Просто били?

Андрей будучи цветастой башкой, яркой личностью и, на минуточку, не скрывающий своего пидорства — это идеальная мишень для травли. Собственно, мальчишки из параллели думали также. У Серафима Владимировича уже дёргался глаз от сообщений ученика. Интерес классного руководителя стоит сказать давно уже перетек из обычной заботы в нечто запретное. Да и сам Андрей старался не надумать себе лишнего, пока учитель, ласково наклонившись, заклеивал пластырем избитую коленку. Сидорин пытался остановить травлю: собирал собрания, отчитывал родителей, преподователей, искал меры наказания, предлагал перейти в другую школу в конце концов! Но даже когда буллинг перетек в физический, матери Федоровича было плевать. Тот регулярно возвращался домой в синяках и ссадинах. Хоть ежедневно води к директору — хуй что они сделают. Ещё и попросят решить ситуацию мирно, чтоб, не дай Боже, репутацию школы не подвёл какой-то подросток с ярко-розовой башкой. Кажется, только Серафиму и было дело до его личности. — Серафим Владимирович! — знакомый голос громким стуком раздражает кабинет прям посреди урока литературы с «10 б». Сидорин успевает перекреститься в душе. И не зря. За порогом стоит Андрей, держащий у груди свёрнутые бинтами руки. Глаза на мокром месте. — Проходи… — Серафим серьезничает, подставляя к своему столу стулик. Федорович дрожит, не решаясь что-то произнести. Сидорин вздыхает, собирается с силами, благо, хоть класс сейчас решает контрольную, и можно на них не отвлекаться. Наливает немного воды из кувшина, стоящего на подоконнике, любезно выделенного администрацией для поливки цветов, но Серафим преподпочел использовать вещь для того, чтоб не сдохнуть от жажды на занятиях. Личную кружку учителя с незамысловатым рисунком котёнка Андрей берёт очень аккуратно, стараясь не пролить, не разбить и не травмировать уже существующие на руках ранки. Пьёт панически, захлёбывается. — Не торопись, спокойнее, — встревоженные глаза преподователя заботливо окутывают влажный взгляд. Руки Сидорина в помятом деловом костюме округло гладят волосатые руки в партаках на задранной по локоть рубашке. Такие разговоры начинать всегда было сложно. Будь Серафим хоть несколько лет учителем, каждая новая школьная драка даётся, как в первые. Подростки ж резкие. Непослушные. Закрытые. С ними аккуратно нужно, да кто бы подсказал как. Только взрослый здесь ты. Взрослый, к которому пришло избитое дитя за помощью. — Били? Серафим не давит, спокойно, хоть и разочарованно оглаживает заметную ссадину на лбу. Андрей обессиленно кивает. — Серов поди, со своими дружками опять? Федорович пытается сдержать слезы и оттого опускает голову, скрывая взгляд за чёлкой. — Они… — Он почти шепчет, хоть разговор итак не громкий. Школьники заняты списыванием контрольной, им только в плюс такое отвлечение. — В общем, вот. — С этими словами подросток раскрывает забинтованную ладонь, в которой блестят пара окровавленных лезвий. Сидорин не сразу понимает что к чему, но находке пугается. — Откуда это? — худшие предположения вот-вот накроют учителя, — Ты… — Подбросили. В пенал. И сменку. — Андрей дрожит неестественно сильно, пытаясь не давать волю эмоциям, но честно, спустя столько бесконечных месяцев травли это сделать сложно. — Поранился? В мед пункте был? — знает, что вопрос чисто риторический, бинты на руках выдают положительный ответ. — Немного. Там… Не так серьёзно. — Федорович не выглядит взволнованным по поводу своих травм. И вправду, лезвие немного вошло под кожу меж кистью и запястьем, но не критично, пару раз забинтовать и будет в норме. Несколько порезов на пальцах вовсе за пару дней затянуться. Серафим еле сдерживает желание обнять подростка, выдав эмоцию сострадания, но сдерживается жёстким и правильно строгим, для преподователя, ответом: — Я обязательно скажу Дмитрию Васил..... — Не надо! — почти вскакивает, перебивая Андрей. Знает, что после директорского выговора получит вдвойне. Да и учителя своего подведёт, итак немного репутации осталось. Сидорин вздыхает, поглаживая яркую голову. — Я могу понять почему ты против. Но это мои обязанности. Мне же надо принять какие-то меры. — вдруг замечает на шее школьника сломанно висящую на одном единственном проводочке половинку наушников. Эта поломка напоминает и самого Андрея — висящего на волоске. Проводок в таком случае сам Серафим. — Тоже они сломали? — Н-нет…я просто упал… Когда они налетели… Сидорин думает пару секунд и всё же гладит ученика по плечам. — Пойдём, отпрошу тебя с биологии. Потом сходим к Дмитрию Васильевичу. У вас ведь это последний урок? — Да. — скомканно-нервно шипит Андрей, встаёт со стула, хоть головы и не поднимает. — Пойдём, горе моё. — ведёт под руку Серафим, на секунду обращаясь к детям, — Не списывай, Лена, я всё вижу! Сейчас вам Эрику Николаевну позову!

***

— Проблемный ребёнок. На совет профилактики его надо! Вам бы, Серафим Владимирович, лучше к экзаменам будущий выпускной класс готовить, а не вот этим вот заниматься. — недовольно причитает завуч, около пожилая женщина, за соседним от директора столом, пока Андрей калякает объяснительную жалобу того, что с ним сделали. Серафим ласково наклоняется к десятикласснику, окутывая рукой голову и щекочет розовые выцветшие прядки. — Не слушай. Никого не слушай. Всё хорошо. Замечает, как, видимо совсем бессильный, Федорович грузом опирается на его тело. Подчерк коренится на сорок пять градусов. Он устал до безумия. Устал от этого дерьма.

***

Андрея напрягло полное отсутствие задир с утра. Уж кто-кто, а они не упустят момента докопаться тогда, когда свидетелей почти нет, и перемена долгая. Доходит только тогда, когда свора недовольных ребят всей своей четвёркой валится из кабинета директора, недовольно матеря всё несусветное. Андрея в первую очередь. Сделали видать выговор. Федорович рефлекторно валится за угол, но увы проблемная цветастая голова выдаёт его. Забитое до страха дитя почти падает, согнувшись, и закрывает лицо локтями, но вместо ударов…его гладят…? — Доброе утро, Андрей, — учитель нежно улыбается. — Ты чего тут? Федорович собирается себя в кучку только через пару секунд, осознав кто перед ним. — Здравствуйте, простите! — Прячешься? — Ага. — неловко признается. — Пойдём в кабинет. Я хоть рядом буду. — шурша в руках какой-то папкой подаёт руку подростку. А у Серова уже аж кулаки горят от злости. Ему отчислением угрожают. И всё из-за этого розового выскочки-пидора! Ну тут без мести никак. Избить, поиздеваться, испортить имущество? пф, слишком мало. За такое не прощают.

***

Широкий короткостриженный мальчишка прыгает на подоконник школьного санузла, присвистывая своим кентам и затягивается электронной сигаретой. — Пизда ему. Гогот пацанов разносится по небольшому помещению. — Слышь, слышь, а что ты придумал то? — любопытно улыбается парнишка бурятской внешности. — Отмутузим? — наивно предполагает самый накаченный школьник компании. — Лучше. — не теряет ухмылки глава шайки меж затяжками. — Но тут мне нужна ваша помощь, братаны. Последний, Ванька, самый трусливый и миловидный, только многозначительно вскидывает бровь. Тройка ребят с интересом окружают подоконник и начинают шептаться. Андрей не мог и предполагать какие планы у злюк на его наказание. Не до конца понимает и тогда, когда бурят с накаченным швыряют тело на пол, заламывая руки с обоих сторон. Федорович оказывается на коленях. Он барахтается ещё секунд тридцать, прежде чем понять, что всё бесполезно и смириться со своей участью быть избитым. Но бить его не спешат. — Снова жаловаться вздумал, уебок, — цедит сквозь зубы разъярённый Серов, да так, что вот-вот слюна полетит. Хватает Андрея за подбородок, сильно сдавливая челюсть. — Думаешь, твой Серафимка тя спасёт? Оу, вы посмотрите, может вы ещё и трахайтесь! А, ну да, ну да, наверняка, ты ж у нас пидор. — Нахуй иди. — сплевывает в сторону ком с горла Федорович, пытаясь держать лицо. Внутри уже ломается последняя надежда на спасение. И прав ведь, Серафим не спасёт. — Чо, ты его или он тебя? Да ладно, можешь не отвечать, мы итак знаем. — Я твою мать ебал, отъебись от меня уже. — шипит Андрей, когда его голову болезненно вздергивают вверх. — Слышь, не перегибай, чмоня розовая. Федоровича подталкивают, заставляя неслабо проехаться по полу коленками и ударяют по хребту. Он шипит, зажмурившись, но один на троих сделать ничего не может. Ванька стоит за дверью, видимо на стрëме. Кричать бессмысленно, уже проходили. — Боюсь представить, что о тебе подумает любимый учитель всех учеников, когда застанет, как ты сосешь в туалете бедному сопротивляющемуся Ванечке. — играет голосом разных интонацией издевальчески пацан. И только тут до Андрея начинает доходить, что от него потребуют. Дёргается, до того, что рвёт рукав гавайской рубашки, но хватка парней только усиливается. Начинает чертыхаться. По сути бесполезно. Злющий Серов хватает Ваню за плечо, затаскивая внутрь. Похоже тот предложению тоже не особо рад. Хотя главарь шайки и вправду всегда науськивал кентов своих против Андрея. Вряд ли без него, те хоть какое-то внимание уделили ему. И вряд ли кто-то из них теперь будет противостоять авторитету. Да нет же, послушаются, станут соучастниками. Волей не волей. Чтоб не выбиваться из толпы. Чтоб самим не стать жертвой. Не стать как Андрей. Они то не понаслышке знают, что делают с предателями. Федорович жмурится, когда пред ним вываливают орган из штанов. Противно до тошноты. Проще откусить, чем повестись на эту авантюру. Но с его упрямого лица, медленно летящего в бездну безысходности, орава только громко смеётся, тыкая носом в волосатый лобок. Это просто пиздец. Андрей протестующе мычит, его хаотично тянут за волосы с обоих сторон, кидая лицом о кафель, а потом возвращают обратно к ширинке. Становится реально страшно. И мерзко. Былые матерные речи скатываются комом в горле, он готов поклясться, сейчас стошнит. Но ничего не происходит. По губам только грубо и бесконечно елозят чужим членом. Мокрых глаз, чтоб посмотреть на ситуацию, Федорович открыть не решится. Внезапный пинок ногой к животу, такой силы, что Андрей вскрикивает, приоткрывая рот, чем подставляет сам себя. Солёный вкус неприятно обжигает губы. Его трясёт. Мерзкая картина. Противно, противно, противно. Орган не слабо толкается внутрь, он врезается с болью, до основания. Горло саднит мгновенно, Федорович давится, слюнявит, хочется сблевать, да рот занят. Взгляд ловит Серова — пацан стоит в стороне с камерой. Сука. Блять. Завтра же этот кадр разлетится по всей подслушке школы. Парни натурально друт копну розовых волос, заставляя вопить прям с членом во рту. Они явно что-то говорят меж смешками и своими неадекватными комментариями, но Андрею не до этого, его в горло ебут. Он даже рад, что мозг не даёт слышать их слов. Смешки быстро затихают. Парни позорно сбегают. Будто ничего и не было. Будто они только что не совершили очередное противоправное деяние. Андрей с последних сил за секунду припадает к краешку унитаза, начиная блевать. Мерзость ни с языка, ни с желудка не вытянешь. К чёрту лицо, эмоции. Федорович рыдает, навзрыд, вот так глупо, оперевшись горячим лбом о белый край, меж приступами рвоты. Нет никаких сил сдвинутся с места, с этого пола. С пола, где это происходило. Надо найти Серафима. Писать бесполезно, на уроках не прочтёт. Зареванный, красный Андрей судорожно перебирает контакты, замыленным взглядом не сразу находит нужный. — Извините, — даже слова без слез произнести невозможно. Он кряхтит, пытаясь откашлять першение, но только скатывается в едва слышимый шёпот. — Подойдите в мужской туалет. Пожалуйста. Сидорину кажется, что он никогда так быстро не бегал. Увы, дорогой ученик в приступе паники не удосужился указать этаж своего нахождения, так что пришлось гоняться по лестнице так, как ни один учитель не имеет права. Но ещё больше пугает картина, когда Серафим всё же находит Андрея. Федорович никак не реагирует на него, продолжая рыдать на краешке унитаза, и становится так страшно за него. Андрей, будучи своего рода «настоящим мужчиной», никогда в жизни не рыдал в школе настолько громко, сильно и в открытую. Не позволял себе. Может быть, за закрытыми дверьми, думал иногда преподователь. У школьника взлохмачены волосы, и разодрана рубашка. Разбит нос. Опухли костяшки и запястья на руках. Серафим совсем неприлично для своего делового костюма подсаживается рядом, видит, что того только что вырвало. — Что стряслось? Андрей, плохо? Но Федорович не отвечает, только спадает ему на плечо, дергаясь от бесконечных всхлипов и надрывного дыхания. Сидорин обнимает, гладя спинку, и шепчет: — Тише, тише, тише. Всё, всё, всё. Что такое? Серафим прекрасно видит, что успокаиваться Андрей не планирует, оттого ловит момент, когда тот ослабляет истерику, и приподнимает за плечо, аккуратно вставая. — Пойдём, пойдём со мной. Федорович знает, что учитель не тот человек, с которым сейчас стоит куда-то идти, но идти приходится. Если не с ним, то с кем? Наполненная детьми школа кажется Андрею пустой. Глухой. Хотя все продолжают жить своей жизнью. Не хочется, чтоб другие видели его в таком виде, так что ученик тихо хнычет в собственный рукав, прикрывая лицо. Сидорин ласково тянет за талию по коридорам. — В медпункт? Федорович отрицательно кивает. Серафим меняет направление к кабинету литературы. Благо, вместо урока несколько девчонок — одиннадцатиклассниц, готовятся к ЕГЭ. Они же с порога заваливают учителя вопросами, на что тот молча показывает пальцем знак тишины и прячет зареванного школьника за собой. Подставляет стул, садит. Всё как вчера. Правда отличие есть. И заметное. Серафим ловит себя на мысли, что никогда не видел Андрея таким. После избиений, после опускания головой в унитаз, после подкладывания лезвий или подставительных шпаргалок он никогда не рыдал так сильно. Что бы не происходило. Оттого тревога сгущается сильнее. Нет, с ним точно что-то произошло. Расскажет? — Андрей, — такие разговоры начинать всё ещё не просто. — Что произошло? Федорович множественно вертит головой, не желая отвечать. Нет, это определённо плохо кончится. Громким скандалом, чем хуже. Такое нельзя рассказывать преподователю. — Ты можешь мне рассказать. Я не буду злиться. — знает, что врёт. Эта фраза — типичная обманка из психологии для детишек, которые поведутся на несуществующий «мостик» доверия. Но Андрей похоже и не ведётся. Тогда Серафиму приходится чем-то жертвовать. Он взвешивает решение. С одной стороны можно поступить как хороший учитель, но плохой человек: соврать, что разговор личный, но меры, с школьной верхушкой на пару, предпринять. С другой — поступить как хреновый учитель, но как человек: искренне оставить разговор между ними. Сидорин был одним из тех немногих, кто отстаивал интересы учеников при любом раскладе, умудрился даже подсобить увольнению Игоря Леонидовича — обжшника терроризировавшего женскую половину учеников, оттого среди детей был любимым. Зато для учителей уважаемым не считался. Хер с ними, с этими докладываниями. Докладывай, не докладывай, всё равно ничерта не меняется. Андрея всё ещё чморят. Преподователь просит выпускниц уйти на «переменку» подмигивая, чтоб свалили на подольше. — Давай, договоримся? — Серафим гладит опущенную голову. — Это останется между нами. Клянусь сердцем родной матери. Затем добавляет для уверенности: — Обещаю никаких походов к директору. Веришь мне? У Андрея на миг блестят глаза надеждой. А затем рука тянется ко рту, прикрыть, чтоб ненароком не стошнило снова. При воспоминаниях об этом. Он не может выдавить и слова только отрицательно кивает. Но выпытывать и не приходится. Внезапно пришедшее уведомление от неизвестного номера с фотографией всё объясняет. На фотографии Андрей. В слезах, будто от удовольствия, отсасывавает чей-то хер. Дальше ширинки фотография обрезана, но виновников вычислить не трудно. Ещё и глупая подпись. «Думаю, вам стоит знать это и претпринять какие-то меры по наказанию ученика. Такое в школе нидопустимо.» Ну да, чтоб написать «предпринять» через т и «недопустимо» через и, надо быть гением. Серов, очевидно. Но перед этой мыслью приходит другая, ужасающая до холода костей. Они домогались до Андрея. Они унизили его таким действием. Они заставили его. У Серафима трясутся руки от осознания, в какой же заднице он оказался. Что делать в такой ситуации? Андрей молча роняет слезы, не глядя на учителя, он явно не видел, что у того на экране. — Я не могу сказать. Я не хочу, чтоб… Чтоб об этом знали. — Андрей, ты меня пугаешь. Я ваш учитель, я за вас отвечаю, мне необходимо знать, что довело тебя до такого. — врёт Серафим так, будто ещё не знает. — Били? — вздыхая, шепчет Сидорин. Как вчера. Но в этот раз Андрей сильнее сжимается, дрожит. Серафиму кажется, что десятиклассник очень нуждается в обнимашках, но не признается в этом. А какой шестнадцатилетка в таком признается? Он обнимает сам. Федорович снова плачет в плечо. — Били, Андрей? — настойчивее спрашивает учитель, а сам как младенца его укачивает в руках. — Да… Они били… Только били. — врёт. — Просто били? — с надеждой выпытывает Серафим. Просто хочется верить, что это фотошоп, а рыдает Андрей по другой причине, не знаю, что у него прабабка в пятом колене сдохла, только б кадр не оказался правдой, хоть и знает, что надежды эти — абсурд ебаный. — Просто били. «Нельзя рассказывать.» Думает Андрей. «Нельзя молчать.» Думает Серафим. — Хорошо. Просто били, так просто били. Только помни, пожалуйста, что ко мне, как к своему учителю, ты можешь всегда обратиться. Ладно, договорились? — угу. — только бурчит себе под нос школьник. Через минуту, Когда уже не плачет, а молча, тихо-тихо, уставшей мордашкой елозит по ткани чужого пиджака, Андрей решается наконец на откровение. Непрямо. С намёком. — Серафим Владимирович, вы же знаете, что я… Ну, не такой как все. — Все знают. — отвечает Сидорин. Потому что и вправду все знают, стоило однажды влюбиться в одноклассника, и через день об этом везде в школе поползло. Он отвечает однако очень неуверенно и тихо — страшно нарушить тонкий момент открытия, искренности. Слышит как дрожит даже дыхание, как Андрей тормозит моментами и только потом складывает мысли в слова. — Как вы, думаете, если человека принудили сделать что-то… Что-то такое. Это, ну, это что делать? Андрей намекать не умеет, и формулировки на эмоциях тупые выдаёт. Не будь Серафим в курсе истинной причины, наверное б не догадался, но сейчас всё как на ладони. Только вот как отвечать, неизвестно. Он с насилием, или его подобием в виде столь страшного домогательства с целью унижения никогда напрямую не сталкивался. Казалось это где-то далеко: в сводках новостей, в сомнительных барах и прочих блядушниках, в анкетах на сайтах знакомств. Не здесь, не в школе, не там, где десятиклассники должны думать про предстоящее ЕГЭ, а не про то «что делать, когда тебя принудили отсосать в толчке». — Это серьёзное заявление. Андрей… Тебя принудили к чему-то? — Ну… Я как бы не… — Андрей. — его голос вдруг приобретает эту свою учительскую строгость. Федорович аж вздрагивает от такого. — Ты этого хотел? Да или нет? — Нет. — Тебя принудили к чему-то, чего ты не хотел. В таком контексте, это статья. И я обязан что-то сделать с этим. Тем более раз это произошло в стенах учебного заведения. — Только не говорите никому! — вновь заливается слезами Андрей, обнимая учителя за шею, наваливается всем телом почти до удушения. — Тише, тише, тише. Я не собирался никому говорить, я же пообещал. Просто… Мы что-нибудь придумаем. Есть силы рассказать подробнее, или не стоит? — Не стоит. — почти полностью шепчет Федорович. Серафим согласно кивает, молча приобнимая. А сам на панике. Что он, бляха, придумает. Посадит их? Он думает. Добиться отчисления любыми способами.

***

Впрочем проблема решается сама собой. Андрей не приходит в школу день. Два. Серафим беспокойно написывает сообщения. Андрей молча кидает фотографию с гипсом, сломанной рукой, жалея, что пропустит месяц школы минимум. Правда то, о чем учителю знать не стоит, так это, что Федорович специально шендорахнулся со скейта, чтоб что-то себе переломать и не возвращаться на учёбу. Неделя. Две. Больше. Учитель сам ежедневно спрашивает о самочувствии. Андрей не отвечает. Тогда пишет матери школьника. Та коротко говорит: — Закрылся дома, играет в комп. Перестал со мной разговаривать. Она о произошедшем не в курсе. — Совсем не выходит на улицу? — Только кататься в скейт-парк на окраине. На окраине города только один скейт-парк. Полузаброшенный, безлюдный. Серафим после работы, под закат уже, едет туда. Знает, что это чересчур для учителя. Знает, что самое маловероятное событие — встретить Андрея там под вечер. Но сегодня удача на его стороне. Ибо, поправив костюм, Сидорин паркуется немного дальше точки назначения. Чтоб не спугнуть Фёдоровича. А школьник действительно там. Слишком агрессивно и неаккуратно бороздит просторы рамп и жестяных рейлов. Слишком, для человека со сломанной рукой. Нет, рука то у него действительно сломана, но такой же сломанный изнутри ребёнок, видимо, нарочно провоцирует себя на риски. Серафим подходит осторожно, медленно, как бы невзначай. — О, здравствуй, Андрей! — тепло улыбается учитель. — Как твоё здоровье? Андрей прячет лицо под розовой чëлкой. Злится, агрессивнее отбивая подошву о скейтборд. — Я в норме. — Да прям. Мама сказала ты с ней не разговариваешь. — Обычное поведение подростка. — шипит, разводя плечами, Андрей и безостановочно наворачивает круги по площадке. Олли, запрыгивания на перила по пути. Серафим жмурится от страха, желая паренька остановить, ибо он не готов смотреть на то, как тот разобьётся об очередной барьер. Но Фёдорович уворачивается от его рук, пока действительно не спотыкается на неровном стыке поверхности и не летит на землю. Сидорин наклоняется к запыхавшемуся подростку и тянет руку. — Андрей! — Да что вам, — раздосадованно рычит в ответ он, утыкается стиснутой мордашкой в костюм. И вдруг невольно начинает плакать. Серафим это замечает, и окутывает худую фигурку теплом в своих руках, отводя к скамейкам. Долго молчит, пока школьник сжимается в комочек, сложив ноги прям так на скамью. Сидит рядом. — Я знаю, что произошло тогда. Андрей замирает, шокированно глядя в глаза учителя. Потом грустно переводит взгляд на траву. — Это из-за той фотографии? Уже видели, да? Сидорин сочувственно гладит яркую голову. — Серова исключили. Он кивает. — Круто. Серафим не знает, как ему говорить об этом, чтоб не травмировать ученика снова, ещё сильнее позволить ему закрыться от мира. — Ты должен был вернуться на учёбу ещё неделю назад. — Знаю. Мне страшно. — Чего ты боишься? Тебя больше никто не будет задирать. — Вы не знаете…? — Не знаю о чём, Андрюш? — Они… — Фёдорович всхлипывает тихо-тихо. — Они её выложили. Вся школа видела. Да если я вернусь, они… Они же меня убьют. Они живьём сожрут меня. Все. Каждый. Серафим в гримасе ужаса только ласково окружает голову Андрея, обнимая и трепыхая волосы на затылке. — Давай с мамой поговорю. Переведём тебя. Пожалуйста, Андрей. Мне невыносимо смотреть на всё это. Рыдающий школьник только отрицательно мотает головой, шепчет лишь слабое: — Поздно… Бессмысленно… Отстаньте… Серафим ещё надеется всё исправить. Андрей ещё надеется всё закончить. И на следующий понедельник, прибегая в школу со своим фирменным портфельчиком, вдохновлённый Сидорин почти врывается в кабинет директора с документами о переводе ученика. И на этот же понедельник под окнами случайной заброшенной многоэтажки найдут маленький трупик десятиклассника.