Ландо шагает назад, упирается ему в правое плечо — непроизвольно, как от потери равновесия или желания найти опору. Дыхание его учащается, вырывается паром — быстро, резко, загнанно, как у зверя в клетке. Напуганного.              — Опять.              Одной частью мозга — рациональной, умной, не изнуренной сверхурочной работой — Оскар осознает, что «опять» — понятие, размытое донельзя. Другая же пускает по венам адреналин, словно тот никогда и не испарялся с приходом в новое место.              Свет в невидимом конце коридора начал гаснуть. Сегментами. Резко, с театральными паузами, как в классическом хорроре. Большие белые куски пропадали из виду, словно обрушивался потолок. Но звука падения не было — только характерные хлопки лопающихся ламп, когда очередной пролет холла поглощала абсолютная чернота — ритмично, неизбежно рисуя, видимо, постояльца отеля Хилтон.              Воздух в коридоре внезапно утратил вычищенную стерильность. Небо, прилипая к слизистой, защекотала пепельная пыль. Из-за удушливой опасности заслезились глаза — металл и горячая резина имели человеческое обличие. Плотная оранжевая фигура с каждой гаснувшей лампой становилась все отчетливее, резче, не будучи размытой как в лесу, словно в месте, где не бушевал ветер, обрела статичность. Фантом стоял там, где свет уже погас, становясь единственным источником видимости, и его оранжевый свет был не теплым — он был сухим и колючим, как забивающая легкие гарь. Он ждал, когда тьма поглотит последний сегмент коридора, чтобы остаться с ними один на один.       Мерный треск света приближал то ли фантома к ним, то ли их — к фантому. С распростертыми объятьями их больше не ждали: светящийся искрами силуэт отражал эмоции осуждающим наклоном головы и сжатыми кулаками. Будь заметны черты лица, стали бы наверняка и заметны нахмуренные брови — может, зло, а может, и весело.              Непонятным образом свет не потух над их головой, зато за спиной Оскар слышал постепенно отдаляющиеся низкочастотный гул гаснувших ламп. На гольфиста в стеклянной рамке упала мрачная тень.              Живот свело от осознания где-то на самых дальних затворках разума, там, где одна лишь мысль скручивала в узел каждый нерв.              Если они видят только одного фантома… то где-то скрывается и второй?              Оскар резко оборачивается и упирается в лопатки Ландо.              В той стороне, откуда они пришли, где, кажется, пару километров их встретил светлый вестибюль отеля со светлыми стенами, где красные следы чертили дорогу, теперь стоял фантом. Второй. Та же статика, вновь сложенные за спиной руки, отчего плечи казались шире. Однако тот, с которого Оскар не сводил глаз, по сравнению со своим дружком выглядел массивнее, по телосложению напоминая крепкого спортсмена. Руки тоже не предлагал. Отвергая милость, нужно не забывать думать о последствии своих решений, но Оскар сожалел мало. Не зная о сути предложения, соглашаться также было тупо.              Сейчас фантомы не обещали ничего.              Лампа над головой второго фантома выждала долгую паузу, нагнетающую и так давящее ощущение в голове, затем погасла, и во всем коридоре полностью освещенными остались он и Ландо. Нематериальная граница света и тени отрезала путь рационально: останешься здесь — и удосужишься хотя бы возможности нормально видеть. Оранжевое свечение в черноте стало ярче, уточняя плавные границы человекоподобных тел. Не рвануть ни в перед, ни назад — звери только и рады полакомиться загнанной строптивой добычей. Этого нельзя было допустить. Столько проделано пути — и все ради того, чтобы сгнить под кафелем?              Фантом повел плечами, словно разминаясь или сбрасывая невидимую тяжесть. Жест был до странности человеческим, но в его искаженной, пламенеющей форме он выглядел чудовищно. У Оскара перехватило дыхание. Потом яркий силуэт запрокинул голову назад, как если бы смотрел свысока, и сделал шаг. Не спеша, точно прогуливаясь или заявляя права на пойманную дичь. Каждый его шаг был медленным, но мысль о сокращаемой дистанции сдавливала горло Оскара. Тяжелые неслышные движения не сбивались с размеренного темпа — как и со стороны Ландо, если судить по тому, как тот вжался в спину Оскара.              В ушах зашуршала несуществующая листва. Вибрацией в пальцах отдалась дрожь оживленной автострады — возможно, это и был страх, однако ощущался он физически, что пугало больше. От запаха паленого пластика хотелось чихать. От дрожи тела — встряхнуться. От шепота прямо за ухом Оскар собирался сдаться:              — Оска, — знакомый голос, смешиваясь с адреналином, стучал в грудь собственным сердцем. Боль разносилась по телу либо от интонации — заигрывающей, забавляющейся, — либо от ломоты в коленях. — Почти у цели. Остались считанные повор-роты.              Ландо за его спиной встряхивает. Фантомы через любую секунду могли ступить на расстоянии вытянутой руки, а чуждый и привычный голос убаюкивал сознание мягкой дымкой — Оскар закрыл глаза. Сквозь веки проникал оранжевый свет, запах гари и крови в миг заполнил все существо. Никаких обещаний, кроме данных здраво. Никаких сделок, при заключении которых можно получить ожог n-степени.              Урок выучен.              Ландо оцепенел так, что его практически невозможно сдвинуть. Оскар рывков сбивает его с негнущихся ног и волочит к дверям аварийного выхода — прямо напротив плаката с гольфом, поло которого сменилось с черного на яркий. Запах гари становится невыносимым.              Двери поддаются и тут же за ними захлопываются, отрезая Оскара от мелькнувших на оранжевом лице разрезов зеленых глаз.              — Где твои речи об инстинктах, Ландо! — практически за шкирку протащив чужое упрямое тело по полу, нервно рявкает Оскар, а потом резко отпускает Ландо, и тот, потеряв равновесие, тяжело оседает на паркете, сдавленно охнув.              Одна мысль о возможности лишиться едва обретенного знакомства заставляет язык неметь: Оскар не знает, что терять неприятнее — просто живого человека в этом проклятом, вывернутом наизнанку месте, или же самого Ландо, тоже иногда невыносимо чудного, но уже ставшего привычным в своей дурной дерзости и этом неосознанно-виноватом закусывании губы. Оскар трясет головой.              — Проходили уже и фары, и оленей, — бросает он. — Больше я тебя вытаскивать не собираюсь.              Ландо, тяжело дыша и пуская носом пар, вскидывается и мечет на лихорадочный, блестящий взгляд — то ли виновато, то ли со скрытой злостью:               — Единственный раз я застыл! — он разглядывает свежие, влажные пятна крови на своей куртке, а, когда встает с пыльного пола, встряхнулся в попытке избавиться от красных следов ладоней или же от оранжевого кошмара, что все еще стоявшего перед глазами густым маревом. — Это потому что…              — Это уже второй! — перебивает Оскар. — Напомнить про автостраду? Я уже сказал тебе про фары, олень.              Ландо замирает. Упоминание дороги перед отелем, видимо, бьет по больному. Он сжимает челюсти, его глаза устремляются к дверям, за которыми их ждал оцепленный тишиной коридор.              — Придурок, — выплевывает он, но без прежней уверенности.              Оскар прислоняется к холодным дверям и, запрокинув голову, глубоко вдыхает. Тело потряхивает, жевательные мышцы зудят от силы, с которой он сжимает челюсти, чтобы не сказать лишнего.              В голове вихрем вертелись образы: огненное размытое марево в лесу, где человеческие очертания фантомов только угадывались и обретали ясность на расстоянии — и их четкость тел в вакууме. Отсутствие ветра придавало им форму? Невозможность разогнаться по деревьям пожаром? Или причиной этому был отель? Где свершилось достаточно новых открытий, которых разглядеть в ночи было буквально нереально.              Реальность. Оскар почти забыл это слово. Устройство этого мира с каждым пройденным шагом становилось более привычным, и природу этого явления сложно было не то что найти — даже описать.              На сетчатке встали зеленые пятна в глазницах одного из пары фантомов. Новый цвет в палитре и новое чувство, что он встретится еще не раз. Или Оскар уже его видел. В любом случае, желания вспоминать особо не было.              — Пойдем, — зовет Ландо, когда пятна с куртки не оттираются, и зябко прячет ладони под мышками.              Оскар отталкивается от стены. Нога чуть не съезжает в сторону в луже красной жидкости. Ковер был более надежной опорой.              За дверьми аварийного выхода лестницы не оказалось — иначе от неуклюжего падения Ландо переломал бы себе ребра, — как и холодной улицы. Помещение, в котором они решили найти спасение от фантомов, выглядело чересчур уютно. Темные, интимные тени при желтоватом свете, множество круглых деревянных столиков, кресла с мягкой шоколадной обивкой. В углу, подсвеченный почти золотистым светом, располагался шведский стол с рядами блестящих подносов. Кафетерий.              — Смотри, там! — Ландо, тут же забыв о настороженности, ловко минует десятки столиков, чтобы добраться до прилавка с выпечкой. В его ладони умещается пара пышных круассанов. — Готов все что угодно поставить на то, что они точь-в-точь как из…              Оскар оглянул простенький интерьер и неспешно прошелся к стойке с едой. Большая часть накрыта куполами, и только выпечка, хоть и вряд ли могла подсластить им жизнь, лежала на белой салфетке неприкрытая.              — Как из той прибережной пекарни в Монако.              Слова срываются с языка сами, против факта, что он никогда не бывал в Монако. Это было не просто воспоминание, это было знание —улегшееся теплыми солнечными лучами и, если бы Ландо быстро не перевел на него недоуменный взгляд, так бы там и оставшееся.              Оскар выдерживает на себе чужой взгляд с чувством раскрытой тайны.              — Да-а, — медленно оборачиваясь, с тягучим подозрением тянет Ландо, словно Оскар действительно сказал то, что вертелось у него самого на языке. — Точно. В Монако.              Он поджимает губы, и между его бровей пролегает складка — какая бывает от незавершенной мысли, от боязни предположить правильный ответ, чтобы никто над тобой не насмехался, если он неверен.              — Найди пока нам место. А я посмотрю, что здесь вообще есть, — говорит Оскар, просто чтобы заполнить неловкое молчание.              — Не заблудишься? — Ландо садиться за самым ближайшим к выпечке столиком.              — Найдешь.              Оскар понятия не имеет, откуда взялся порыв остаться, не бросать Ландо одного здесь, в ресторанчике при отеле, где он выглядел на своем месте.              Качая закинутой одной на другую ногой — точно хотел сесть по-другому, подогнуть под себя хотя бы одну, закинуть на стул — Ландо наверняка понимал, что проявление негостеприимства могло не сойти им с рук, и поэтому просто без интереса оглядывал стены с неброскими фигурными орнаментами. В том, как он чуть склонял подбородок, изучая завитки на обоях, виделось что-то до странного родное, словно Оскар наблюдал за скукой на чужом лице сотни раз. Одной рукой Ландо обхватывал грудь и едва заметно кивал в такт собственным мыслям, отчего его примятые, грязные кудри чуть шевелились.              Оскар ловит себя на мысли, что манера Ландо уходить в себя, оставаясь при этом внешне расслабленным, напоминала ему что-то из прошлого. Будто они уже сидели так когда-то: в другом месте, при другом свете, без крови на руках, без следов под ногами, без пара изо рта и страха.              Он отворачивается. В груди скапливается осадок.              На кухне ничего полезного: ни столовых приборов, ни посуды; сплошные запертые холодильники и потертые металлические стойки. Служебная подсобка не открылась в принципе. Бесполезный обход, но Ландо не кричал, а значит незваных гостей не встретил не только Оскар.              Двое надышавшихся углекислым или веселящим газом водителей после ДТП, убегая от пожара, нашлись в заброшенном отеле. В новостях написали бы примерно так. А словам потерпевшим не поверил бы никто, кроме ребенка, любящего на ночь страшные сказки.              Выбраться бы еще, чтобы рассказать эту историю хотя бы школьнику. В кафетерии нашелся кулер с кипятком. Оскар заваривает зеленый чай в миниатюрной белой чашке, вытягивает из-под купола теплый круассан и кладет его на блюдце.              Ландо закусывает изнутри щеку, когда переводит снисходительно-заинтересованный взгляд на поставленную перед собой посуду. Его глаза в приглушенном свете прикрываются, и вертя по скатерти блюдце, он прячет за сжатыми губами неопределимую эмоцию — то ли улыбку, то ли усмешку.              — Странно. Мы вроде не на свидании, а ты меня угощаешь.              Оскар садится напротив и уже не думает о молчании.              — На выставленном чеке будет и твое имя. Подписались-то вместе, — говорит он, перебирая в пальцах белую скатерть.              — Черт, я думал, ты проявишь больше инициативы.              — Ты неблагодарный, ты скинул мой пиджак на дороге.              Хмыкание скрывается за неряшливым укусом круассана — Ландо взгрызается в него с инфантильностью ребенка, которому перепали сладости. На зеленый чай он поглядывает с настороженность, как на яд, но все же делает глоток.              — Господи, как же хорошо, — счастливо вздыхает он. У Оскара немного болят щеки. — Но тебе нравились…              — Маффины.              Ландо кивает самому себя, едва заметно, поджимает губу и на непонятной ноте — то ли смирения, то ли надежды — заканчивает:       — С шоколадной крошкой.              Это как игра в слова. Найти пересечении параллельных прямых невозможно, только если они не начерчены с погрешностью. Какая неточность существовала на трассе сорок первого километра, неизвестно, а прямые линии все равно сошлись в одной точке, уже сто раз поменявшей месторасположение.              — Согрелся? Хоть чуть-чуть?              — Немного, — Ландо сжимается, чтобы, наверное, почувствовать, что происходит внутри — проверить, насколько заледенели органы. Когда специально вызванный тремор тела не продолжается самопроизвольно, он с небольшой улыбкой говорит: — Хотя стало легче.              Оскар задевает туфлей чужой кроссовок под столом. Ткань в пальцах чуть мнется.              — Ты говоришь, что все это, — отложив круассан, Ландо обводит помещение рукой, — подсказки. Что ты ищешь какие-то ответы. Есть идеи, что искать-то, детектив?              — Нет, — после недолгого молчания отвечает Оскар. Идей правда немного, подсказок… подсказками фантомов не назвать, но, обретая четкость форм, они находят силы и говорить менее абстрактно. «Почти у цели, последний поворот». Улик мало. — Но разве нет ощущения, что мы обязаны что-то вспомнить?              Пальцы водят по краю чашки. Гипноз не работает.              — Возможно, и есть, — туманно говорит Ландо.              Они сидят в тишине некоторое время. Редко стучит чашка — Ландо по привычке ставит ее на скатерть, а потом, вспомнив правила этикета или же желая произвести впечатление как на реальном свидании, — на блюдце. От круассана не остаются даже крошки.              Мгновение тянется долго. Сидеть в… приятной компании хорошо; видеть на лице напротив блаженство — еще лучше; замечать, как постепенно пропадают бледность на щеках и синяки под глазами, — как наполнять черно-белую картинку цветами. Если присмотреться, кончики ушей Ландо приобрели чуть розоватый оттенок.              Оскар вздыхает и трет лоб.              — Пойдем искать номера, — говорит он, выпуская из пальцев только сейчас испортившуюся ткань, до этого абсолютно белую. Красное пятно на уголке скатерти не попадает в поле чужого зрения, что радует — напоминать Ландо о крови в волосах лишний раз не хочется. Оскару и так стыдно.              — Мы могли бы остаться здесь, — обольстительно умоляет тот, со скрипом отодвигая мизинцем блюдце. — Никуда не идти. Тут твои любимые маффины, а еще есть круассаны. Я бы нашел здесь вино, и мы бы переждали бурю здесь, раз в разговоре ты не такой мудак.              — Ту рыжую бурю? — вскидывает бровь Оскар. — Она придет за нами сама. И тогда оплачивать чек за угощение их вином будешь точно ты.              — Фу, нет, — вслед поднимаясь из-за стола, с брезгливостью бросает Ландо. Кривляния ему идут. — Тебя бы я угостил с большим удовольствием.              Что бы это ни значило. Оскар переводит на него взгляд, направляясь к выходу, но не встречается с глазами Ландо, потому что тот смотрит на кровавое пятнышко на скатерти. Губы поджимаются непроизвольно. Стыд за напоминание гложет сильнее, чем чувство вины за испорченную дорогую вещицу.              По паркету мягко стучат каблуки. Бесформенные лепнины на стенах вблизи оказались каплевидными цветами на длинной лозе.              Ландо прислоняется к щели дверного проема ухом и пробегается по ней ладонью — ничего, — затем первый толкает дверь. Оскар выходит за ним, еле касаясь ладонью чужой спины, чтобы в случае чего затащить обратно в кафетерий.       Фантомов нет.              Темнота отступила: над головой вновь стали мерно жужжать лампы, разливая белый свет по коридору. Который теперь не был бесконечным. Проход из него оказался один — откуда они пришли, судя по следам. С другой стороны стены наконец нашли углы там, где выросла третья. Они искали номера? Они их нашли, не пришлось даже подниматься на другой этаж или отпирать какую-нибудь заевшую тяжеленную дверь лифта. Вдоль светлых стен — двери без номеров и других обозначений, такие же безликие, как и обои. Одна напротив другой.              В конечном участке коридора тупик — дверь с трехзначным номером. Светлая, как и все остальные, ничем не примечательная. От других ее отличают только оранжевые графичные наклейки, не подходящие строгому дизайну отеля.              — Четыре-восемь-один? — полувопросительно бормочет Ландо, явно ожидая чужого комментария, подтверждения, что дизайнерски-угловатые цифры имеют значение.              Ни одна дверь не была пронумерована. И эта — смотрится странной в месте, где синий хорошо гармонирует с серебром. Но одновременно с тем Оскар чувствует щекочущее ребра знание, разделенное на двоих.              — Четыре — восемьдесят один. Всегда четверка впереди, — говорит он, когда встречается взглядом с Ландо.              Голос его, наверное, звучит чуть натянутее обычного, потому что тот сразу же поднимает руки и оправдывается, словно совершил или сказал что-то плохое:              — Не бесись, — Ландо невинно хлопает глазами и аккуратно улыбается — уголки его губ чуть дрожат. — Я видел цифры и в другом порядке.              Кто стоял раньше на первом месте, Оскар не задумывается. Хватает того понимания, о чем речь. Никто из них не собирается говорить вслух.              — Что ж, — хмыкает Оскар. Губы тянет ухмылка. За ней легче скрыть комок в горле. — Кто меньше бесится, тот пусть и открывает дверь. Четверка все равно первая.              На секунду лицо Ландо вытягивается: нижняя челюсть забавно отвисает, глаза широко распахиваются; будь на нем очки, он бы их снял, чтобы показать эмоцию удивления во всех красках. А затем, все же собравшись и оскалив в гаденькой ухмылке зубы, без особых раздумий дергает ручку двери. Естественно, та поддается. Резкий сквозняк бьет Оскара по лицу в отместку за забаву и едва-едва шевелит кудри Ландо.              Номер тихий, что неудивительно: ничего не издает лишних звуков, кроме двоих, или четырех, гостей отеля. Ландо шагает внутрь, щелкает выключателем: по просторной комнате разливается янтарный свет декоративных светодиодов. Оскар старается тихим щелчком закрыть за ними дверь и уже сочувствует белому ковровому покрытию, которое вскоре потеряет презентабельный вид.              Первое, на что обращается внимание, — кровать у зашторенных окон. Конечно, одна, как в посредственном анекдоте, причем огромная. Ландо с разбегу падает в подушки лицом, раскинув руки и ноги звездой, и с приглушенным удовольствием стонет, почти что скулит. Упругий матрас пружинит, хрустящие простыни мнутся, когда пальцы тянут на себя край тяжелого одеяла.              Что мямлит Ландо, не разобрать, да и ответа, видимо, не требуется, поэтому Оскар обходит номер, чуть не касается мраморной барной стойки и сцепляет пальцы в замок. Над мягким изголовьем кровати висит простенькая картина: серый фон и черные штрихи. Мрачная, ее поверхность кажется шероховатой, как асфальт. Напротив нее, на стене рядом с телевизором, другое искусство в раме, не вписывающееся в композицию минималистичного интерьера: на холсте безобразные мазки краски — голубое небо, очертания зеленой травы, или земли, и по центру две фиолетовые пальмы с вьющимися листьями. Оскар поджимает губы, прищуривается и падает на танкетку в изножье кровати.              — Воу, слишком бурные эмоции от картины, да? — разобравшись с одеялом, говорит Ландо. Он выглядывает из плотного белого кокона с противненькой ухмылкой и забавно кряхтит — звук истинного веселья, если не знать, кому он принадлежит. У его глаз собираются морщинки. — Красивая работа, я бы забрал как сувенирчик.              — Я бы лучше нарисовал, — зачем-то вставляет Оскар, просто чтобы не молчать.              — Да ладно, — Ландо только смеется, переворачиваясь на спину и раскидывая руки. — Ни в жизни.              Теплый верхний свет поблескивает на стеклянной люстре — солнечные зайчики рассыпаются по потолку, гладят чуть порозовевшие щеки Ландо. Завернувшись в одеяло, он выглядит уютно, так, будто после тяжелого дня на работе просто мечтал лечь и больше ничего не делать.              — Мы не можем здесь просто остаться, верно? — в конце концов спрашивает Ландо. Его улыбка гаснет, как от понимания, что жить так не получится: они правда не могут остаться, даже если это желание приумножить на двоих. Оскар думает, что, возможно, просто хотел бы лечь рядом и пялиться в потолок на блики света.              — Верно, — с выдохом говорит он, игнорируя чужой нахмурившийся взгляд. — Нужно опять что-то искать.              — Я так устал разгадывать загадки. Может, все это съемки? В конце квеста выдают какой-нибудь ключик, ведущий к двери, за которой скрывается последний скример.              Оскар улыбается. Инфантильности не отнимать у человека с поехавшей психикой.              — Последний, потому что в финале кто-то умирает от приступа?              — Ну, по задумке так, возможно, и есть, не знаю. Но ты бы не испугался. Какого-то черта тебя вечно притягивает то, что обычно вызывает страх, — осуждающе говорит он, дергая коленом под тканью.              Оскар подцепляет край покрывала и сильно дергает — ткань натягивается, завернутый в нее Ландо вскрикивает и приземляется с кровати на ковер, не успевая выставить руки. Слышится глухой удар суставов о мягкое покрытие, а потом резкий выдох — как после задержки дыхания.              — Уб… людок…              — Что-что?              Он уже собирается пройти мимо, довольный своей небольшой, ни к чему не нужной победой, но Ландо, еще полузакокованный в ткань, вдруг хватается за его лодыжку — крепко, с намерением сбить с ног. Пальцы цепляются так, что еле удается устоять: Оскар перетаптывается, выворачивает стопу, но баланс предательски уходит.              — Ай, ну только не своими холодными лапами, идиот!              — Они уже не холодные!              Ландо отпускает его ногу, и Оскар все-таки, нелепо взмахнув руками, падает прямо напротив — колени в пол, локоть коротко чиркает о край тумбочки. На секунду их охватывает тишина, только лампа на столике дребезжит после удара.              Все еще хочется ничего не делать — остаться, даже если на полу, в бардаке из одеяла и конечностей, где Ландо, стараясь не разорвать шелестящую ткань, выбирается из-под нее и бормочет себе что-то под нос. Оскар ничего не говорит на чужую привычку чесать нос, чтобы скрыть улыбку, и поднимается.              Они… они не будут это комментировать. Они просто сходят с ума.              — Что мы ищем на этот раз? — спрашивает Ландо, не встречаясь взглядами.              — Каждый раз ты спрашиваешь, и каждый раз у меня нет ответа, — вздыхает Оскар. — Найди то, что покажется тебе странным, или неуместным, или… что-то, что ощутится как дежавю.              Объяснить чувство параллельной реальности тяжело, на язык не приходят описание узла в груди от вида жестов, которые всплывают воспоминаниями другой жизни. Искать объяснения Оскар уже перестал и теперь считает совпадения — морщинки у глаз и поджатые губы, кряхтение на выдохе вместо нормального смеха и не чуждые касания. Проблема заключается в том, что он не знает, с чем сравнивает эти совпадения.              Ландо, видимо, опять понимает его на молчаливом языке — кивает своим мыслям и догадкам и тихо шепчет «четыре-восемь-один», что бы ни хотел донести.              — Иди глянь, что за этой дверью, — говорит Оскар, отворачиваясь, — я пока похожу здесь.              В ответ кивок, Ландо растирает ушибленную руку и открывает из одной комнаты в другую. Оскар не смотрит, что за ней скрывается, уверенный в чужих силах вынести все, что бы там ни оказалось.              Глупое решение оставлять бестолкового спутника одного, но помеху своей миссии на казнь он не пустит.              Щелкает замок. Он остается в комнате один. Стеклянные капли люстры покачиваются от сквозняка и больше не отбрасывают света на потолок и стены. Экспрессионистская картина напротив кровати сменила пальмы: из фиолетовых они стали неразборчивым мазком зеленой краски. Выглядит ужасно, если честно. Оскар отводит от нее взгляд.              В дальнем углу номера — вторая дверь. Он заметил ее, когда скидывал Ландо с кровати, чтобы тот не задавал лишних вопросов, если бы тоже ее обнаружил. Она отличается от той, за которой скрылся Ландо: крашеная тем же цветом, что и стена, но отличимая по различию оттенка. Ручки нет, света из зазоров не видно. Это может быть соединительная дверь в соседний номер — чересчур объяснимо и безответно. Может, просто кладовая, или гардероб, ванная комната. Что бы за ней ни скрывалось, Оскар не угадает.              Он секунду прислушивается к тишине, ожидая выбегающего в страхе или вышагивающего с какой-нибудь находкой Ландо, но ничего не слышно и ничего не происходит. Маскировка напрасна, даже при отсутствии ручки, — дверь поддается удивительно легко, стоит лишь толкнуть.              В лицо бьет затхлый, пыльный воздух. Оскар, задержав дыхание, нащупывает выключатель, и помещение озаряется холодным, клиническим светом. Их чуть ли не именной номер оказывается люксом: за потайной дверью прячется переговорная. Большая, вместившая бы целую команду, ослепительно-яркая из-за длинных ламп, с огромным стеклянным столом прямо по центру комнаты, заваленным бумагами.              На стенах газетные вырезки, укрытые рамками с разводами, и плакаты болидов — бесцветные, и Оскар не разбирает спонсоров: буквы и символы нечитабельны, сливаются одни в другие и чешут мозг.              По полу тянет сквозняк. Неслышное, но ощутимое завывание ветра, пропахшего смесью влаги и огня, толкает в спину прямо к столу. Перфекционизм Оскара бы никогда не допустил на рабочем месте такого бардака: по всей поверхности раскиданы листы, ручки, выцветшие стикеры для заметок. В кучу свалены скрепки и скобы. Найти здесь что-то конкретное невозможно. И Оскар боится, что здесь ему нужно что-то отыскать.              Логика в расположении макулатуры не нашлась и от обхода. Вздохнув, Оскар оглядывает раскрытые альбомы в шкафу неподалеку: на одной странице разворота детально изображен двигатель, на другой — фотография разбитого болида. Черно-белый снимок переднего крыла, утопившегося в барьере, разорванный бок, треснувшие шасси. На видимом куске трассы — темные полосы и ошметки травы. На фоне солнца поднимается дым. Шлем пилота скрыт за черным маленьким квадратом.              Жуткое зрелище передергивает тело неосознанно, против воли разума, твердившего посмотреть на фото и просто отмахнуться. Но под кожей стынет противный холод, иней из недосказанности, который стряхнуть нельзя. Не потому, что нет желания, а потому, что потеряется очередная нить повествования сюжета, где Оскар уже не заплутал.              За плечом загорается свечение. Проносится шлейф от паленной резины, словно картинка из альбома обрела собственный запах кошмарной аварии. И в стеклянных рамках вдруг отражается искра — на вырезках из журналов и газет оранжевым расцвели болиды на фоне размытого города.              Оскар резко оборачивается, ударяясь о шкаф, с которого на пол с громким шлепком валится безымянная черная папка.              На столе, с детской легкостью покачивая ногами, сидит фантом. Близко, буквально напротив — шаг, вытяни руку и коснись. Четкий, ясный, окончательно обретший статичность силуэта. Безликое лицо склоняет голову набок, как если бы что-то спрашивало. Что могло интересовать непонятное существо, Оскар не знает и знать не хочет. Хищники тоже припадают к земле, чтобы лучше концентрироваться на жертве. А жертва задолго чует, когда именно становится целью с красным крестом на лбу.              Оскар хватает первое, что попадается под руку, — канцелярский нож не к месту в переговорной и точно не защитит от огня. Он сосредоточенно не сводит глаз с фантома, когда наставляет на него лезвие. Тот наклоняется вперед, точно в намерении зарычать, сказать что-то, что сбило бы настрой Оскара к атаке. Обрисованная линия плеч с черными нашивками горбится, спина изгибается. Зеленые глаза прищуриваются.              Ни резкого звука, ни жеста, но Оскар чувствует пробежавший по телу холод — невидимые когти впиваются в плоть. На груди фантома, чего он не заметил ранее, пестрели наклейки. Черные, синие. Такие же на рукавах и горловине. Такие же, как и на болидах с газет. Такие же, как и на фотографии аварии в альбоме.              Зрение будто прояснилось.              Оранжевый костюм. Яркий болид. Скрытый за черным квадратом шлем.              Гонщик.              Это он хотел убить их на автостраде перед отелем на оранжевом болиде?              Как от молчаливого признания, фантом гордо вздергивает подбородок и сверкает зелеными веками. Заметив на себе скачущий взгляд — от стены, к шкафу и обратно к себе, — он, видимо, не злится и опять наклоняет голову вбок. Жест любопытства, очередного немого вопроса. Ожидания.              — Твоя машина, — в никуда говорит Оскар. Обвинять жертву в ее же смерти жалко и бестактно, но чувства вины нет, пока невыразительность мимики не дает подсказок, а ответа не следует. — И твоя авария.              Тайна разгадана. И все равно ничего не происходит. Фантом мгновение сидит неподвижно. Потом отворачивается: провалы глаз смотрят в увешанную рамками стену. Становится различимее линия носа и челюсти — прямая, ровная. Напряженная, будто от… разочарования или неоправданных ожиданий. От обиды за безапелляционное выдвижение презумпции виновности.              Сквозняк обдувает спину. Во рту скапливается горькая слюна. От ударов сердца дрожит вытянутый нож.              Оранжевое тело ловко и быстро соскакивает на пол, но не бросается вперед, хоть Оскар и бестолково готов к нападению. Чужие неслышные шаги следуют к противоположному краю стола, стекло которого отражает блики огня. Яркий рукав обводит бесчисленные разбросанные бумаги, укрывая их недолгим свечением, словно пересчитывает, проверяет. Или ищет что-то определенное.              Кажется, последнее. Длинные светящиеся пальцы, не касаясь листов, останавливаются прямо над скоросшивателем — на бумагах остается небольшое тлеющие пятнышко, тут же затухающее, когда фантом щелчком толкает свою находку через весь стол к Оскару.              Грязная, измаранная красными отпечатками ладоней папка. Папка с его проектом для конференции в Лондоне, который он должен был уже успешно защитить, подписанная в центре его почерком. Оброненная и забытая не пойми где, сейчас она лежит в руках неправильно, хоть кровавые формы ладоней и совпадают, не так знакомо, как должно ощущаться утерянное детище.              Он нервно подцепляет погнутый край влажной картонной обложки, листы чуть не режут кожу, гарантируя заражение. Титульный лист, что странно, остался почти нетронутым, чистый и не помятый.              Но это не проект по механике, написанный его руками. Хоть здесь и напечатано его имя.              «…37-й круг Гран-при Венгрии унес жизнь молодого и талантливого пилота команды Макларен, Оскара Пиастри. Причиной инцидента стала внезапная потеря сцепления с дорожным покрытием из-за начавшегося дождя…»              Оскар чувствует пульс в сжимающемся горле. Острый ком не проглотить. Участь подавиться вдохом.              «…По данным телеметрии, на выходе из поворота заднюю часть болида Пиастри сорвало из-за аквапланирования на влажной трассе.       На скорости около 280 км/ч неуправляемая машина вылетела с трассы и совершила прямое столкновение с защитным барьером. Сила удара привела к критическим повреждениям болида.       Гонка была немедленно остановлена красными флагами. Несмотря на оперативное прибытие медицинской помощи, спасти гонщика не удалось. Врачи констатировали мгновенную смерть от травм, несовместимых с жизнью…»              Это шутка. Какого черта. Быть, блять, не может: он стоит здесь и читает этот бред, придуманный своим же безумным мозгом. Это не он. Не про него.              Скользящий по спине ледяной пот уж точно реален.              Он снова читает текст — безжалостные слова стоят на месте, утверждая то, чего не может быть. Встряхнуть головой, прогнать наваждение. Это сон. Просто очень жестокий сон. Он проснется. Сейчас. Он должен проснуться. Он не мертв. Он жив: руки трясутся — и это норма при шоке; ребра сдавили грудь — и это привычность от испуга.              Нос щиплет.              Вспышка.              Оскар отшатывается. Перед глазами за секунду темнеет, и под веками, ослепляя, разрывается горячий металл — отголосок той самой аварии. Той самой, в которой он разбился. Той самой, где его мертвое тело не реагирует на зов гоночного инженера.              Ночь сливается с ярким днем. Скорость излюбленно колет адреналин — и пульсирует в голове. Мотор яростно рычит — и перегрызает горло вибрацией.              Слепо цепляясь за холодный край стола, Оскар тут же одергивает руку как от ожога.              Тормоз в пол — и слишком поздно: шины в дым; скрежет, гром; дернуло влево, потом вправо; каждый удар — разряд тока по позвоночнику, прямо в мозг до белых искр.              Оранжевая краска сквозь пленку — треснутый визор, подведшее зрение. Кровь на языке — прокушенный язык, разбитые нос и губа.              Финальный толчок выбивает воздух из груди — то ли там, на венгерском Гран-при, то ли здесь, где Оскар сжимает бумаги со свидетельством о своей смерти.              Он отбрасывает папку — листы разлетаются в разные стороны через стол, устилают пол покрывалом. Новый беспорядок, не больше чем в голове. Там катастрофа. Там знание.              Там — он, запертый в клетке карбона и железа, задыхается от летальных травм.              Оскар падает на колени — ноги не держат, давит тяжесть.              Поворот. Поворот. Шикана. Стоп.              Тайм-аут и гейм-овер.              Это была его авария, а не фантома.              Действительно, у цели. Действительно, последние повороты.              Каждый стук сердца эхом бьет по позвонкам, покачивая тело на леске сознания. Можно ли вспомнить свою смерть? Можно ли ее вообще забыть? Пережить? Оскар трет глаза. Мир за веками темный, бесформенный, с цветными молниями.              Вопросы жгут мозг, требуя ответа, которого не существует. Ведь он не просто помнил. Он знал — знал визг рвущегося металла, с детства полюбившийся запах огня, острый отголосок паленой резины и бензина, пронзительную секундную боль. Помнил, как за звуком гонки писк разорвал ушные перепонки, как не стало света, дня, дождя, как не стало его, как все стало ничем — таким осязаемым, как тепло кожи сейчас, в ледяной переговорной, где судьбой уже задолго решился исход его заезда из прошлой жизни.              Грудь сдавливает спазм. Усилия прогнать навязчивую реальность бессмысленны, темнота за веками лишь усиливает картину последних мгновений. Туман в голове не от сна, не от иллюзий, а от чего-то глубокого, засевшего в костях жужжанием.              Прерывистое дыхание рвется наружу со стонами и всхлипами — противными сухими рыданиями, которые скроет только герметичность шлема или вакуум.              Нет. Нет, это не по-настоящему. Он цепляется за эту мысль, повторяя ее мантрой — молебный шепот о чудовищной иллюзии. Сон во сне. Очередной слой кошмара. Замкнутая сингулярность.              Погрешность переселения душ. Чистилище без бога, в которого он не верил.              Он был мертв. И жил дальше.       Паническая атака давит. Еле ощутимая ладонь фантома на затылке ее не умаляет, делает все только хуже: он чувствует, откроет глаза — и увидит дивный новый мир, в котором обречен прожить остаток дней со знанием смерти. Прикосновения Ландо — к рукам, рубашке, местам, которых Оскар хотел, чтобы тот коснулся, — были точно такими же, только ледяными. А в том, как сжималась рука фантомного гонщика, чувствовались вязкие сожаление, скорбь и ненужные утешения.              Ландо бы промолчал. Оскар был уверен, что тот не стал бы задавать вопросов или отшучиваться. Он бы поверил. Безоговорочно, потому что осознал бы то, что отрицал Оскар, первее него самого.              Но а фантом, если и стоит безмолвный, немо призывает принять и проглотить факт. Факт, доказавший себя сотни раз на пути в эту чертову переговорную.              Ее резкое освещение жжет.              Тошнотворные запахи озона и душной гари, каждый раз, когда встречался фантомами.              Неправильная луна, о которую все же стоило перерезать самому себе шеи.              Вездесущее яркое пламя, тлеющая искра при любом отклонении от канона, придуманного фантомами.              Яркие болиды.              Теперь и оранжевый гоночный костюм. Когда-то — в прошлой жизни, или позапрошлой, или в десятках назад, или ни в одной, — он носил такой же. С тем же грифичным рисунком.              Идентичным угловатому дизайному трех цифр на двери двухместного номера с одной кроватью.              Как модифицируется в пространстве костюм фантома, непонятно. По ощущениям, это происходит каждый раз, когда в голове Оскара по крупицам собирается пазл. Не имеет значения дотлевающая от ожидания ткань, пока на черном бедре фантома горит — цифра. Гипнотизирующая четверка с обрезанными углами.              Оскар не сводит с нее влажных глаз, поджимая губы в линию. Мозг кажется расплавленным, тягучим железом; голова кружится, в пазухах забивается осадок гари — чуть-чуть и от невозможности дышать он потеряет сознание. Или заново умрет. Переродиться ли?              Цифры на двери. Четыре. Восемь. Один.              Грудная клетка горит агонией. В ней что-то скребется, маленькое, но сильное.              — Четыре — восемьдесят один, — голос Ландо ли, или безымянного гонщика, уже неважно. Возможно, Оскар говорит сам с собой.              Чужими словами было разгадано значение цифр — причина, почему за ребрами жгло совместное знание. Четвертый номер, отходя к шкафу, все равно над ним возвышается.              Тогда где?..              Их было двое. Фантомов было двое.              И Оскар — в разбитом, изорванном, поломанном, восемьдесят первом номере, — никогда не был один.              У него всегда был…              — Ландо!              Звонкое эхо бьется о светлые стены так, что ударная волна бы точно поразила мозг, если бы осознание не оглушило его раньше.              Это был он. Водитель спорткара, заставший, бегущий от пожара и тянущий за собой Оскара, от испуга замерший прямо посреди оживленной трассы и слепо ему доверившийся, как будто любая идея Оскара была рациональна лишь на грани с безумием, что они делили на двоих в месте, которое в иных условиях было практически их домом.              Тот парень, в черной кожаной куртке, который от озноба выдыхал пар сквозь дрожащие губы. Губы, что звали его по имени бесконечное количество раз — не счесть, сколько бы Оскар еще прибежал на их зов.              Ландо Норрис. Расписавшийся в журнале кровью Оскара, брезгуя лишь показушно, относившийся к зеленому чаю так настороженно, словно тот был отравлен.              Его Ландо. Который был готов есть киндер на завтрак, обед и ужин, а на утреннем интервью жаловался на сухость в горле. Которого никогда не застать в пекарне в Монако, хотя Оскар знал, что он любит оттуда круассаны. Который глупо смеялся — одновременно на вдохе и выдохе, — что на промо-роликах звучало как кряхтение. Который обнимал крепко и нежно, который целовался каждый раз как в последний, отчаянно и легко. Который устраивался в руках и грелся, говорил бестолковую чушь как интересные факты и уютно был рядом.              Ни с кем его нельзя было спутать.              Ландо Норрис. Пилот Макларен. Его напарник. Гонщик в рыжем костюме с четвертным номером.              Оскар качнул головой. Мысли завертелись калейдоскоп воспоминаний и ведений из этой жизни и из прошлой так, что закружилась голова, что вечное пребывание в отеле Хилотон казалось обычным вечером уик-энда, когда они лежали и листали ленты соцсетей, а неприветливая переговорная сулила разбор полетов и правил команды, где одному из пилоту прилетал ультиматум. А потом они просто приходили в номер, лежали рядом и листали ленты. Цикл.              Чтобы его возобновить. Нужно разорвать тот, что в настоящем, пережимающий удавкой сонную артерию.              Мельтешащая четверка на боку фантома пестрила. Это был цвет Ландо. Это был номер Ландо. Это был костюм Ландо. И по пропорциям это был тоже он: характерный наклон головы, различающиеся очертания кудрей, узкая талия, широкие плечи; встань, и силуэт окажется чуть ниже его ростом — Оскар просто это знал. Но что тогда было с его Ландо? Не с призраком в гоночных одеждах, а тем, что когда-то потерялся и сейчас нашелся.              Фантом чуть заметно напрягается — линия плеч наклоняется книзу и вправо, то ли указывая на очевидность номера, который Оскар ранее не замечал или которого попросту не существовало, то ли защищаясь. Зеленые глаза сузились. Звать его по имени Оскар не намерен, даже если он помог вспомнить, даже если он носит оранжевый костюм и имеет схожесть черт с истинным живым обличием. Гонщик, потерев рукой неясную часть лица, носком спортивной обуви толкает в его сторону черную папку, и та скользит по пыльному полу и ощутимо врезается в коленные чашечки.              Призрак содействовал разгадке: подталкивал к решениям, к спасительным побегам, всегда оставлял подсказки. И чего это стоило? Осознания собственной смерти, исписанного в обманчивой папке с проектом? Реальности, из которой еще предстояло выбраться неизвестным образом?              Стоило ли верить сейчас?              Силуэт фантома вспыхивает — от неслышного шага на месте рассыпаются под его ногами крохотные искры. Неуместная оцепенелость Оскара вызывает эмоций, в последствии рискующих стать разрушительными: один огонек, отскочив от кафеля, обжигает кожу. Оскар прямо на полу раскрывает черную папку.              «Ландо Норрис найден мертвым.»              Намерение закрыть заголовок ладонью или отпихнуть от себя весь текст он перебарывает. И на это решение не влияет шелест ветра и огня над ухом.              Все неправда.              «Пилот Макларен Ландо Норрис обнаружен мертвым в своем номере в отеле Хилтон. По предварительной информации, причиной смерти стало самоубийство. Команда Формулы-1 пока не выступила с официальным заявлением. Трагедия произошла накануне очередного Гран-при, вскоре после гибели напарника Норриса, Оскара Пиастри.»              Вторая новость краше первой. Шутка даже не улыбает. Она выжимает из груди полувыдох-полухрип и трясет конечности.              Ландо жив. Как он может быть мертв? Самоубийство? Без заявлений команды любое слово прессы — желтуха. Сплетни. Ландо на такое не способен.              Он не мог. В прошлой жизни он не мог так с собой поступить. Наличие Ландо рядом с ним в странном вневременьи, где грань между прошлым и настоящем размыта, а будущее неопределенно вовсе, — не признак его смерти.              Да ведь?              По спине, как одеяло, продавливая мышцы, раскатался болезненный клубок.              На развороте после первой страницы, в файле, словно в мягкой, подвижной рамке лежал клочок бумаги из отельного блокнота. Небольшого, который обычно валяется на тумбочках и столах вместе с карандашами, для быстрых записей. В них Ландо чертил крестики-нолики и разные бесформенные фигуры.              И вот здесь же. В оборванном уголке — незавершенная партия детской игры. И запись. Быстрая, неровным почерком. Карандашом. Четыре слова: «Мне жаль. Простите меня».              Идиот.              Блять, какой же он идиот.              Винить жертву в ее же смерти жалко и бестактно. И чувство вины есть, хоть Оскар и не может совладать с собой: его взгляд клеймит безликого фантома глупым осуждением за представленные улики, и тот ежится, ощетинивается темнеющим сиянием, когда чуть наклоняет корпус к земле, чтобы оказаться с Оскаром на уровне глаз. Черный воротник скрывается подбородком, когда склоняется голова — дрожащий поклон. Словно оправдывается. Зло, на грани срыва, оправдывается за собственную гибель.              Зеленые глаза прячутся за длинными ресницами — гонщик в ярости не на метафоричного убийцу. А на самого себя за идиотскую выходку. На реакцию Оскара — непринятие, долгое осмысление, беспричинную агрессию, когда время на исходе.              — Зачем, — сипло спрашивает Оскар. Поперек горла встал железный осколок — дерет слизистую, заполняя внутренности липкой влагой. — Просто… для чего он… или ты это сделал.              Вопросы риторические. Интерес в никуда. Он не ждет ответа, хоть и слышит его:              — Было нарушено правило.              Скрежет сквозь стиснутые зубы: так говорил Ландо, когда противные боли после гонок ударяли в спину. Натужно и неохотно, словно вонзали в плоть тупой нож.              — Какое? — шепчет Оскар.              — Правило папайи, — шелестит фантом и продолжает его собственным шепотом и тихим голосом Ландо: — Нельзя. Делить. Неделимое.              Слепо верить и внимать. Знать и быть убежденным.              Всегда их было двое.              Фантомов. Оскар Пиастри и Ландо Норрис.              Дежавю мыслей сворачивается в теплый клубок.              И если перед ним стоит Четвертый, то есть и Восемьдесят Первый… Который показывает Ландо свидетельства. Рассказывает одновременно две истории, идущие не параллельно, а пересекающиеся в точке невозврата, когда пульс вдруг останавливается в непрерывную линию.              Правило нарушать нельзя. Оскар не станет снова преступать закон, пусть в первый раз сделал это не нарочно.              Оранжевый силуэт не обретает лица или новых деталей костюма: он и так показал Оскару все, что нужно было знать. Все, чтобы раскрыть глаза на очевидность: искать не приходилось — все было на каждом шагу, буквально перед носом. Оскар искал того, кто всегда было рядом. Одновременно крошечным комочком в груди и целым образом, прожившим с ним кошмар. В каждой вселенной. В каждом мире. При любом стечении событий. Потому что они неделимы.              Это не карма и не наказание. Это гипотеза.              Шипение пламени над ухом, сливающееся в разные интонации голоса Ландо, складывается уже не в наказ, а практически в слезную, задыхающуюся мольбу:              — Бегибегибегибеги.              Смысл состоял в том, что сколько бы фантомы ни призывали бежать, Оскар скрывался от ответов. Не от надменной милости фантомов, как он думал, собравшихся поиграть со своими пленными, и не от монстров, грозившихся сбить их на оживленной автостраде перед зданием отеля. Он бежал от иррациональной версии себя, той привычной, что хотела заставить усомниться в реальности и подчиниться давно забытому правилу, выжженному под кожей.              Безликие силуэты с их именами всего лишь желали помочь, говорили «Пойдем со мной. Тебе не понравится, но ты не пожалеешь», заставляли вспомнить, что он и Ландо ими и были — яркими доказательствами правил папайи, которые не поддавались законам физики и понимания.              Прямая созависимость. Везде и всегда. Делимое. Делить. Нельзя.              И смерть их больше не разделит.              Оскар срывается с места — колени болят, мышцы колет не напряжением, а колким предвкушением встречи с ним, когда-то утерянным, забывшимся, но родным и живым. С тем, что знал и верил: они увидятся, вновь, в тысячный раз, когда внутренности не будет сводить от недосказанности и непринятия.              Фантом вспыхивает пламенем позади — на картинах в переговорной горят почти что раскаленно-белые отсветы. На кафель разлетаются бумаги со стола. Сила смиренной стихии подгоняет в спину, и Оскар, не оглядываясь, толкает дверь.              — Ландо!              — Оскар!              Чужой голос ломается на последнем слоге в ноту тусклого сомнения и легкой потерянности. Радость и надежда тоже имеют зудящий под языком вкус горькой соли.              Оскар даже не успевает раскрыть объятий. Ландо со встречного набега врезается ему в грудь, сильно, жестко, и пусть ломаются ребра, если их треск означает держать в его руках. Знакомые вес, форма тела вжимаются плотно, до онемения конечностей, так, что Оскар чувствует их общий пульс — где-то в шее, куда уткнулся нос; под ладонями, которыми он вцепился в черную куртку; за грудиной, в которую упирается скачущее сердце Ландо.              Минуты плавятся в бесконечность — неопределенную даль времени и пространства, где они застряли вдвоем. Не имеет значения, как отсюда выбираться и нужно ли выбираться вообще; важно, что они вдвоем. Всегда и навечно.              Оскар зарывается лицом в кудри. Они слегка пахнут медикаментами.              Повиснув на его шее, Ландо отстраняется — и наконец удается взглянуть на него нормально. Родинки на порозовевших щеках занимают свои места, но носу — белесый шрам, длинные ресницы отбрасывают тени на зеленые глаза, в которых застыл блеск эмоции, не имеющей названия — что-то между обожанием, счастьем и кривой виной от невысказанности, от физической слепоты, когда нужно было доверять чувствам.              Оскар проводит большим пальцем у него под глазом. Руки больше не оставляют кровавых следов. И карамельная кожа Ландо теплая: найдя покой, он наконец-то согрелся — больше не дышит паром, а причина дрожи — уже явно не переборотый холод. Это распирающая внутри сверхновая.              — Ты разбился, — говорит Ландо, тоже бегло исследуя лицо напротив. Обвинение в его голосе всегда имело оттенок детского предательства, едва скрывающего накатывающую бурю. — Ты оставил меня там одного.              В уставшем взгляде — тихая скорбь и улегшееся принятие.              Лучшая защита от неудобных вопросов — нападение. Ландо не любитель расспросов, но выбранная им тактика — хоть и сжимает сердце от яростной заботы — на Оскара действует слабо. Сколько бы Ландо не таил обид, рано или поздно они вскрывались пульсирующими ранами, поэтому понять его было несложно. Предательство совершено. Но Оскар хотя бы нарушил правило не намеренно. В отличие от самого Ландо.              — Я знаю, — тихо говорит Оскар. Ландо ластится к его ладони, как кот, утыкается в нее теплым носом и закрывает глаза, тяжело выдыхая. Его мерное дыхание сбивается от следующего вопроса. — Но что сделал ты?              Вдруг все записи, ложные данные — и правда всего лишь глупые спелтни.              Мышцы спины под курткой сокращаются, сжимая тело в крепкий клубок. Шаг назад. На расстояние вытянутой руки, как если бы за долгожданной встречей через жизни следовала пощечина.              Ландо размыкает губы, и тут же тянет их в дрожащую линию, как будто отказали голосые связки. И уж лучше бы он просто съязвил что-то в духе «Я на тебя еще не нагляделся, а ты уже мне что-то предъявляешь».              Но он понимал, что Оскар знал ответ. Потому что тоже держал его в руках и видел. Потому что, Оскар был уверен, Восемьдесят Первый возымел ту же спасительную наглость тыкать в лицо обвинениями и доказательствами, что и Четвертый.              — Я… — Ландо с трудом сглатывает. Цепляет пальцы в изломанный замок и смотрит на них с отчуждением. — Я не… Это все так сложно, Оскар. Так, сука, тяжело. Ты помнишь, что произошло? Я знаю, что помнишь, — его взгляд на мгновение поднимается к лицу замершего Оскара, а затем вновь падает в пол, так же резко, как громкость правдивых слов и шума на фоне. — Но мне? Я? Я остался один — там никого, там ничего, Оскар. Там люди, которые носили траур в месте, где выжигает глаза папайя. Там все тихо перешептываются, потому что не знают, что делать. Там дом без тебя.              То, как Ландо в лихорадке разума обхватывает себя руками, царапая черную кожу куртки уголками ногтей, прожигает дыру в сердце Оскара мучительнее, чем сбивчивые слова. Он делает шаг, ближе — придержать и успокоить, — но Ландо отшатывается от его прикосновения, намеренный закончить то, что начал.              — Ты приходил ко мне, — продолжает Ландо, облизнув губы. — Во снах, в бреду, без понятия. Я тебя видел. Ты не отражался в зеркалах, на твоем виске глубокая кровоточащая рана. И ты не давал себе помочь. Я… — судорожный выдох дает ему секунду, чтобы не разложиться на части. С прикрыванием век в зеленых глазах мелькнет блик. — Они выписали мне таблетки, сказали, шок от потери пройдет, что нужно просто ждать и не обращать… не обращать на тебя внимания. А потом ты пропал. Ты просто исчез, Оскар. Ни следа не осталось, как будто тебя и не было никогда. Как с пустотой в груди помогут таблетки?              Он буквально молил об ответе. Просил о простом решении не совершать глупости, просил снять с себя ответственность за совершенное действие.              У Оскара рябит перед глазами.              — В какой-то момент я замерз, — смаргивая слезы, Ландо заламывает пальцы и прижимает их к животу. Ледяной приговор пронзает сквозь кожу, ткань, прямо в кости. — Мне было так-так холодно. Твоя одежда меня не грела. Ничто не имело значения без тебя, и выход был один. Ты знаешь, я хватаюсь за любую идею. И эта была, к счастью или к сожалению, последней. Я… — он бросает быстрый взгляд на свои руки.              На предплечья.              И — о господиблять — слушать больше нет сил.              Внутренности Оскара скручивает в тугой, болезненный узел. Мозг отказывается обрабатывать информацию, но каждый звук, каждое слово Ландо пробивает его насквозь и царапает изнутри.              Думать о своей смерти, знать и пережить ее — не одно и то же с тем, чтобы обличать действия и мысли в речь, которая по окончании станет почти что осязаемой в воздухе номера. Слова Ландо оседают на легких, превращаясь в паутину.              Осознание смерти родного человека ни в коем разе не легче собственного. Оно только тяжелее. Потому что говорить и слушать — вещи тоже не одинаковые, они противоположности.              Шагать в бездну едва ли страшнее, чем не держать трясущегося от истерики Ландо. Оскар притягивает его к себе, обратно в спокойствие рук. Кудри щекочут шею, влажность на коже — внутренности.              Ландо плакал. Так сильно, что от ударов его сердца у Оскара разбивались ребра, а глаза жгло лавой. Он широкими движениями гладит спину, с нажимом трет лопатки, сжимает шею, чтобы напомнить о кислороде, потребности дышать. Рубашку скребут; если бы не слабость — физическая, эмоциональная, — не будь голос осипшим, Ландо схватил бы его за воротник и тряс, кричал бы и судил за непредвиденную оплошность на трассе.              Но в его теле, как и в глазах, в сухой линии искусанных губ, в изломе острых, изнеможенно опущенных плеч, была сплошная усталая боль. От жизни в незнании, что делать, как поступать и как справляться. От всепоглощающей реальности, из которой убирают главный смысл. От безответной, молчаливой галлюцинации в зеркале утром, днем и вечером. От голоса в голове, на очередном повороте советующего снизить скорость.              Оскар аккуратно, маленькими шажками, теснит его к кровати, стараясь не споткнуться о скинутое одеяло, и сажает на самый край. Бессильное тело Ландо само падает поперек простыней на спину, он тут же закрывает лицо руками. Рыдания стихают; их отголосками остаются лишь влажные, приоткрытые губы и выравнивающееся дыхание — грудная клетка поднимается и опадает в знакомом Оскару ритме их общего, синхронного пульса.              Он ложится рядом, плечом к плечу, аккуратно прочесывает мокрые от слез кудри у виска, и Ландо перекатывается к нему ближе: кладет голову на грудь и сжимает его ладонь своей.              Некоторое время они лежат в молчании. По потолку от люстры скачут солнечные зайчики — тихо, как колыбельная. Успокоившись, Ландо едва слышно мычит что-то сквозь сомкнутые губы. Может, как раз напевает ее.              Оскар смотрит вверх. Выдох вместе с вопросом вырывается непроизвольно — только он разбирает в тишине слово, он себя ненавидит.              — Как?..              Ничего не происходит. Парадоксально комната не сужается и не расширяется, фантомы не являются, чтобы разорвать его в клочья за прерванный покой. Все странно неподвижно.              Бросая взгляд вниз, он видит, что Ландо закрывает глаза, как от новой волны нефизической боли, и приподнимает слегка дрожащие уголки губ.              — Я замерз, — повторяет он, словно это все объясняло, с нежной улыбкой. — Я набрал горячую ванную. Залез в нее в худи с твоей домашней гонки. Выпил таблетки по расписанию, запил зеленым чаем. И… — Ландо неопределенно, но определимо, на пару сантиметров приподнимает руку с простыней и вращает кистью. — Чтобы теплая вода вымыла стылую кровь и наконец меня согрела.              Ландо тихо дышал рядом. Размеренно, успокоившись не просто от истерики, а от погони за призраком с кровоточащей раной на виске. Не отражавшимся в стекле, но, Оскар уверен, мелькавших в зеркалах заднего вида на сумасшедшей скорости. Видел ли его Ландо тем же фантомом без лица и в оранжевом костюме? Узнавал ли его или продолжал бежать, гнать, разбиваться и трескаться?              Держал ли его за руку Восемьдесят Первый номер, когда тело Ландо еще оставалось теплым, согревшимся — но он сам уже не реагировал, не смел испугаться, потому что дефект мироздания приготовил ему кошмар, где он замерз чуть ли не насмерть? Вода не принесла долгожданного спокойствия, она лишь затопила его.              А Оскар не смог его спасти, потому что сам утонул в дожде и огне раньше.              — Может, это какая-то хрень с переселениями душ? — вдруг спрашивает Ландо, с выдохом облегчения, и шмыгает носом.              Оскар кладет их сжатые в замок ладони на чужую грудь, на сердце, и считает про себя удары.              — До этого я не верил в реинкарнацию, — выдыхает он. — Может, это и не она вовсе.              Вздох.              — Не хочу засыпать. Не хочу заново тебя терять.              — Ты меня не потеряешь, Ландо. Ты просто… закрой глаза. Я буду здесь. Рядом. Всегда с тобой. Обещаю.              Минуты притворяются часами. Блики люстры убаюкивают Ландо, судя по глубокому дыханию и размеренному пульсу. Оскар мечтает, чтобы вес его тела вплавился в собственное навсегда, как раньше.       Он смотрит в потолок сухими глазами, потому что потерял последнюю причину их закрыть, и гладит чужие грязные волосы. Ландо притирается к нему щекой, тепло сопит на груди и редко судорожно выдыхает, как будто из него высвобождается остаточная энергия просто быть.       Голова пуста. Не остается ни единой мысли, как будто Оскар израсходовал всю инженерную силу к беспрерывной работе и готовности действовать. Запекшаяся на лице кровь стягивает кожу век, как швами. Конечности тяжелеют, губы слипаются от сухости, под дополнительным весом Оскар словно растворяется.       Под молчание целого мира глаза закрываются сами собой.

***

      Свет фар ловит очередной знак ограничения скорости, блики сужают зрачки. Чтобы увидеть спрятанную за высокими деревьями линию горизонта, нужно пригнуться над приборной панелью. Но даже так не станут заметны далекие очертания светящегося города, потому что заповедник отрезал пути и выходы из свежей, приятной природы.       Оскар трясет головой, сжимает руль — и хватает ртом воздух.       Все это… просто сон?       Аварии не произошло — значит, не кома.       Метры тянутся друг за другом четким белым разделением полосы. Тем, который в одночасье испарился в тумане, когда он собирался доказывать ее наличие незнакомому водителю.       Он оглядывает задние сиденья. На подголовнике висит пиджак, которым он укрывал колени замерзшего парня в черной куртке.              Смотрит в зеркало заднего вида. На лице нет пятен крови, которой он испачкал волосы Ландо Норриса, когда спасал его из-под колес болида.              На пассажирском сиденье, окрашиваясь красноватой подсветкой в малиновый, лежит папка с его черной росписью. За обложкой которой он нашел свидетельства о смерти его и Ландо.              Дефект мироздания не имеет имени Ландо, но появляется из ниоткуда в обличие его черного, блестящего в полумесяце, спорткара. Противотуманный свет очерчивает границы проезжей части, чуть дотягиваются до стены деревьев.              Теперь хотя бы на своей полосе. Губы тянет не верящая улыбка.              Оскар жмет тормоз в пол.              Грудь, сдерживаемая ремнями безопасности, едва касается руля.       Чужая машина останавливается на обочине встречного направления. Открывается дверь, Оскар чуть ли не рвет ремни, когда выскакивает на сухой асфальт и бежит к вышедшему Ландо. Черная куртка, зеленые блики в глазах, шрам на носу.              Ландо ударяется спиной о низкую крышу своего спорткара, когда Оскар прижимается к нему губами. Много, сильно, часто. Безостановочно. Навечно и навсегда.              Волосы вьются от порывов влажного, озонового ветра. У Ландо вкус мятной жвачки.       — Я ехал домой, — выдыхает он. Уже без пара. Без дрожи. Сейчас в прохладе леса он обретает свободу от зависимости температур. — Ты со мной, Оскар?              Оскар закатывает влажные глаза, глупо смеется и гладит Ландо по щекам. У счастья запах древесного и цитрусового парфюма. У счастья запах дома. А дом там — где есть его Ландо. Где сингулярность обретает концы и края, скрытая за клеткой деревьев оранжевое свечение.              — С тобой.