Опаленная ночь

1986 год. СССР. Апрельский прохладный ветер тихо шелестел в кро́нках тополей и кленов, разгоняя по улицам вечерний покой. Город Припять, основанный в 1970 году, сейчас развивался и встречал каждого приезжего своим особым теплом и уютом, таким, каким только за годы существования воцарился на каждой аллее и во дворе. Он был наполнен гулом заводов, смехом детей и ароматом цветущей сирени. Жизнь здесь казалась размеренной и спокойной, полной перспектив для развития. Вскоре облака сгустились и подступила глубокая тихая ночь. Этот вечер был отмечен еле уловимым предчувствием. У окна на кухне печально стоял симпатичный двадцатилетний парень Генри Ли, смотря вдаль на городские огни. На душе царили тревога, грусть и усталость после рабочего дня. А в голове мелькали почти серыми картинками воспоминания, которые не забылись, но ещё приносили тяжёлую боль. Два года назад, в 1984 году, в США в шумном, залитом неоновым светом и музыкой, городе Лос-Анджелесе, совсем юный Генри, которому только-только исполнилось восемнадцать, был потерян и никому не нужен. Вечно орущие и пьяные родители выгоняли его на улицу и распускали на него руки. Ему было крайне тяжело, и попытки окончить колледж провалились: на первом курсе он вляпался в странную компанию людей, которые и дали ему употребить, вдохнуть сладкий, лёгкий и опасный кокаин… Депрессия и боль, ведущие в немую пропасть. Наркотики — медленный яд, даривший лишь мимолётную, нарисованную мозгом, радость, но послевкусием всегда оставался пепел боли. Именно тогда, в этом мраке, он встретил Жанна, человека, который оказался рядом. Жанн – тот, кто спас от угасания чужую, но добрую душу и хрупкую жизнь.

(воспоминания)

Поздний, холодный и дождливый вечер ноября окрашивал Лос-Анджелес густой душной дымкой сигарет, музыкой и ярким светом фонарей. Генри стоял на автобусной остановке, смотря куда-то вдаль, но взгляд его был пустым, измученным и печальным. Он не смотрел ни на машины, ни на людей — всё смешалось в один тяжёлый гул и болезненно мелькало в очах. Доза медленно отпускала. Его белая футболка и тёмные потёртые джинсы болтались на худом теле. Рядом, в толпе ожидающих, ходил мужчина, который, как шакал, метал свой взгляд на чужие сумки. Невзрачный, в потёртой куртке с нервным вороватым взглядом. Он, заметив, что парень «выпал» из реальности, молниеносным и резким движением запустил руку в карман парня и извлёк купюру. Мужчина скрылся в толпе так же бесшумно, как и появился. Никто из заметивших это не колыхнулся — пофигизм зашкаливал, впрочем, как и «косой взгляд» на парня… Генри снова захотел «вдохнуть», но в кармане было пусто. Закончились не только наркотики, но и деньги на проезд. Вдруг он почувствовал взгляд. Не тот, скользящий и равнодушный, которым его прожигали везде, а тёплый, изучающий. Это заставило обернуться назад. На другой стороне, у газетного киоска, стоял высокий и крепкого телосложения шатен. Он был в яркой кожаной куртке, в какой выступали рок-группы. Плечи были расправлены, спина прямая, но в глазах застывшая мягкость, смешанная с чем-то глубоким. Карие глаза Жанна смотрели на Генри не как на наркомана. Он смотрел на него каким-то особенным взглядом. В этом взгляде и лике лица была видна зрелость. Генри смутился и отвернулся, уставившись на пустую дорогу. Автобуса всё не было. Он услышал за спиной шаги — уверенные, неторопливые. Жанн подошёл к остановке и встал рядом, плечом к плечу. Прошло две минуты в тишине, но тишина не была тяжёлой, она не давила, а, казалось, грела. Жанн не улыбался. Он просто протянул руку. В его ладони лежали две мятые бумажные копейки и один рубль — ровно на проезд до центра. — Ты забыл это в кармане, — сказал Жанн, глядя прямо в глаза. — Держи. Генри посмотрел и, изумлённо заморгав глазами, растерянно замешкался. Он помнил, что в кармане у него не было ничего, но просить денег не хотелось, и он хотел сказать: «Это не моё», — но слова застряли где-то в горле. Что-то в этом жесте было неправильным, невозможным, почти магическим. Так, наверное, не бывает. Не в этом мире, не в этом городе. — Зачем? — только и выдохнул Генри, чувствуя, как к горлу подступает слеза. Этот жест так тронул и удивил одновременно, ведь он никогда не видел к себе хорошего отношения, если не сказать больше — он не знал, что это такое, как и не знал того, что, пока в его сердце царит пустота и грусть одиночества, он кому-то нужен здесь и сейчас… Жанн пожал плечами. В уголках его губ дрогнула едва заметная, тёплая улыбка. — Потому что я тоже когда-то стоял на остановке и не знал, куда ехать. И кто-то подошёл и подал мне руку. — Но ты не знаешь меня… — А разве для того, чтобы помочь человеку, нужно обязательно его знать? — он чуть склонил голову, всматриваясь в бледное симпатичное личико напротив. — Нет, — тихо, почти шёпотом. — Тогда, может, посидим в кафе и выпьем кружку чая? — неожиданно и бодро предложил шатен. Парень тихо вздохнул, удивившись поведению этого незнакомца, но дал согласие и поплёлся за ним — ему было уже не привыкать отречённо идти куда-то… В кафе они заняли столик у окна и, заказав чай тёплый с лимоном и корицей, медленно тянули напиток за разговором. И Генри рассказал о себе, о родителях, о том, что наркоман — о чём можно было не говорить по частым подёргиваниям в плечах. Жанн молча слушал и не перебивал. Слушал с пониманием и после рассказал о себе, что военный и о том, что ему 26 лет. И в конце диалога, видя в чужих глазах усталость от непонимания, слабость и накатившиеся слёзы, сказал: — Не плачь. Хочешь, обменяемся номерами? И тогда впервые Генри со слезами на глазах согласился. В тот день, когда их пути пересеклись, он увидел в парне не сломленного наркомана, а растерянного, одинокого человека. Он полюбил его всем сердцем, и эта любовь стала якорем, позволившим Генри выбраться из бездны. Каждый день и поздно вечером Росс, тихонько стуча в окно, звал Генри на свидание и они радостно виделись и разговаривали о самом простом. Вместе они прошли через реабилитацию, и когда стало ясно, что в Америке Генри будет сложно начать новую жизнь, Жанн, имевший военное образование, полученное на родине, принял решение, и они переехали в СССР. Тогда Припять встретила их теплотой. Здесь, в этом молодом, зеленеющем городе, жила мать Росс Оливия с его младшей сестрой Лили. — Здравствуй, сыночка! Приехал всё-таки! — радостно воскликнула Оливия, встречая сына на пороге своей квартиры в один из тех дней, когда он приехал из Соединённых Штатов. — Привет, мама. Да. Я очень соскучился по тебе, — нежно ответил Жанн, обнимая мать, прижавшись к ней со всеми чувствами. Отстранившись, Жанн сказал: — Мама, я приехал не один, — немного неуверенно. — А с кем? С подругой? — Нет, — скромно улыбнувшись, мотнув головой, — нет, я приехал с парнем… — чуть помолчав, на пару секунд отведя взгляд, он добавил: — Прости, мама. Оливия молча понимающе кивнула, но в её тёмно-зелёных глазах виднелось крайнее изумление, но без немого укора. Оливия была удивлена тому, что избранным стал парень. Момент повис в воздухе неловким молчанием, в котором, казалось, было слышно собственное дыхание… — Ну, ты зови его. Посидим, познакомимся, — немного отойдя от удивления. — Ты не обижаешься? — Нет, просто неожиданно… Впрочем, неважно. Главное, чтобы ты был счастлив. К удивлению Генри, они приняли его не только без колебаний, но и с открытым сердцем. Оливия, женщина была мудрая и добрая, и она всегда говорила сыну: «Если, мол, влюбился в парня — люби, я не против и отрекаться от тебя не собираюсь. Жить-то тебе с этим». Оливии нравился характер Ли: тихий и скромный, умел слушать, и нравилось ей то, как ему можно было доверить самые сокровенные мысли, зная, что всё останется между ними. Генри, в свою очередь, чувствовал в этом доме покой, которого ему так не хватало в прошлой жизни. Жанн работал в одном из военных подразделений города. Его служба требовала дисциплины и ответственности, но дома он всегда был нежным и любящим. Их отношения, построенные на взаимной поддержке, понимании и уважении и глубокой привязанности, были светом в этом тяжёлом мире.

***

Из раздумий Ли вырвал неожиданный голос, раздавшийся за спиной, и тусклое отражение в стекле: сильное тело в военной форме, погоны на плечах и знакомое, симпатичное лицо. — Привет, милый, — этот голос, как всегда, мягкий и тёплый, словно весенняя ночь, нежно ласкал слух.

Ли обернулся и в ответ, радостно улыбнувшись, подошёл, закинул руки ему за шею. В этот радостный и хрупкий момент Жанн, уставший, желающий как можно быстрее снять душную военную форму, почувствовал тепло слабых, но любимых рук, лёгкий, едва уловимый аромат мятных духов, кожи, а вместе с тем и домашний уют, и от того мелкой дрожью кольнуло где-то внутри. — Привет, — чуть отстранившись, Генри заглянул в карие глаза напротив. — Ты сегодня так поздно пришёл. — Задержали, — спокойно ответил Жанн, но в его ответе слышалась усталость. Генри на это ничего не ответил и молча, выражая понимание и свою любовь, прижался своим слабым и хрупким телом, которое, казалось, не было создано для этого мира, к сильному телу, положив правую ладонь на грудь Жанна, ощущая под пальцами грубую и плотную ткань. Жанн, тонко улыбнувшись, опустил голову и обнял, обнял легко, коснувшись талии. Влюблённые стояли так с минуту, наслаждаясь этим моментом, стараясь запомнить его надолго. Через пару минут раздался резкий свист чайника и шипение воды. — Садись, я сейчас чай налью, — суетливо произнёс Генри, отстранившись. Выключив чайник, брюнет почувствовал, как его взяли за запястье, и это заставило тонко и смущённо улыбнуться. Жанн осторожно, словно боясь сделать больно, поднял Генри на руки. Его губы коснулись тёплых, влажных губ Генри, горячее дыхание обожгло лицо. Генри прижался к любимому, чувствуя, как сердце Жанна бьётся в унисон с его. И уловив момент, он ласково и шутя прикусил Жанна за мочку уха — это был их жест любви, который крайне возбуждал и нравился Жанну, заставляя ещё крепче прижимать Генри к себе. Налив чай и разогрев суп, они сели за стол. — Жанн… — неуверенно и совсем тихо уронил Генри, нарушив тишину, на пару секунд посмотрев в лицо, и, опустив взгляд, поставил кружку в сторону. — Что? — У меня такое странное чувство… Ощущение, как будто что-то случится. — В словах были слышны ноты волнения и недосказанности. — Успокойся. Всё будет хорошо. Может, ты просто устал, — ответил Росс, стараясь успокоить, видя, как тот взволнован. Он сам чувствовал это волнение, которое закралось днём при очередном сборе. Словно этот сбор был не таким, как все предыдущие, но что это было, парень не мог понять и не особо думал об этом. Брюнет тихо вздохнул, пытаясь подавить страх. Эти слова ненадолго успокоили, но страх вернулся так же быстро, как и исчез.

Ночь 26 апреля 1986 года.

Город замер. Тишина пронзала каждый уголок, и казалось, что весь мир замер в ожидании ужасного и неизбежного. Голоса птиц растворились, и до слуха доносилось лишь собственное дыхание и биение сердца двух рыбаков, сидящих совсем близко у станции, смотрящих на нервное мелькание её огоньков. 10 минут до взрыва. В этот момент внутри станции решался вопрос, от решения которого зависела жизнь миллионов людей. — Ты бездарь! Руки у тебя из задницы растут — такую хрень, как реактор, настроить он не может! — орал главный атомный учёный на студента, что нервно тыкал на кнопки, смотря на табло, отображающее то, как давление в реакторе бешено скакало, а оглушительный вой системы выл. — Если это так просто, что ж вы сами этим не занялись? — оскалился студент, но его слова не донеслись до адресата, а были заглушены аварийным воем. — Я вам говорил, что при испытании давление в третьем и четвёртом реакторе было слишком маленьким, но вы настояли на своём! — сказал один из студентов, перекрикивая шум. В спор вмешался главный инженер и, наклонившись к студенту, сказал то, о чём жалеть ему уже не придётся: — Жми кнопку АЗ-5! И мы остановим реактор. Студент, поправив подол белого халата, колебался, пугливо метая взгляд на испытывающе смотрящих коллег и взбешённого учёного. — Жми, тебе говорят! — уже завопил инженер, вытерев рукой пот со лба. В этой тишине, нарушаемой лишь шелестом листвы и отдалённым гулом города, Жанн и Генри гуляли по окраине, держась за руки. Небо было усыпано звёздами, и казалось, что в этом уголке мира нет места тревогам. Они шептались о будущем, о том, как они обустроят свою жизнь, как Жанну дадут звание лейтенанта и они переедут в Москву и купят квартиру, как, вернувшись на родину, обменяются кольцами. Они переедут в Москву, но увы, не сами… Судьба решила иначе… Вдруг где-то на горизонте вспыхнул ослепительный, неестественный свет. Земля под ногами задрожала. Жанн инстинктивно притянул Генри к себе, прикрывая его своим телом от упавшего на пару миллиметров от них раскалённого осколка металла. Они не смогли убежать сразу — страх сковал тела. Гул нарастал, превращаясь в мощный рёв. Взрыв. Сначала один, потом второй. Небо раскололось, и в ночной темноте в небе вздымался огненный столб, взметнувшийся ввысь, осветил всё вокруг жутким светом и запахом озона. — Генри… — прошептал Жанн, глядя в расширенные от ужаса серо-голубые глаза возлюбленного. В его собственном взгляде читалась смесь страха и решимости. Он обнял Генри крепче, чувствуя, как бьётся его сердце, и одновременно ощущая, как страх проник в сердце и увиденное доводило до дрожи. Уже тогда, в ту ночь, они получили немалую дозу радиации. Через некоторое время они смогли уйти, но им не спалось. Только теперь Генри понял, что чувствовал днём, только теперь страх усилился… На следующее утро город проснулся «другим». Встревоженным и заполненным военными машинами, но люди ничего не знали. Командир военной части собрал солдат. Жанн, как всегда, встал в строй. Ему предстояло отправиться на крышу разрушенного реактора, чтобы вместе с товарищами убирать обломки, выполняя свой долг, не зная всей страшной правды о том, какой ценой. По городу поползли слухи об эвакуации. В воздухе витал страх неопределённости. Жанн сказал своим, чтобы они уезжали. — Уезжай. Ты должен уехать отсюда, Генри. Я приду за тобой, когда смогу. — Его голос дрожал. Генри, не понимая всей глубины опасности, но видя боль в глазах любимого, отказался. Он не мог бросить Жанна. — Я никуда не поеду без тебя, — сказал он, и в его словах была новая, робкая решимость. Жанн, понимая, что ему не удастся переубедить Генри, согласился. — Тогда укроемся. Я приду за тобой вечером, — пообещал Жанн, для себя твёрдо решив, что дороже ему родные. В его спокойном голосе была слышна недосказанность нежности и глубокой печали. Когда последние лучи солнца окрасили небо в багровые тона и на город опустилась ночь, ночь, которая прикроет, но не спасёт, Жанн, бледный и измождённый, скрывая недомогание, совершал осмотр с начальством. Подъехав к старому дому, командиры вышли и, осмотрев дом, вернулись к машине. — Давай в часть, — сказал генерал, обращаясь к прапорщику, сидящему за рулём. Переведя взгляд, генерал сказал, обращаясь к Жанну: — Давай, солдат, пешком — сам дойдёшь? Слова звучали не как вопрос, а как приказ без жалости. Солдат, слыша интонацию голоса, кивнул, и только машина скрылась из вида, он тут же подбежал к дому, в котором не горел свет. Зайдя на крылечко, он негромко произнёс: — Генри… Сделав ещё шаг, он по привычке снял пилотку и, держа её в руке, слабо сжал, чувствуя, как кружится голова и как медленно угасает надежда найти парня в этом доме… Вокруг тишина, и у самого уха жужжали назойливые комары. Зайдя в спальню, вновь произнёс имя. Ли всё это время лежал, спрятавшись под кроватью, вылез на родной голос, и они обнялись, и в этом объятии была вся их любовь, весь страх и вся хрупкая надежда. — Пошли, Генри. Парни выбежали из дома, крепко держась за руки, чувствуя, как ветер трепал их волосы и дул в лица. Они бежали, растворяясь в ночи, отчаянно мелькая линиями своих тел, как мотыльки, летящие на обжигающий свет свечи. Где-то вновь раздались сирены патруля, и в этот момент Жанн Росс, быстро опомнившись, завернул за угол дома, расцепив руку, видя, как за ним едва успевали. — Можно сюда, — предложил Генри Ли, быстро метнувшись к телефонной будке. Зайдя внутрь, они опустились на колени ниже зоны видимости. Когда всё стихло, Ли, смотря серо-голубыми испуганными очами, сказал: — Дойдём до столицы, и больше не придётся прятаться. А в США поженимся, — уверенно, с надеждой. Жанн кивнул. И на миг, чуть усмехнувшись, отчаянно произнес: — Нет. Нет, я не могу быть мужем. — Почему? Ты… ты передумал? — растерянно, не разрывая зрительного контакта, дожидаясь ответа. — Нет, что ты, — взяв за плечо, — просто ребята сказали, когда я был на крыше реактора… сказали, что тот, кто облучится, не сможет быть мужем. — Слова были обрывистыми, и в них слышна недоговорённость… В слове «не сможет быть мужем» он вложил двоякий и тяжёлый смысл, понимая, что, если они и доберутся, счастья уже не будет… — Я не понимаю, Жанн, почему? На вопрос не было ответа. Жанн молча нашёл маленький острый камень, выцарапал на двери телефонной будки на русском надпись: «Генри+Жанн = ❣️». Прочитав надпись, Генри улыбнулся. И казалось, что слова были лишними. Два дня они пытались выбраться из города, скрываясь от патрулей, от военных, от вездесущей опасности, которая витала в воздухе. Но силы Жанна иссякали. Он мучительно кашлял, и из носа часто текла кровь. Он больше не мог идти. Генри, ослабевший от голода и страха, нашёл старую тележку. Отчаянно пытаясь вывезти любимого, надрываясь, но силы покидали его. На пыльной, брошенной дороге, под солнцем, в белой футболке, из-под которой виднелись линии рёбер, Генри сел на землю, чувствуя, как хочется плакать от бессилия. Он смотрел на Жанна, чьё дыхание становилось всё более прерывистым, и чувствовал, как мир рушится окончательно, оставляя лишь пустоту и боль. Спустя три дня были организованы повторные осмотры для поиска людей. Влюблённых нашли и увезли в больницу, где Жанн и скончался от радиации, так же как и его мать и сестра. Узнав об этом, Генри, оставшись совсем один, долго плакал, его слёзы смешивались с болью от радиации в теле. Его серо-голубые глаза, полные грусти, теперь отражали бездонную пропасть одиночества. Но в силу того, что он моложе, он выжил, и впереди месяцы лечения. Но смысла жить, казалось, нет… И после выписки он не смог вернуться на родину, но и жить в Москве не хотел и, переехав в Ленинград, остался там, живя навсегда с разбитым сердцем, памятью о той опаленной ночи, и любовью к Жанну… P.S:«Любовь — это счастье, но она же наша боль: это давно всем известно. Точно так же, как и извечный вопрос: а что такое любовь? По глубокому убеждению, в само слово «любовь» люди вкладывают не более двух смыслов, но любовь — вещь многогранная, и на самом деле смыслов у неё может быть гораздо больше. Всё зависит от чувств и мыслей, которые в него вкладывают ».