рабочее название

Сочинения давно лежали забытыми на столе, освещаемом лишь небольшой лампой, стоящей рядом. Свет выхватывал из темноты только край стола, как фонарь на полустанке, где поезда уже не останавливаются, а только проносятся мимо, обдавая лицо ветром. Юля сидела в этом маленьком острове, а вокруг была тишина, в которой можно было задержать дыхание и замереть на секунду, потому что потом всё равно нужно выдыхать и возвращаться к стопке тетрадей, которая не становится меньше. Конечно, Юля хотела их проверить как можно скорее. Но... проверка не клеилась. Юля зависала над каждым листом по десять минут, перечитывала одно предложение снова и снова, словно надеялась найти в нём тайный смысл: буквы не складывались в слова, слова не держались в строках, строки расплывались перед глазами, как круги на воде от брошенного камня, которого никто не бросал. Или бросил, но она не заметила, настолько глубоко ушла в себя. Тетради множились, а сил не прибавлялось. Тем не менее, их надо было проверить, ведь как минимум, ученики ждали проверенные работы, а как максимум, проверка была одним из любимых занятий Юли. Она в целом любила литературу, нет, даже не так — она была в нее по уши влюблена и бесконечно ей одержима. Впрочем, ее это вполне устраивало. Безумие? Возможно. Но то безумие, когда заходишь в класс и забываешь про время, когда голос срывается на шёпот на любимых строчках, когда объясняешь «Евгения Онегина» и класс замирает. Юля не просто преподавала, она горела сама и зажигала этим всё вокруг, как спичка, которая чиркает по коробку, мгновение, и уже полыхает костёр, от которого тепло всем, кто рядом. Даже тем, кто пришёл только потому, что нужно сдать экзамен, потому что без литературы не поступить, а без поступления нет будущего. Юля дарила им это тепло, и они задерживались на переменах, задавали вопросы, спорили, хотели понять, и не ради оценки, а просто потому, что загорелись сами. Каждый текст был для неё живым, каждый автор собеседником. И каждый раз, когда Юля говорила о литературе, она чувствовала это — восторг, трепет, предвкушение. Юля вообще много что любила: литературу, черный кофе по утрам, пачку сигарет в левом кармане пиджака, что лежала там всегда, даже когда Юля не выходила курить. Темноту, ночи с проверкой сочинений, свою работу. И Олю. Хотя себе она никогда так до конца и не признается — вероятнее уж застрелится. Юля не делила любовь на разную, никогда. Просто в одну ее большую любовь к разным вещам добавлялись свои краски и оттенки. К литературе Юля испытывала бесконечно трепетные чувства, нежность, Юля всегда видела эту хрупкость момента, если речь заходила о литературе. Она могла говорить о ней часами, и никто не смотрел на время. Потому что Юля сама забывала, что оно существует. Её глаза загорались, жесты становились менее хаотичными, и ученики ловили каждое слово. Юля не давила — она увлекала. Её голос, обычно тихий, набирал силу, в нём появлялась такая плотность, что хотелось слушать. Будто кто-то вдыхал в неё жизнь, и она говорила уже не слова, а что-то большее. Она не читала лекции — она проживала текст заново, прямо на глазах у всех. К своим поистине вредным привычкам Юля относилась как к необходимости, без которой она бы не смогла жить каждый из дней. Она любила атмосферу моментов, когда после тяжёлого дня возвращаешься домой, смотришь на уже почти зашедшее солнце и куришь, выдыхая дым с балкона. Работу свою Юля любила за погружение в нее с головой. Тогда можно было не думать о чем-то другом, ведь все мысли заняты составлением работ на завтра, проверкой домашних заданий... Сил думать ни о чем другом не оставалось. Например, об Оле. Потому что о ней хотелось думать абсолютно всегда: опаздывая и проклиная все на свете, потому что они договаривались с Олей встретиться и выйти за кофе перед парами (а параллельно, опционально, выкурить пару сигарет). И плевать, что Юле не очень нравится кофе с молоком, который упорно берет для нее Оля со словами "Хотя бы раз попьешь не свою бурду". Хотя Оля и сама любит эту "бурду". Но Юля соглашается, всегда. Потому что Оле можно все. О ней хочется думать, разбирая "Войну и мир", увидев знакомые исторические личности, и подумав, понравилось ли бы Оле, что Юля всю пару буквально засыпала учеников историей. Оля возникала в голове, когда Юля выходила курить. Со своим этим: "Ну ты же заболеешь, хотя бы пиджак надень". Заботится. Оля со всеми такая заботливая. Эта мысль почему-то больно отдаёт где-то в глубине души, и Юля ловит себя на том, что хочет быть не «со всеми», а кем-то особенным, а потом злится на себя за это желание, потому что исключений не бывает и надеяться на них глупость, которую она давно должна была из себя выжечь. Но не выжгла. И, кажется, уже не выжжет. Об Оле хочется думать, принося ей горячий ромашковый чай и плед в учительскую, когда та битый час пытается проверить работы девятого класса. Оля сразу улыбается, обнимая в ответ и произнося: "Что бы я без тебя делала!". В такие моменты Юля лишь радуется про себя, не показывая, насколько на самом деле ей важна Оля. А потом одергивает себя. Жёстко. Потому что строгость к себе — единственное, в чём Юля себе не позволяет слабины. Если признает, что ей не всё равно, не будет знать, что делать. Поэтому Юля забивает все свое свободное время работой, погружаясь в нее с головой, и там остаются только Пушкин, сочинения и глупые ошибки, стихотворения... Но неизбежно все приходило к Оле: то, как Юля показывает ей до смеха неприличные путаницы в работах, как они сидят вместе над расписанием, пытаясь понять, кто захотел их смерти. Сочинения они тоже проверяют вместе (точнее, Юля проверяет, а Оля сидит рядом и с умным видом кивает, хотя на самом деле и понимает, что к чему), когда все уже давно ушли по домам. И только в кабинете литературы оставались сидеть две девушки. Юля не знала, когда это началось. Может быть, когда она первый раз увидела Олю, такую жизнерадостную и беззаботную, только что пришедшую. Может, когда они впервые вместе остались в кабинете, и Оля сидела на подоконнике, невероятно уютно укутавшись в Юлин пиджак (неизбежно и насквозь пропахший сигаретами: впрочем, Олю это, видимо, не смущало), потому что ей стало прохладно. Может, когда Юля впервые подвозила ее до дома, потому что Оле нужно было в ту же сторону, а станция метро около школы была на ремонте. Оля тогда долго отмахивалась, но в конце концов согласилась. Юля точно не знала. Знала она только одно — это не закончится завтра, послезавтра, через неделю. Может, никогда.

***

Стояло жаркое майское утро — не то приятное, когда дует прохладный ветерок и хочется гулять, а то противно-липкое, когда есть две вещи, которые ты хочешь: повеситься и холодной воды. И ты не знаешь, чего тебе хочется больше. Именно таким было это утро, когда Юля невероятно опаздывала на встречу с Олей. Она проклинала все на свете: пробки, грузовик, что ехал перед ней и как будто нарочно пыхтел углем, свою зависимость от сигарет, потому что черт драл потратить пять минут перед встречей и выкурить сигарету, чтобы хоть как-то компенсировать это утро. Тем не менее, Юля так и не поддалась этому искушению, о чем потом пожалела. Телефон зажужжал и высветилось короткое сообщение от Оли: "Надеюсь, ничего такого не произошло, и ты просто опаздываешь :( P.S. Хорошей пары!". Юля машинально улыбнулась. Было приятно, что Оля за нее волновалась. Наконец доехав и припарковавшись не на привычном месте, потому что парковку забили до отказа, Юля пулей влетела в здание, направляясь к лифту, потому что подниматься на четвертый этаж в тридцатипятиградусную жару по лестнице — самоубийство высшей степени. Влетев в кабинет с пренеприятнейшим звуком начала первой пары, выражаемым в виде звонка, от которого лопаются барабанные перепонки, Юля наконец выдохнула. В классе сидело восемь человек: неизменные герои, которые выбрали сдавать литературу. Они с начала года каждое утро приходили к первой паре, практикуму по ЕГЭ, чтобы полтора часа сидеть и разбирать какую-нибудь тему. Юля невероятно гордилась каждым из них, с особой любовью проверяла их сочинения, меньше фильтровала речь на парах (и даже позволяла это ученикам, которые были ей за то благодарны — всё-таки, какая русская литература без мата?). Но больше всего Юля радовалась, когда на пары заглядывала Оля. Это было редко, ведь обычно у нее стояли все первые пары. Но когда их не было, она приходила проверять контрольные к Юле в кабинет. Всегда говорила, мол, "Тут атмосфера хорошая, рабочая". Иногда она приходила и просто так. Сегодня Оли не наблюдалось, зато на учительском столе стоял стаканчик из кофейни неподалеку. В нем находился холодный кофе, спасающий в этот знойный день. Юля улыбнулась. Оля подумала о ней и о том, что если Юля не смогла приехать вовремя, кофе все равно должен у нее оказаться. Помимо кофе, на столе лежала записка. На ней аккуратным Олиным почерком было выведено: "Главной и любимой любительнице литературы". И сердечко с краю — незаметное, почти не различимое. Юля машинально улыбнулась, а потом провела пальцем по краю сердечка, едва заметно, почти не касаясь, и тут же отдёрнула руку, испугавшись собственного жеста, будто кто-то мог увидеть. Но никто не смотрел. Ученики листали свои сочинения, перешёптывались, ждали, когда она наконец начнёт пару. А сердечко осталось лежать на столе, маленькое, почти незаметное, но Юля почему-то не могла перестать о нём думать. – Юлия Валерьевна, вы немного, эээ... Зависли, – Юля вернулась из своих мыслей. – Задумалась о смысле жизни бренной. Доставайте свои сочинения с прошлой пары, будем сегодня заниматься коллективной проверкой. А ты, Сонь, мне ещё прошлое задание по "Тихому Дону" должна. – Юля вздохнула. В кабинете было невероятно душно, хоть он и находился с теневой стороны. Это было, пожалуй, единственным приятным бонусом, который этот кабинет давал. Тем не менее, видимо, прошлым вечером Юля забыла проветрить и последствия настигли ее сегодня. Юля взяла чью-то тетрадь со стола и помахала ей, как веером. – Точно, оно где-то здесь у меня! – одиннадцатиклассница, пришедшая на курс литературы около двух месяцев назад, засуетилась. Пара пошла своим чередом. Вдруг, минут через сорок, дверь аккуратно приоткрылась и в класс проскользнула Оля. – О, Ольга Андреевна, какими судьбами ты решила оказать честь и появиться в нашем небольшом обществе? – Юля шутливо поприветствовала вошедшую. Надо сказать, она удивилась, ведь по вторникам Оля обычно не заходила. – Да у меня седьмой класс отобрали, диагностику по химии пошли писать. Никакой смуты сегодня... – Оставайся, мы тут сейчас сочинение по "Войне и миру" проверяем. Вдруг тебе интересно будет. – Юля всегда старалась соблюдать при учениках подобие субординации по отношению к Оле — всегда по имени-отчеству, но никогда на "вы". Оля всегда усмехалась на это: "Ну что ты, они же знают, что мы близки!". Но Юля любила эту особенность. А Олю, кажется, все более чем устраивало.