Сколько не учи

Вечер в башне Мстителей выдался на редкость тихим. Никаких вторжений, никаких межгалактических угроз. Тони развалился в кресле с банкой энергетика, Наташа свернулась калачиком на диване с книгой, а Клинт и Тор о чем-то спорили, но даже их голоса звучали приглушенно. Стив Роджерс сидел в своем любимом кресле, почти утонув в нем. На экране шло какое-то старое черно-белое кино, и он смотрел на него, чувствуя, как напряжение, которое он носил в себе последние семьдесят лет, медленно отпускает плечи. Здесь, среди этих людей, в этом хаотичном, громком, но таком родном мире, он мог наконец вздохнуть. Он не думал о долге. Не поправлял осанку. Не следил за тем, как звучит его голос. — Стив, ты смотрел этот фильм раньше? — лениво спросила Наташа, не отрываясь от книги. Он не расслышал вопроса. Вернее, расслышал, но так, как если бы его спросил кто-то из Бруклина тридцать третьего года. Как соседка миссис Малоун через забор. И слова вылетели сами, без фильтра, без той выверенной правильности, которую он так старательно выстраивал десятилетия назад. — А то, Романофф, — голос его вдруг стал ниже, с хрипотцой, а гласные расплылись в то самое «нью-йоркское произношение», какое сейчас можно услышать разве что в архивных записях. — Да я этот хуй на блюде помню, когда он только в прокат вышел. Мы с Баки на последние центы влезли, потому что там та девчонка снималась — у нее такие ноги были, мать твою, что мы слюной давились весь первый ряд. А за вторым рядом уже кореша из тридцать восьмой улицы сидели и с нас еще дохуя за билет содрали, пока мы через черный ход не ломанулись. В комнате стало тихо. Тони поперхнулся энергетиком. Клинт выронил приставку. Брюс, который дремал в углу, резко открыл глаза. Тор замер с наполовину поднятым молотом. А Наташа медленно закрыла книгу, уставившись на Капитана Америку так, словно видела его впервые. — Прости, что? — переспросила она, поднимая бровь. Стив моргнул. Осознание пришло не сразу. Сначала он почувствовал, как странно свело язык — он будто бы и не замечал, как произносил эти слова, как растягивал «о» и проглатывал «р», как вставлял те самые грубые словечки, от которых его тошнило в киношных интервью. А потом он увидел их лица. Лицо Стива Роджерса вытянулось. Он выпрямился в кресле, и вся мягкость, вся расслабленность исчезла за секунду. Плечи снова стали прямыми, подбородок — жестким. Он провел ладонью по лицу, сбрасывая наваждение, и глубоко выдохнул. — Извините, — сказал он тем самым ровным, ясным, идеально поставленным голосом, которым говорил на пресс-конференциях. Без акцента. Без эмоций. Без тех слов, которые только что заставили Старка закашляться. — Это… это было неуместно. Простите меня. Но Тони уже открыл рот. — Мистер «я-не-выражаюсь», — медленно произнес он, и в его голосе зазвенел восторг. — Капитан Америка, икона добродетели, ты только что… ты только что сказал «мать твою»? Про ноги девчонки из черно-белого кино? Кэп. Стив, это золото. — Я не хотел, — слишком быстро ответил Стив, и в этот момент он был похож на школьника, которого застукали с сигаретой. — Это случайность. Забудьте. — Ни за что, — прошептал Клинт. Тор вдруг хлопнул себя по колену и громогласно рассмеялся. — Наконец-то! А то я уж думал, ты вовсе железобетонный, Роджерс! Где такие слова выучил? В том веке они были в ходу у всех? Стив сжал челюсть, но румянец, проступивший на его шее, выдавал его с головой. Он не ответил. Он просто включил в себе того самого мистера Идеальность, которого они все знали, и уставился в экран с каменным лицом. Но в ту ночь Наташа переслала в общий чат запись с камеры наблюдения. А на следующее утро кто-то (Тони) прилепил на дверь его комнаты табличку: «Осторожно. Злой Кэп. Матерится под утро». И хотя Стив снял её через минуту, смех по коридорам эхом гулял до самого вечера. Они запомнили. Они запомнили, что за пафосными речами жил просто парень из Бруклина, который когда-то лазил в кино через черный ход.