Сумерки Гондора

Праздник в замке гремел весельем, и Барагор, забыв о походах и границах, радовался возможности наконец-то отдохнуть. Он давно уже заслужил уважение среди воинов Гондора. Участие в рейдах вдоль границы, где одичалые орки нередко тревожили дозорных, и добрая дюжина мелких стычек, в которых жизнь висела на волоске, сделали свое дело: соратники ценили его за хладнокровие и верность слову. Сам король Алдамир однажды вручил ему кинжал с гравировкой в знак благодарности за храбрость, и Барагор, человек простой и честный, всегда носил этот подарок на поясе, особенно в такие вечера, чтобы король, если обратит взор, видел его признательность. Он не помнил уже, сколько эля успел выпить, но чувствовал, как хмель приятно туманит мысли. И замечал краем глаза, что красивая и изящная девушка у стола смотрит на него не в первый раз. Для Барагора это значило одно: возможно, ночь перестанет быть тоскливой. Он допил кружку, расправил плечи и, стараясь не качнуться, подошел к ней, приглашая на танец. Они кружились в шумном водовороте музыки и смеха, и Барагор, осмелев от выпитого, все сильнее притягивал ее к себе, касался тонкой талии, вдыхал аромат духов. Девушка не противилась, напротив — ее глаза блестели, и она все ближе прижималась к нему в танце. «Неплохо», — думал Барагор, вспоминая, что всего неделю назад вернулся из очередного похода и даже не успел толком отдохнуть, а послезавтра снова выезжать на границу. Но это ждало потом. А сейчас были музыка, вино и она. В какой-то миг девушка ускользнула из зала, и Барагору пришлось потратить время, чтобы отыскать ее в толпе гостей. Он нашел ее в темной нише у окна, где она пила вино, глядя на него поверх бокала темными, глубокими глазами. Взгляд ее манил обещанием. Барагор понимал, что, возможно, перебрал лишнего, но, быть может, именно хмель давал ему ту смелость, с какой он подошел к даме, судя по одеждам, из хорошего рода. Впрочем, благородство ее закончилось там же, в нише, с первым же поцелуем. Она не отстранилась, когда его руки скользнули под ткань платья, и даже тихо застонала, отвечая с неожиданной страстью. — Я знаю одно место, где можно уединиться, — шепнул Барагор, чувствуя, как кровь стучит в висках. Он так и не понял потом, пошли ли они туда, куда он собирался, или забрели куда-то еще. Вино кружило голову, мир вокруг плыл в мерцании свечей, но девушка пьянила сильнее любого алкоголя. Почти всю дорогу по пустынным коридорам замка он целовал ее, прижимал к стенам, пытаясь на ходу расстегнуть застежки платья. Она отвечала ему с той же жадностью, и, когда они оказались в какой-то комнате с кроватью, Барагор уже не раздумывал. Он повалил ее на ложе, срывая с себя одежду, путаясь в пряжках и завязках, шепча невнятные, пьяные комплименты. У нее было потрясающее тело — сильное, гибкое, с упругими мышцами, которые он чувствовал губами, скользя все ниже. «Откуда у благородной дамы такое тело?» — мелькнуло где-то на грани сознания, но мысль утонула в жаркой волне желания. Он уже ни о чем не думал, пытаясь удержать последние крупицы ясности, погружаясь в нее, в этот жар, запах, в эту темноту, что застилала глаза. Он рычал от наслаждения, чувствуя, как мир сжимается до точки их соприкосновения, как стены комнаты растворяются, как исчезает все… Очнулся Барагор от криков. Кто-то орал прямо над ухом, а затем тяжелый удар в ребра выбил остатки сна. Еще удар, еще — его пинали. Барагор застонал, сжался, и сквозь мутную пелену похмелья разглядел стражников. Один из них был знаком — вместе ходили в рейд года два назад на восточную границу. Барагор сел на кровати, держась за голову, и уставился на него мутными глазами. Кровать была незнакомая, комната чужая, и в голове гудело так, словно внутри били в набатный колокол. — Одевайся, — коротко бросил знакомый стражник, отворачиваясь. Барагор встал, чувствуя, как холод пробирает до костей. Он был совершенно гол, и, пока собирал разбросанную по полу одежду, чувствовал на себе тяжелые взгляды стражников. Пальцы не слушались, пряжки не застегивались, и потребовалось время, чтобы кое-как втиснуться в камзол и штаны. Затем он прислонился спиной к холодному камню стены и осмотрелся. Комната была небольшой, но обставлена добротно — судя по всему, одна из гостевых спален дворца. Как он здесь оказался, Барагор не понимал совершенно. — Что же ты наделал? — с горечью спросил знакомый стражник, качая головой. Барагор и сам был согласен — видно, вчера он перебрал сверх всякой меры, раз уж девица ускользнула, а он остался дрыхнуть в незнакомом месте. И тут его словно обухом по голове ударило: кинжала на поясе не было. Он машинально хлопнул себя по бедру, но пальцы нащупали лишь пустоту. — Это ищешь? — стражник протянул руку, и на ладони блеснул знакомый клинок с королевской гравировкой. — Да, это мой, — Барагор шагнул было, протягивая руку, какие могли быть вопросы — весь гарнизон знал, кому король пожаловал эту награду. Но тут же замер, отшатнувшись: лезвие было в крови. Бурая, запекшаяся корка покрывала добрую половину клинка. — Что это? Стражник не ответил. Лишь кивнул кому-то за спиной Барагора. — Признал свой кинжал. Берите! Могучие руки подхватили Барагора под локти, выволокли из комнаты и потащили по длинным каменным коридорам вниз, во тьму, где пахло сыростью. И только там, в темнице, брошенный на солому, он узнал, что случилось. Ночью, пока в замке гремел праздник, был убит Мэндар Белый, волшебник и советник короля. Утром его нашли в собственных покоях: в груди торчал тот самый кинжал, подаренный Барагору королем. Лаборатория Мэндара, куда даже король не смел входить без спроса, была разграблена: свитки валялись на полу, склянки разбиты, сундуки взломаны. Какой-то королевский чиновник, тучный и багровый от крика, тыкал в Барагора пальцем сквозь решетку: — Как ты смог?! Туда даже король не входит без предупреждения! Даже принц, а он у Мэндара был учеником! Говори, кто тебе помогал?! Что мог сказать Барагор? Он не знал, как смог. Последнее, что он помнил — жаркие объятия той девицы, ее сильное тело под его руками, темноту, поглотившую сознание. Было ли это в той же комнате? Должно быть. Почему она оказалась так близко от покоев волшебника? Он не знал. Сама девица исчезла, словно ее и не было. И Барагор даже не мог сказать, когда она ушла, что он делал потом. Сильно подозревал, что так и остался спать мертвым сном, недаром же очнулся голым на чужой постели. Неделя разбирательств тянулась за неделей. Допросы сменялись новыми допросами, но Барагор мог повторить только одно: он ничего не помнит. Свидетели видели, как он пьяный уходил из зала с какой-то женщиной, но кто она — никто не знал. Кинжал нашли в теле волшебника. Оружейных дел мастера подтвердили — это именно тот клинок, что король вручил Барагору. И все шло к тому, что утром, едва взойдет солнце, его должны будут повесить за тяжкое преступление — убийство Белого мага, советника короны, человека, которого сам король называл своим другом. Барагор принял свою судьбу со стойкостью, что подобает воину. Он мог лишь радоваться, пусть и с горечью, что родителей его уже нет в живых и позора единственного сына им не узнать. Были они крепкими деревенскими людьми из Эмун Арнена, и, когда он выбился в стражники, а затем и в командиры отряда, очень гордились им. А теперь он сидел в темнице, отощавший на тюремной похлебке, обросший щетиной, и голова у него болела вовсе не от хмеля — от неотвязного ожидания завтрашней смерти. Он сидел, уставившись в холодную стену, не зная, о чем думать и можно ли вообще о чем-то думать в такие часы, когда дверь в камеру вдруг скрипнула. Барагор медленно повернулся. Дверь была открыта. Он выглянул наружу — коридор пустовал, лишь у входа в темницу, привалившись к стене, крепко спал единственный стражник, и храп его гулко разносился под сводами. Барагор не понимал, что происходит, но жить хотелось куда сильнее, чем разбираться в причинах. Он шагнул в коридор, миновал спящего стража и зашагал прочь, стараясь ступать бесшумно. Он успел пройти два поворота, когда чья-то сильная рука вдруг схватила его и затащила в боковую комнатушку с единственным узким окном где-то под потолком. Барагор дернулся, готовый к драке, но замер, узнав стоявшего перед ним. Наследный принц Араторн смотрел на него в упор, и лицо его побледнело, глаза лихорадочно блестели. — Слушай меня, — заговорил он негромко, но властно. — Я тебя вытащил, но я тебя так же и засажу обратно, если понадобится. Мне нужен воин, который будет сопровождать меня туда, куда я укажу. Пойдешь со мной, будешь верен до конца — по возвращении обвинения снимут. Не пойдешь — сдохнешь завтра утром. Выбирай. Барагор был человек простой, служивый, но далеко не дурак. Он прищурился, глядя на принца. — Что ж стражников не возьмешь, а берешь убийцу? — спросил он прямо. Араторн дернул щекой. — Я тайно иду. Мне стражи не нужны и внимание тоже, а ты подойдешь. И тебе не надо платить — я и так потратился сверх меры. Выбор между виселицей завтра утром и смертью неизвестно где и неизвестно когда показался Барагору очевидным. — Согласен. Араторн неприятно ухмыльнулся, и у Барагора холодок пробежал по спине. — И помни, — добавил принц. — Я могу сдать тебя в любое время, если не будешь слушать моих приказов. Он сунул Барагору в руки темный плащ, велел накинуть и вывел из дворца через какие-то потайные ходы, о существовании которых Барагор даже не подозревал. Они вышли за пределы города, когда вечерние сумерки уже сгущались, ветер трепал полы плащей, но Барагор, спеша за принцем, все равно жадно вдыхал свежий воздух, которого не видел и не чувствовал с того самого проклятого праздника. Где-то возле деревни Эмун Арнен принц кивнул на крытую повозку, стоявшую у обочины. — Полезай внутрь. Барагор залез. Повозка тронулась, и откуда-то снаружи донесся голос принца: — Можешь пока отдохнуть. Путь неблизкий. И Барагор, как ни странно для такого дня, полного страха и неожиданных поворотов, вытянулся на дне повозки, прикрыл глаза и провалился в глубокий сон без сновидений, какой бывает только у воинов, умеющих отдыхать в любую минуту затишья.