Шесть лет спустя

      Храм стоит на холме, выложенный черным и красным камнем, из окон сочится свет от зажженных алтарей. Он медленно стекает по стенам, как растопленный воск, оставляя внизу густые тени.       Вокруг ни души — ни стражников, ни послужниц. Только резкие порывы ветра и ощущение безнадежности. Мелисандра толкает тяжелую дверь, и теплый запах благовоний мгновенно ударяет в нос — полынь, сера, старое дерево.       Шесть лет она не переступала порог храма Волантиса. И вот сейчас, уставшая, вымотанная, постаревшая на добрый десяток лет за последние несколько месяцев, она входит под высокие своды. Жарко, невыносимо душно, ощущение, будто воздуха в легких не осталось.       Мелисандра касается каменной статуи и закрывает глаза, осознавая, что не помнит ни одной молитвы целиком. Слова, клятвы и обещания вытеснились из ее головы, всё обрывками, собрать их воедино невозможно.       — Не ожидала, — раздается за спиной, заставляя вздрогнуть от неожиданности. Она не оборачивается, зная, кому принадлежит этот голос. Знакомый до нервного скрежета и трясущихся рук. — Думала, ты умерла.       Женщина останавливается напротив, между ними не больше пары шагов, близко и бесконечно далеко одновременно. Рассматривает так долго, что это едва ли можно назвать здоровым интересом. Под натиском зеленых глаз хочется отвести взгляд. Ни одно движение не остается без внимания, Мелисандре мгновенно становится неуютно, а решение, которое казалось правильным, теперь не больше, чем очередная ошибка.       — Выглядишь жалко, — Кинвара опирается плечом о колонну, не пытаясь скрыть удивление. Эта встреча явно не входила в ее планы на день. — Слышала, ты вернула лорда-командующего из мертвых, а он тебя изгнал, по совершенно прозаическому поводу.       Мелисандра легким движением руки сбрасывает капюшон, позволяя рыжим локонам рассыпаться по плечам. Кинвара стала старше, но до каждого выверенного движения и колкой фразы, осталась прежней. Высокой, статной, уверенной в своей собственной истине, спорить с которой — табу. Ее изумрудные глаза в теплом свете кажутся почти желтыми, как у ядовитой змеи.       — Я не в праве его осуждать, — с присущей уверенностью отвечает жрица, останавливаясь напротив алтаря, все иконы обезличены, размыты, не имеют никакого значения.       — Ты никого никогда не осуждаешь, — губы Кинвары расплываются в улыбке. Слухи доходят и до Волантиса, ее не могло не радовать такое фееричное падение. — Просто сжигаешь детей на костре, а потом стоишь на пепелище с невинным выражением лица.       — Принцесса была жертвоприношением, — спокойно произносит Мелисандра, ни единой эмоцией не выдавая напряжение и тревогу, которые слишком часто стали посещать ее. — Владыка требовал ее кровь.       Сухие факты, в которые она сама больше не верит. Все дороги вели ее к Джону Сноу, но какой ценой? За каждым поворотом ждал тупик, выхода не было, а конец предрешен заранее. И она стоит посреди храма: красивая, могущественная, опасная. А толку? Жалкая, уставшая, бессмысленная. Хотелось снять с себя это ожерелье, сбежать, сделать вид, будто ничего не произошло.       — Это помогло? — Кинвара поджигает восковую свечу. Жар мгновенно ударяет в лицо, запах огня и дыма оседает на одежде, въедаясь в волосы.       Мелисандра чувствует, что проигрывает в каждом, даже не начавшемся споре. Молчала, думала, взвешивала, не находя ни одного ответа. Кинвара останавливается за спиной, о ее присутствии напоминает только запах ладана и тихий шелест длинной юбки.       — Зачем ты пришла? — голос больше похож на шипение, в нем нет ни капли дружелюбия.       Мелисандра не оборачивается, ощущая затылком, что если совершит это безобидное движение, песочный замок окончательно рухнет, и все действительно станет невозвратным, ненастоящим и пустым.       — Мне больше некуда идти, — звучит отчаянно, будто весь груз этого мира лег на ее плечи, а она слишком долго стояла, отказываясь сдаваться.       — После всего, что было, ты всерьез считаешь, будто мы начнем плести венки из ромашек и заплетать друг другу косички? — Кинвара обходит ее по кругу, останавливаясь в паре шагов. — Жизнь в Вестеросе явно не пошла тебе на пользу. Что с тобой стало, Мел?       Имя режет слух, Мелисандре никогда не нравилось это сокращение. Невинное, детское, не имеющее к ней никакого отношения. Кинвара прекрасно об этом знает.       — Ты зря пытаешься со мной воевать, — свеча медленно догорает, а разговор становится напряженнее. — То, что я сделала, я готова повторить бесчисленное количество раз, чтобы ты наконец поняла — нет ничего важнее долга, ни любовь, ни страсть, ни слепая вера в другого человека, ни к чему тебя не приведут.       Границы стерты, пути назад нет. Мелисандра смотрит в ее глаза, и ничего не видит. Не проскальзывает даже намек на обиду, злость, страх. Кинвара не покажет ей эти эмоции, даже если к горлу приставят острый нож. Она выше этого, прошло так много лет, что пора переступить, отпустить и начать жить дальше. Падать было больно, но урок вышел неплохим.       — И куда привел тебя долг? — делая акцент на этом слове, Кинвара будто пробует его на вкус, ощущая горечь на кончике языка.       Ее годами тошнило от служения, пламени, принятых решений. Всего, что выбирала красная жрица из Асшая, не вовремя пришедшая в ее жизнь. Клятвы не звучали, обещаний не было, никто никому ничего не должен, терять изначально было ничего и некого. Выбор был сделан, но цена оказалась слишком завышена.       Огонь в чаше едва слышно потрескивает и отбрасывает оранжевые блики на лицо Мелисандры, делая ее старше, морщины вырисовывались с невыгодных сторон, под глазами залегли темные синяки. Она уже не вспомнит, когда последний раз отдыхала.       Храм давит на обеих. Сейчас, он не больше тесной клетки, которую заперли и потеряли ключи, выбраться отсюда невозможно, когда ты сама себя не простила.       — К тебе, — сделанная пауза затягивается, Кинвара ждет объяснений, признаний, извинений, но получает лишь тяжелый вздох.       — Дорога заняла шесть лет, — она закатывает глаза, перебирая в руках ожерелье, обхватывающее шею. Мелисандра ловит это движение — пальцы женщины скользят по рубину, точно такому же, как у нее самой. — Ты понятия не имеешь, что делать дальше. Это многое объясняет.       Или ничего не объясняет вовсе. Оправдать ее невозможно, Мелисандра всю жизнь ломает, рушит и сжигает, даже не думая о том, что останется после. В ней столько боли и разочарований, что удивительно, как жрица до сих пор не сошла с ума. Шесть лет назад, она переступала порог этого храма, уверенная в своем предназначении. Теперь, она едва стоит на ногах, и кроме самой себя, ей некого в этом винить.       — Ты злишься, — Мелисандра оборачивается, легко задевая ее плечом. Неаккуратное, механическое движение заставляет женщину сделать шаг назад.       Она не злилась. Не понимала, осуждала, проклинала — да. Но не злилась. Это чувство разрушает, оседая пеплом на кончике языка, не оставляет даже призрачного шанса. Кинвара относилась к этому сильно проще, но смотреть на то, как ее жизнь распадалась на хрупкие кирпичики, до дрожи приятно. Она не пытается это скрыть.       Перед глазами пролетают годы, целые десятилетия, события, которые Кинвару касаются лишь косвенно. Стали касаться, как только Мелисандра переступила порог храма, когда ее здесь давно перестали ждать. Последняя ночь в Волантисе, теплая, обволакивающая, конечная точка, приговор, который необходимо было подписать. Она слишком привязалась к ней, прониклась, не смогла вовремя остановиться. Наивная, глупая, ничего не знающая о жизни. Молодость простила ей многие ошибки, и эту в том числе.       Кинвара видит знаки, обрывки чужой жизни, испепеляющие последствия, каждый поворот вел Мелисандру в это болото, из которого не выбраться.       — Ты видела свою смерть в пламени, — звучит резко, оглушающе, она никогда не умела выбирать выражения и сглаживать углы. — Пришла попрощаться? Что ж, прощай.       Хочется схватить Мелисандру за плечи и встряхнуть так, чтобы зазвенело в ушах. Даже спустя столько лет, страдать она пришла сюда. Из десятка храмов, разбросанных по вольным городам, она выбрала Волантис. Эгоистично, мелочно, по-другому и быть не могло.       — Так и будешь стоять столбом? — Кинвара хватает ее за подбородок, одним незамысловатым движением разрушая стену, которую выстраивала все эти годы. — Скажешь что-нибудь?       Мелисандра резко вздрагивает, будто от удара, но не отходит, просчитывая наперед слова, которые упорно не складываются в предложения. Что сказать? Лишь утратив все до конца, она вернулась к ней. Это не выбор, обе слишком хорошо это понимают. Безысходность, отчаяние, смерть, идущая по пятам. У нее ничего не осталось.       — Владыка покинул меня, — дыхание сбивается, воздуха не хватает, в ней не осталось ни капли той разрушительной силы, с которой она прибыла на Драконий Камень. — Я больше не вижу его знаки.       — На все его воля, — то, что Кинвара говорила бесчисленное количество раз: прихожанам, жрецам, самой себе. Мелисандру такой ответ не удовлетворил, она привыкла быть избранной и исключительной, Р’глор превратил ее в самовлюбленную женщину, не умеющую считаться с кем-то, кроме самой себя. — Ничто не бывает зря, ты лучше меня это знаешь.       Мелисандра легко убирает ее руку от своего лица, перехватывая тонкое запястье. Она знала. Знала, что выполнила предназначение. Знала, что больше не нужна Владыке. Осознала это, когда впервые за многие годы почувствовала холод, пробирающий до костей. Пламя больше не согревало, знаков не было, был тупик, из которого она не нашла выход.       — Я не за этим пришла, — Мелисандра чувствует, как кожа под пальцами воспламеняется, становится горячей, будто раскаленные угли. Почти физически ощущает чужую магию, заключенную глубоко внутри.       Кинвара скептически приподнимает бровь, подавляя желание усмехнуться и одернуть руку. Границы стирались, не оставляя после себя ничего, кроме заживших шрамов на запястьях и воспоминаний, которые больше всего хотелось выжечь из памяти.       — Ты пришла, потому что была уверена, что я тебя приму, прощу и пожалею, — перечисляет женщина, поочередно загибая пальцы. — Владыка от тебя отвернулся, бастард с комплексом мессии перестал в тебе нуждаться, небо рухнуло на твою рыжую макушку, и куда тебя это привело? Снова ко мне. Ты до сих пор считаешь, будто мир крутится вокруг тебя?       Мелисандра разжимает пальцы, выпуская ее запястье из своей ладони. Каждое слово, будто объявление войны, в которой они заранее проиграют: себе, друг другу, стерве-судьбе.       — Ты ничуть не изменилась, — отмечает женщина, не отводя взгляда от Кинвары. Надеется, что ей станет неуютно, а уверенность хоть на секунду исчезнет с лица, но надежды разбиваются о каменный пол. — Все еще пытаешься обвинить меня в том, что я не оправдала твои ожидания.       Кинвара заучена ею наизусть, прочитана залпом, словно диковинная книга заклинаний, которую так хотелось иметь в своей коллекции. Она предугадывает ее действия и слова, каждая высокомерная замашка взращивалась в ней самой Мелисандрой.       — Значит, жизнь нас обеих ничему не научила, — Кинвара делает шаг вперед, заставляя женщину столкнуться спиной с колонной. — Дейенерис Таргариен — та, что была обещана. Ты ошиблась даже здесь.       Это похоже на чувство, когда тебя пытаются задушить, а на шее не остается ни единого следа от чужих рук. Мелисандра выпрямляется, расправляя плечи. Вера в Джона Сноу — единственное, что от нее осталось. Ни пророчества, ни пламя, ни убеждения. Только он.       — Где была Дейенерис Таргариен, когда Север бился с мертвецами? — она ловит руку Кинвары в сантиметре от своего лица, не позволяет прикоснуться. — Ты можешь сколько угодно перечислять мои ошибки, но в одном я была права: истинная битва никогда не была за Железный Трон. Пока твоя избранная сидела в Миэрине и училась править, Джон Сноу сражался с Иными.       — Сколько я живу, столько и слышу про истинную битву, — Кинвара опускает руку и наклоняется ближе, горячее дыхание проходится по лицу Мелисандры. — Битву с нечистью, великого воина, который принесет немало жертв, чтобы победить. Владыка даст ему силу, но заберет в десять раз больше, — кончиками пальцев она проводит по ожерелью на ее шее, легко касаясь кожи. — Мы сами возносим себя, мы же и падаем.       Мелисандра старается глубже дышать, меньше видеть, реже чувствовать. Жизнь превратилась в бесконечную серую комнату, смысл безвозвратно утрачен. Она не ищет других путей, все дороги ведут в никуда, хочется перестать замечать, как луны сменяют друг друга и как совершенные ошибки садятся ночами на край кровати, гладя по голове.       — Владыка возносит нас, он же и толкает в пропасть, — Мелисандра прогибается в спине, чувствуя, как женщина грубо притягивает ее ближе. Ни намека на нежность, все человеческие эмоции в этом диалоге опущены.       — Вознесла ты себя сама, — усмехается Кинвара, легко отбрасывая прядь волос с ее лица. — И падать придется самой.       Пальцы задерживаются на щеке, чувствуя, насколько холодной стала ее кожа. Кинваре до атомного взрыва хотелось развернуться и уйти, но словно мазохистка, она из раза в раз выбирает то, что причиняет боль.       — Простить тебя невозможно, — коротко подмечает жрица, каждое движение — слишком. Открыто, обнажающе, смертельный выстрел. Слишком интимно для войны и недостаточно нежно для двух женщин, которые так и не нашли дорогу друг к другу. — Ты делаешь всё, чтобы ни в коем случае не повернуть назад. Ты безнадежна, Мел.       — Я была счастлива здесь когда-то, — Мелисандра отклоняется в сторону, заставляя женщину отойти в темный угол колонны.       Кинвара с изрядной периодичностью закатывает глаза. Мелисандра понятия не имеет, что значит по-настоящему быть счастливой. В ее понимании, счастлива — это когда больно, страшно и до одури непредсказуемо.       — Ты никогда не была счастлива, — она больно кусает ее за плечо, оставляя заметный след на коже и ощущает, как женщина притягивает ближе. — Ты была одержима.       Мелисандра находит ее лицо в темноте, и целует, очерчивая языком нижнюю губу. Она понимает, что это неправильно, но было поздно взвешивать «за» и «против». Бедра поддаются вперед, когда рука Кинвары скользит под юбку, проводя пальцами по коже.       — Это одно и тоже, — выдыхает Мелисандра, воздуха в легких не хватает, она чувствует, как здравый смысл медленно ускользает из головы.       Кинвара мягко скользит внутрь, свободной рукой обхватывая ее шею. Огонь в чашах вспыхивает ярче, тени расползаются по стенам, будто живые. Каждое движение — выверенное, отточенное, она меняет угол и Мелисандра резко закусывает нижнюю губу, ощущая металлический привкус на языке. Перед глазами вспыхивают оранжевые пятна — алтарь, свечи, рубин на шее.       Пальцы двигаются быстрее, Кинвара упирается в нее всем телом, прижимая к холодной колонне. Расстояния между ними не осталось, ни единого свободного миллиметра, даже дышать здесь тяжело. Ритм сбивается, становится жестче, глубже, отчаяннее. Пальцы впиваются в плечи Кинвары, оставляя неглубокие полумесяцы на коже, и Мелисандра беззвучно выдыхает, запрокидывая голову.       И лишь когда она кончает, Кинвара ловит себя на мысли, что снова безбожно проиграла. В каждом слове, действии и принятом решении. Их жизни будто сшиты красной нитью, не разорвать, как бы она ни пыталась. Как бы ни хотелось убедить себя в том, что давно отпустила, забыла и осознала неизбежное. Мелисандра уничтожала себя по-разному, но одинаково красиво. Этот момент, будто ужин перед казнью, ее совершенно не интересовало, что будет дальше.       «Дальше» может и не наступить.       — Сделай одолжение, — Кинвара поправляет волосы, убирая с лица выбившиеся пряди. — Сотри эту идиотскую улыбку со своего лица. Ты за столько лет успела забыть, что такое оргазм?       — За столько лет, — Мелисандра выходит в пустой зал, стук каблуков эхом разносится по храму. — Я не встретила никого, похожего на тебя.