Выдыхай, Джонатан

      У Анджелы доброе лицо. В первую встречу она предлагает угостить его фирменным блюдом затерянного в горах ресторана, а спустя несколько дней протягивая стопку бумаг на подпись, не прекращая лезть в душу с навязчивыми вопросами. Ей нужны гарантии, что он добровольно согласился раскопать мёртвого человека и присвоить себе его имя, а также осознаёт, во что ввязывается.       Подпись Джонатана — с лишними завитками, явно ему не принадлежащая. Анджела кривит в ироничной усмешке губы, но не перечит, соглашаясь с его условиями.       Между ними возникают едва ли не приятельские взаимоотношения, но острый профессионализм Анджелы не даёт позабыть, что Джонатан этим обязан общим целям и принципам, а не человеческому расположению. Это прослеживается в постановке её голоса, не терпящего возражений; в том, как за разговором она безошибочно направляется к книгам его отца и находит между страниц лист с номерами людей, готовых обеспечить Пайна надёжным алиби в кратчайшие сроки. Она занимается тем же. Только с бланком факсимиле и печатью «Во благо».       Анджела относится к нему так, словно он пообещал достать голову Ричарда Роупера и бросить к её ногам, а роль информатора, вскрывающего всю подноготную — всего лишь гуманное прикрытие. Хуже всего то, что она знает: Джонатану эта операция нужнее, чем ей.       «Не подведи, Томас»       Джонатан уверяет себя, что быстро свыкнется с новыми инициалами в раздобытых документах.

***

      Ричард похлопывает новоиспечённого посредника по плечу и советует насладиться дивным вечером, устроенным, говоря между делом, самим Эндрю Бёрчем. Напоследок осталютовав Джонатану бокалом игристого, Роупер перемещается к центру комнаты и вписывается в разгар торжества. За ним следуют Сенди и Шустрый — неизменная свита мессира.       Эндрю и рад бы нацепить елейную маску да вклиниться в беседу с кем-то из гостей, несомненно, имеющих отношение к делам Роупера, но понимание, сколько сил уйдёт на соскребание этой фальшивой улыбки позже, обрывает желание на корню. Поэтому, кивнув на прощанье разошедшемуся в хохоте и внимании толпы Роуперу, он выбирает компанию холодной плитки бассейна на заднем дворе, стрёкот сверчков и бутылку воды. Как выясняется, они гораздо приятнее раскрасневшихся от дорогого алкоголя физиономий.       За закрытыми веками вспыхивают увиденные накануне палатки и увешанные оружием рослые фигуры. Лагерь Роупера и рядом не стоял с кровавой жатвой Ирака, но одна параллель бросалась в глаза — кучка покалеченных жизнью людей, согласных идти по раскалённому песку за тираном, если в обмен они получат надежду на обретение покоя.       Джонатан и раньше встречался с отчаянием, ломающим человечность. Оно разносилось по палаткам с умоляющим шёпотом оборвать мучения, а не заливать их спиртом — иных обеззараживающих средств под рукой попросту не было. Мольбы переходили в крик, зажатый деревяшкой между зубов, и обрывались жёстким замечанием, что бесполезно срывать голос. Раненые замолкали, но на подкорке сознания отпечатывалась болезненная нужда в защите. В умах зрело признание, что они готовы наплевать на благочестивость, лишь бы иметь возможность в конце сдать оружие.       Приспешники Роупера беспрекословно шли за своим новоявленным Богом, как будто не догадывались, что их Бог — ложный, а благородный замысел — жалкое успокоение для собственного малодушного эгоизма.       В голове так не к месту звучит голос, что мерещится ему чаще кошмаров, подаренных войной:       «Не разочаруй, Эндрю!»       Был ли Джонатан одним из тех, кто попросту сбился с пути?

***

      Его выворачивает над раковиной очередного клуба. Пальцы лихорадочно цепляются за край из белого кварца — пол под ногами упрямо плывёт. Голоса за пределами уборной оглушающим звоном врезаются в виски, а басы поставленной на повтор музыки неровными мазками накладываются на сознание, искажая пространство до неузнаваемости.       Мэтью рывком поднимает голову, силясь сфокусировать взгляд на собственном отражении в зеркале с кричаще-яркой подсветкой. Получается из рук вон плохо. Ругательства вытекают сквозь зубы шипящим шёпотом, когда он дёрганными движениями хватается за верхние пуговицы на воротнике помятой рубашки, беспорядочно оттягивая ткань — воздуха катастрофически не хватает. Он умудряется порадоваться тому, что не додумался нацепить галстук.       Благо, после пятой рюмки никому здесь не было дела до того, как ты выглядишь.       За дверями уборной его подхватывают чьи-то руки, что тут же сменяются другими; беспорядочно оставляют на коже невидимые следы, которые он снова попытается смыть в своём номере с наступлением ночи. Его бросает от одного человека к другому, уносит вглубь толпы, он теряется в нарастающем смехе и прищуре незнакомых глаз, путается в собственных ногах, улавливает стук стаканов о поверхность барной стойки, вслушивается в обрывки сплетен...       Его останавливают не грубо, но твёрдо притягивая к себе. — Потерялся в толпе, Мэтью? — Голос над ухом прозвучал насмешливо, почти снисходительно.       Все остальные звуки сливаются в однообразный гул. Хватка Тедди на плече крепкая, не терпящая возражений, как всегда безупречно балансирующая на грани вежливости и контроля. В полумраке душного помещения глаза напротив кажутся темнее, чем есть.       Мэтью чувствует, что вот-вот сорвётся вниз, и неважно, каким будет исход после того, как колени предательски подогнутся, а развязанный алкоголем язык расскажет больше, чем позволено. Только бы не слышать, как запрятанный глубоко страх отплёвывается от многолетнего молчания и скулит, тянется к пальцам, поцелованным колумбийским зноем, нашёптывает, что он, наконец-то, нашёл человека, способного выдержать и переполненное фальшью прошлое Джонатана, и его сшитое с поддельным паспортом безрадостное будущее. Потрёпанный тревогой и холодным потом разум положение нисколько не спасает, подтверждая, что Тедди мог бы стать тем, на кого можно опереться.       Как сейчас, когда ногти впиваются в предплечья Джонатана, не давая отшатнуться в водоворот извивающихся в хаотичном танце тел.       От близкого контакта и резкого запаха табака возвращается сводящая внутренности тошнота. — Как раз искал выход. Здесь жарковато, да? — Джонатан глупо улыбается, приподнимая в наигранном удивлении брови. Потому что так отреагировал бы Мэтью Элис.       Тедди внимательным взглядом проходится по закатанным рукавам рубашки Мэтью, задерживается на мокром пятне близь предпоследней пуговицы и кивает: то ли самому себе, так как очередную проверку на вшивость собеседник прошёл, то ли Мэтью, в этот момент задержавшему дыхание.       Закатное солнце прячется в верхушках пальм. Тедди выводит его через служебный вход, подальше от прилипчивых прикосновений и неуместных слухов; вечерний воздух вопреки ожиданиям тяжёл, но дышится всё равно легче. Откуда-то слышится хлопок крыльев птицы. Через дорогу, у бензоколонки с заржавевшей эмблемой, надрывается в громком лае косматый пёс, приветливо встречая водителя старого грузовика.       Идиллию прерывает подкативший к обочине автомобиль, что явно не по карману среднестатистическому человеку с честным заработком. Переглянувшись, они здороваются с гостями. Тедди пропускает Мэтью вперёд — договариваться с поставщиками и блистать белозубой улыбкой.       «Не оплошай, Мэтью»       В конце-концов, Джонатану уготована своя роль.

***

      Капли багрянца подсыхающей шелухой лезут под ногти. Вечер за стёклами машины пылает тем же цветом, что и края раны на предплечье Тедди, и Джонатан знает, что увечье не смертельное, но его необходимо осмотреть.       Навыки первой помощи доведены до автоматизма — без этого на службе делать нечего. — Всё плохо? — Тедди не жалуется и не пытается рефлекторно одёрнуть руку. Выдерживает прикосновение, едва заметно морщась, но Джонатан чувствует, что вот-вот начнёт сглатывать мерзкий ком, слепленный из застарелой, хорошо знакомой усталости.       Боги, он так отчаянно устал терять. — К следующем сезону будешь уверенно держать поводья, — отзывается Мэтью, вытаскивая из-под сиденья аптечку.       Джонатану кажется, что от перекиси толку не больше, чем от его рубашки, скомканной в импровизированную перевязь. — У нас нет на это времени. Они сейчас нагрянут всем скопом, и тогда не отделаемся. Нужно уезжать, — в голосе сквозит неприязнь, но без привычной бравады. Стёрлась вместе с кожей у локтя, — Мэтью, нам нужно ехать. Мэтью!       Злосчастное имя бьёт по лицу наотмашь. Пайн вздрагивает, стискивает челюсти до режущего в ушах скрежета и поворачивается к рулю.       Он вдавливает педаль в пол до того, как раздастся канонада выстрелов с гневными окриками вслед.       Город проносится броскими вывесками для туристов, что вскоре уступают место размытым пятнам цвета охры, сталкивающимся с лобовым стеклом вместе с каждым оставленным позади фонарным столбом. Пейзаж очень похож на картину, которую Тедди показывал на одной из благотворительных выставок.       Гнать на полной скорости нет никакой нужды — они давно оторвались от преследователей, но Джонатан не может остановиться. Упрямо, почти неосознанно уносит их подальше от пыльного города, недавней драки и собственной непредусмотрительности. Подальше от... — Мэтью.       Джонатан поднимает вопросительный взгляд к зеркалу заднего вида. Ответом его не удостаивают, но смотрят пытливо, так напоминая этим Анджелу. Пайн мысленно делает пометку: поговорить с ней о трудоустройстве Тедди, когда всё это закончится. Его навыкам точно найдётся место в «Совах», хотя придётся попотеть над созданием достаточно правдоподобного резюме. — Так как тебя зовут на самом деле?       Царапая передним колесом бордюр, Джонатан выруливает на парковку. Глушит мотор, когда они подкатывают к магазину с закрытыми ставнями, и еле отрывает ладони от руля. — Мы сразу вычислили, что документы палёные. Как бы ты ни строил из себя француза с обанкротившимися акциями, ведёшь себя слишком прилично для человека, оказавшегося в таком положении, — Тедди отстёгивает ремень безопасности, стараясь не тревожить покоившуюся на перевязи руку, — Ты даже не отзываешься на собственное имя.       От того, с каким спокойствием Тедди это произносит, разбуженная пережитым адреналином тревога пресекает все заготовленные фразы. — Нас пытались убить, — парирует Мэтью, под насмешливым взглядом открывая водительскую дверь, — это естественная реакция на стресс.       Джонатан обходит машину, надеясь, что любопытство Тедди он утолил хотя бы на время, и неожиданно бережно для самого себя прикасается к успевшему пропитаться кровью куску ткани. Ножевое — не смертельно, с ним справился бы и Джонатан, но накладывать сейчас швы он не решился: подёрнутые мелкой дрожью ладони выдадут его с потрохами. — Люди, идущие вдоль улочек центральной части Боготы и с таким детским восторгом любующиеся кварталами викторианской эпохи, не могут принадлежать Франции, — проговаривает Тедди гораздо тише, — потому спрашиваю в последний раз. Как звучит твоё настоящее имя?       Ответ ложится на язык сражу же, но Мэтью противится узнаванию. Молчит, смотрит сквозь, судорожно хватается за все использованные когда-либо имена, перебирает успевшие засветиться в досье инициалы. Кем он представиться не успел, чьё имя не запятнал?       Под тяжестью необъятной усталости опускаются плечи.       Что-то внутри необратимо рушится. — Джонатан Пайн.       Слова схлопываются за спиной точкой невозврата. Признание не выворачивает его наизнанку, ложь не прокладывает новые разделяющие их тропы. Кроме тех, что имелись и раньше, разумеется.       Но горло всё равно сдавливает, когда он нерешительно встречается взглядом с задумчиво притихшим Тедди. — Рад знакомству. Эдуардо де Сантос, — не остаётся в долгу Тедди и усмехается: неверяще, но не порываясь выхватить из бардачка пистолет.       Впервые он слышит то, что не пробирает его грузом чужих ожиданий.       «Выдыхай, Джонатан».