Голод

Evanescence - My Immortal Детство пахло пылью и нагретой хвоей. Для Феликса этот запах навсегда останется привкусом изгнания. В тот вечер солнце висело низко, тяжелое, как переспелый абрикос, и красило бетонные плиты двора в густой оранжевый. Феликс сидел на корточках у песочницы, но не играл. Он смотрел на свои колени — острые, в ссадинах, перепачканные мелом. Слово, которым он обозвал мать, уже выветрилось из памяти, истончилось до сухого электрического разряда на языке. Осталось только последствие: звонкая, идеальная тишина, которой его наказали. Мать не кричала. Она просто перестала его видеть. Это было хуже крика — прозрачная, герметичная стена, сквозь которую не проходил ни звук ложки о край тарелки, ни его осторожное «мам». Ужина не будет. И завтрака, наверное, тоже. Голод уже не был острым, он превратился в тупую, ноющую пустоту под ложечкой, в какую-то звенящую легкость во всем теле. И Феликс побежал. Не со злости, а от этой невыносимой, звенящей легкости. Ноги сами несли его прочь со второго этажа, мимо обшарпанных стен, мимо чужого смеха и запаха жареной картошки из открытых окон, туда, где двор упирался в ряд гаражей. В запретное место. В место Хенджина. Хенджин был старше на год, что в их возрасте равнялось вечности. Он жил в соседнем подъезде и обладал славой странного мальчика. Говорили, что он живет с глухой бабушкой, которая понимает его по движению губ, и поэтому сам он говорит мало, а смотрит — много. У него было лицо, словно сошедшее с потемневшей иконы: темные, всегда чуть влажные глаза, четкий изгиб скул и неподвижный, внимательный рот. Феликс нашел его за гаражами. Хенджин сидел на кривом, вросшем в землю стуле и перебирал сухие стручки акации. Он не удивился. Он вообще редко выказывал удивление, принимая мир как данность, к которой нужно просто присмотреться. — Есть хочешь? — спросил он вместо приветствия. Голос у него был тихий, с хрипотцой, будто он долго молчал перед этим. Феликс только шмыгнул носом, боясь расплескать подступивший к горлу ком. Хенджин ничего больше не сказал. Он поднялся, отряхнул с колен сухую траву и скрылся за ржавой дверью гаража. Вернулся он с куском черного хлеба, густо посыпанного сахаром, и яблоком — сморщенным, но упоительно пахнущим осенью. Он вложил еду в ладони Феликса так просто и буднично, будто делился воздухом. Феликс ел, а Хенджин стоял рядом, прислонившись плечом к нагретому кирпичу, и смотрел, как солнце медленно тонет в кронах тополей. Он не спрашивал, в чем провинность. Он словно знал, что любое слово может стать лишней занозой. С этого дня их дружба стала расти невидимой, но крепкой травой, прошивая асфальт общего двора. Они не говорили о доме — ни о молчании матери Феликса, ни о глухоте хенджиновой бабушки. У них сложился свой, беззвучный язык. Язык понятных жестов: прикосновение к локтю означало «смотри», протянутая ладонь — «пойдем». Феликс, экспансивный и порывистый, учился у Хенджина сдержанности и созерцанию. Хенджин, замкнутый в коконе почти полной тишины, оттаивал от щедрой, бурной жестикуляции Феликса, от его неожиданного смеха, похожего на взрыв стеклянных шариков. Они вместе собирали битое стекло на пустыре, превращая его в пиратские сокровища, вместе читали по слогам старый атлас мира на крыше гаража. Именно там, под огромным, равнодушным небом, Феликс впервые заметил, что тепло, исходящее от плеча Хенджина, отличается от тепла нагретого кирпича. Оно было живым, проникающим внутрь, успокаивающим ту самую звенящую пустоту. Однажды, когда осенний ветер швырял им в лица колючую крупку первого снега, Хенджин взял озябшую, покрасневшую ладонь Феликса и спрятал ее в кармане своей куртки. Жест был все тем же — безмолвным продолжением их языка, но сердце Феликса споткнулось, сделало один громкий, болезненный удар и понеслось вскачь. Он не понял, что это. Он просто почувствовал, что его легкость обрела центр тяжести, и центр этот находится в молчаливом мальчике с глазами святого. Так завязалась не просто дружба. Завязался узел, который с каждым годом будет только затягиваться туже, прорастая в жилы, в дыхание, в самую судьбу. Но до осознания этого было еще далеко. Пока что в их мире были только хлеб с сахаром, холодный ветер и две переплетенные ладони в темноте чужого кармана. Две детские вселенные, нащупавшие общую орбиту.

***

Лето в тот год выдалось душным, с тяжелым, липким небом, которое давило на плечи и заставляло даже птиц умолкать к полудню. Феликсу исполнилось двенадцать, Хенджину — тринадцать, и разница в год вдруг перестала быть вечностью, превратившись в зыбкую, почти незаметную грань. Они по-прежнему пропадали на пустыре, но теперь реже собирали стекло и чаще просто лежали в высокой траве, глядя, как в блеклой синеве разворачиваются редкие облака. Молчание Хенджина стало иным. Раньше оно было подобно тихой воде — глубокой, но прозрачной. Теперь же в нем появилась муть, какая-то невысказанная тяжесть, которая залегала на дне зрачков темным илом. Феликс чувствовал это кожей, но не умел назвать. Он только знал, что когда Хенджин вдруг замолкал на полуслове и отводил взгляд, в воздухе между ними словно натягивалась струна — тонкая, звенящая, готовая порваться от неосторожного дыхания. Мать Феликса к тому времени простила его давно, забыла то давнее слово, но что-то в их доме безвозвратно треснуло. Она по-прежнему ставила перед ним тарелку с ужином, но взгляд ее скользил мимо, в стену, в окно, куда угодно, только не в лицо сына. Феликс привык. Он научился насыщаться не супом и хлебом, а теми краткими часами, которые проводил с Хенджином. Эти часы были его настоящей пищей. Их убежище переместилось. Гаражи снесли в конце августа, и теперь они уходили к старой водонапорной башне, ржавой и заброшенной, похожей на скелет гигантского доисторического зверя. Внутри пахло сырым железом и голубиным пометом, но зато там было их собственное небо, ограниченное круглым провалом в крыше. Свет падал отвесно, выхватывая из темноты то худое плечо Хенджина, то его длинные пальцы, теребящие оторванную пуговицу. — Ты когда-нибудь думаешь о том, что будет потом? — спросил однажды Феликс, разглядывая ржавые узоры на стене. Голос его прозвучал глухо, словно из-под воды. Хенджин не ответил сразу. Он сидел, обхватив колени руками, и смотрел вверх, туда, где в круглом отверстии дрожало марево. Солнечный луч падал на его лицо, и Феликс вдруг увидел, что у Хенджина дрожат ресницы — мелко, как крылья у пойманной бабочки. — Думаю, — сказал он наконец. — Но там ничего нет. Феликс не понял, что именно пустого в этом «потом» — будущее вообще или будущее без них. Он придвинулся ближе, так, что их плечи соприкоснулись, и замер. Ему хотелось что-то сказать, но все слова казались булыжниками, которые не выкатить из горла. Он только положил ладонь на холодную землю рядом с рукой Хенджина — не касаясь, но так близко, что можно было ощутить тепло чужой кожи. Хенджин заметил. Он всегда замечал всё. Его пальцы дрогнули, чуть сдвинулись в сторону, и мизинец лег на мизинец Феликса — легчайше, словно упавший осенний лист. Так они и сидели, соединенные этой хрупкой, почти бестелесной точкой касания, и молчали, пока свет в провале крыши не начал медленно гаснуть, уступая место сиреневым сумеркам. Осень пришла внезапно, с холодными дождями и запахом прелой листвы. Феликс начал замечать за собой странное. Он ловил себя на том, что разглядывает Хенджина украдкой — не просто смотрит, а изучает, запоминает, как запоминают карту местности, по которой предстоит долгий путь. Линия шеи, переходящая в плечо. Синяя жилка на запястье. То, как Хенджин прикусывает губу, когда сосредоточен. Все это откладывалось в памяти с пугающей четкостью, и по ночам, лежа без сна, Феликс прокручивал эти образы, как старую пленку, не понимая, зачем. Однажды в дождливый вторник они сидели на подоконнике в подъезде Хенджина — единственном месте, куда можно было спрятаться от сырости. Бабушка спала в дальней комнате, и тишина в квартире стояла глубокая, ватная. Хенджин достал откуда-то старую книгу с пожелтевшими страницами и читал вслух — тихо, запинаясь на длинных словах, но с каким-то удивительным, певучим выражением. Феликс не слушал смысла. Он слушал голос, смотрел, как шевелятся губы, как дрожит жилка на шее, и чувствовал, как внутри что-то разбухает, теснит ребра, просится наружу. Когда Хенджин замолчал и поднял на него глаза, Феликс не отвел взгляд. Он смотрел прямо, не мигая, и в этом взгляде было что-то такое, от чего Хенджин вдруг замер. Книга тихо закрылась в его руках. Тишина сделалась плотной, как вода на глубине. — Что? — спросил Хенджин одними губами. Феликс не ответил. Он только качнул головой, словно отгоняя наваждение, и отвернулся к окну, за которым дождь размывал очертания деревьев. Но сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышит весь дом. И Хенджин, наверное, слышал тоже, потому что не задал больше ни одного вопроса. С того дня между ними поселилось новое чувство — не названное, не осознанное, но явственное, как запах озона перед грозой. Они по-прежнему встречались каждый день, но теперь каждое прикосновение было наэлектризовано, каждый взгляд — чуть дольше необходимого. Феликс начал понимать, что его легкость, его звонкая пустота, которую он носил в себе с детства, заполняется чем-то иным. Чем-то горячим, тревожным и одновременно успокаивающим, как пламя свечи в темной комнате. Он не знал слова для этого. Знал только, что когда Хенджина нет рядом, мир теряет цвета, а когда он появляется — звучит, дышит, живет. Знал, что хочет быть ближе, еще ближе, чем позволяет расстояние между их плечами, чем позволяют пальцы, изредка касающиеся друг друга. И от этого желания было страшно и сладко одновременно, как на краю высокой крыши, когда ветер толкает в спину, а ты стоишь, раскинув руки, и не знаешь — упадешь или полетишь. Водонапорная башня стала их храмом. Там, под круглым куполом неба, они молчали о самом важном и говорили о пустяках. Там Хенджин однажды вынул из кармана два яблока — сморщенных, как тогда, в их первую встречу, — и одно протянул Феликсу. Тот взял, и их пальцы встретились. На этот раз никто не отдернул руку. Ладони замерли в общем тепле, яблоко лежало между ними, как маленькое солнце, и в этом жесте было больше признания, чем в любых словах. Так шло время. Медленно, капля за каплей, как вода точит камень, как осень перетекает в зиму, а детство — в туманную, тревожную юность. Они росли, менялись, но связь между ними только крепла, врастала в плоть, становилась чем-то неотделимым — как дыхание, как биение сердца, как этот вечный запах пыли и хвои, который будет преследовать их всю жизнь. А впереди была зима. Их первая зима с осознанием, что тепло, которое они ищут, находится не в батареях и не в горячем чае, а друг в друге.

***

Шесть лет — это много или мало? Для вселенной — один вздох, для песчинки — вечность. Для Феликса эти шесть лет были целой жизнью, прожитой в тени другого человека. Он вытянулся, раздался в плечах, голос сломался и зазвучал ниже, но внутри, под всеми этими возрастными метаморфозами, по-прежнему жил тот самый мальчик с ободранными коленями, который бежал к соседскому Хенджину за хлебом с сахаром. Хенджин тоже изменился. Черты лица заострились, стали почти хищными, но глаза остались прежними — темными, глубокими, с той же затаенной печалью, которая когда-то поразила Феликса в их первую встречу. Он по-прежнему говорил мало, но теперь его молчание было иным — не детской замкнутостью, а осознанной сдержанностью человека, который привык наблюдать и делать выводы. Их дружба пережила многое: школу, где над ними посмеивались за неразлучность; неловкие разговоры со сверстниками, которые не понимали, как можно столько времени проводить вдвоем и не скучать; косые взгляды взрослых, чуявших что-то «неправильное» в этой мальчишеской привязанности. Они научились не замечать. Они построили вокруг себя прозрачный кокон, внутри которого существовали только двое. Феликсу исполнилось шестнадцать в марте — холодном, ветреном, с ледяной крошкой вместо снега. Хенджин пришел поздравить его вечером, когда гости разошлись, а мать, сухо поцеловав сына в лоб, удалилась в свою комнату. Они сидели на кухне при свете одинокой лампочки, пили чай из разномастных кружек и молчали. Но это было хорошее молчание — уютное, как старый плед, как потрескивание дров в печи. — Подарок, — сказал Хенджин и положил на стол что-то, завернутое в газету. Феликс развернул. Это была цепочка — тонкая, серебряная, с маленьким кулоном в виде полумесяца. Простая, почти детская, но отчего-то у Феликса перехватило горло. Он смотрел на этот полумесяц, на то, как он тускло мерцает в желтом электрическом свете, и чувствовал, как к глазам подступает предательская влага. — Это... — начал он, но голос сорвался. — Луна, — тихо сказал Хенджин. — Потому что ты всегда говорил, что любишь ночь больше дня. Феликс помнил. Он говорил это давно, года три назад, когда они лежали на крыше водонапорной башни и считали звезды. Он и забыл об этом разговоре, а Хенджин — нет. Хенджин никогда ничего не забывал. — Поможешь надеть? — спросил Феликс, и пальцы его чуть дрожали, когда он протягивал цепочку. Хенджин встал, подошел сзади. Феликс почувствовал его присутствие затылком, всем позвоночником, каждой клеткой вдруг обострившейся кожи. Холодные пальцы коснулись шеи, застегивая замок, и задержались на секунду дольше, чем требовалось. На одну крошечную, невозможную секунду. У Феликса перехватило дыхание. Сердце ударило в ребра — гулко, болезненно, как набат. — Готово, — выдохнул Хенджин, но не отошел. Феликс медленно развернулся на стуле. Они оказались лицом к лицу — ближе, чем когда-либо, ближе, чем позволяли приличия, ближе, чем позволяла дружба. Лампочка мигнула, тени на стенах дрогнули, и в этом трепещущем полумраке Феликс вдруг увидел то, что всегда было перед глазами, но чему он боялся дать имя. В глазах Хенджина, в самой их глубине, горел тот же самый огонь, что пожирал его изнутри все эти годы. Тихий, ровный, неумолимый. — Хенджин, — прошептал он, и звук собственного голоса показался ему чужим, ломким, как первый лед. Хенджин не ответил. Вместо этого он поднял руку и осторожно, почти благоговейно коснулся щеки Феликса. Кончики пальцев были прохладными, но прикосновение обожгло, как клеймо. Феликс замер, боясь дышать, боясь спугнуть этот момент, эту хрупкую реальность, которая могла рассыпаться от одного неверного движения. А потом Хенджин наклонился. Медленно, так медленно, что Феликс успел мысленно прожить целую вечность. Он видел, как дрожат ресницы Хенджина, как приоткрываются его губы, как тень ложится на острые скулы. Он чувствовал его дыхание — теплое, с привкусом чая и еще чего-то, чему нет названия. И когда их губы встретились, мир остановился. Это не было похоже на взрыв, на фейерверк, на все те громкие метафоры, которыми описывают первый поцелуй. Это было похоже на возвращение домой. На тот самый выдох, который задерживал шесть долгих лет. На тихое, уверенное «наконец-то», прозвучавшее где-то в самой глубине грудной клетки. Губы Хенджина были сухими и теплыми, чуть шершавыми от ветра. Он целовал неумело, почти робко, но в этой робости было столько нежности, что у Феликса защемило сердце. Он ответил — так же осторожно, так же трепетно, словно держал в ладонях не человека, а что-то невероятно ценное, стеклянное, готовое разбиться от неловкого нажатия. Они отстранились не сразу. Еще какое-то мгновение стояли, прижавшись лбами друг к другу, дыша одним воздухом на двоих. Лампочка снова мигнула, но теперь Феликсу казалось, что это не электричество барахлит, а сама реальность пытается примириться с произошедшим, настроить резкость, признать новую данность. — Я давно хотел, — сказал Хенджин едва слышно, и голос его дрожал. — Очень давно. — Я тоже, — ответил Феликс, и по щеке его скатилась слеза — одна-единственная, горячая, соленая. — Я только не знал, как это называется. — Теперь знаешь? — Теперь знаю. Они простояли так до полуночи — в старой кухне, под мигающей лампочкой, в мире, который вдруг стал невероятно хрупким и невероятно огромным одновременно. За окном выл мартовский ветер, бросал в стекло ледяную крупу, но внутри, в этом тесном пространстве двух тел, было тепло. Так тепло, как не было никогда прежде. Позже, когда Хенджин ушел, а Феликс лежал в постели, прижимая к губам серебряный полумесяц, он думал о том, что жизнь — странная штука. Она забирает и дает, ранит и исцеляет, и никогда не знаешь, что ждет за следующим поворотом. Шесть лет назад он бежал от материнского равнодушия и нашел утешение в мальчике, который молча протянул ему хлеб. Теперь этот мальчик стал для него всем — воздухом, светом, смыслом. Начиналась новая глава. Опасная, неопределенная, полная страхов и надежд. Но впервые за долгое время Феликс не боялся. Потому что теперь он знал: что бы ни случилось, он не один. У него есть Хенджин. У него есть луна на груди и память о первом поцелуе, нежном, как лепесток, и вечном, как звезды над водонапорной башней.

***

Тайна, которую Феликс носил под сердцем, как серебряный полумесяц на груди, прожила ровно три недели. Три недели украденных взглядов, случайных касаний под столом и беззвучного «спокойной ночи», посланного взглядом через дворовые окна. Три недели счастья, такого хрупкого, словно его отлили из тончайшего стекла. Стекло разбилось в четверг. Мать вошла без стука. Она всегда входила без стука, но в этот раз Феликс не успел — не спрятать, не отвести взгляд, не свернуть фотографию на телефоне. Хенджин смотрел с экрана своими темными, бездонными глазами, и в этих глазах было столько нежности, что даже чужой человек сразу бы понял всё. А мать не была чужой. Она была женщиной, которая шесть лет назад перестала кормить сына за одно грубое слово, и с тех пор ее любовь всегда имела цену и всегда — условия. — Что это? — голос ее прозвучал тихо, но в этой тишине было больше грохота, чем в раскате грома. Феликс дернулся, попытался выключить экран, но пальцы не слушались, стали чужими, непослушными. Телефон выскользнул и упал на пол экраном вверх. Хенджин все еще смотрел с фотографии — беззащитный, ничего не подозревающий, застывший в цифровой вечности. — Я спросила, что это, — повторила мать, и теперь в ее голосе прорезался тот самый металл, который Феликс помнил с детства. Металл, предвещающий бурю. — Ничего, — прошептал он, но ложь была жалкой, прозрачной, как прошлогодняя листва. Мать подошла ближе. Медленно, как хищник, уверенный в своей добыче. Подняла телефон, всмотрелась в фотографию — Хенджин, просто Хенджин, просто лицо, но в ее глазах оно превратилось в обвинительный приговор. Она узнала его. Соседский мальчик. Тот самый, с которым Феликс пропадал годами. Тот самый, о котором он говорил слишком часто и слишком тепло. — Ты… — она задохнулась, и на секунду Феликсу показалось, что сейчас будет крик, долгий, истошный, с битьем посуды и проклятиями. Но мать замолчала. И это молчание было хуже всего. Она положила телефон на стол. Аккуратно, почти бережно. Развернулась к сыну, и Феликс увидел в ее глазах то, чего не видел никогда прежде: не гнев, не обиду, а какое-то ледяное, вымороженное отвращение. Словно перед ней стоял не ее ребенок, а что-то чужеродное, неправильное, требующее исправления. Первый удар пришелся по лицу — хлесткий, звонкий, неожиданный. Голова Феликса дернулась в сторону, перед глазами поплыли цветные пятна. Он не успел ни заслониться, ни отшатнуться — просто замер, парализованный древним детским ужасом перед той, что должна была защищать. — Ты больной, — сказала мать тихо, почти спокойно, и ударила снова. Теперь по голове, костяшками пальцев, больно, как бьют провинившихся собак. — Ты грязный. Ты мерзость. Феликс молчал. Что он мог сказать? Что любовь не выбирают? Что Хенджин — лучшее, что случилось с ним за шестнадцать лет? Что он не болен, не грязен, не мерзок, а просто любит — так, как умеет, так, как научился за эти шесть лет? Слова застряли в горле, превратились в соленый ком, который невозможно было проглотить. Мать била методично, с каким-то жутким, отрешенным лицом, словно выполняла неприятную, но необходимую работу. Она больше не кричала — только дышала тяжело, с присвистом, и каждый выдох сопровождался ударом. Феликс закрывал голову руками, сжимался в комок, но не издавал ни звука. Слезы текли беззвучно, смешиваясь с кровью из разбитой губы, а в голове билась одна-единственная мысль: «Хенджин. Хенджин. Хенджин». Он не помнил, как вырвался. Помнил только рывок — отчаянный, животный, когда тело само приняло решение раньше разума. Дверь, лестница, подъезд, холодный воздух улицы, обжигающий легкие. Он бежал, спотыкаясь, прижимая ладонь к разбитой скуле, а за спиной еще звенел голос матери — или это уже звенело в ушах от ударов? Дорогу до соседнего подъезда он не запомнил. Только ступени — бесконечные, как круги ада, — и дверь, обитая старым дерматином. Он нажал на звонок и сполз по стене, обессиленный, дрожащий, размазывающий кровь и слезы по лицу. Последнее, что он увидел перед тем, как провалиться в серую муть полуобморока, — лицо Хенджина, искаженное ужасом, и чьи-то руки, подхватившие его, не дающие упасть. Очнулся он на диване. Мягком, пахнущем лавандой и выпечкой. Над ним склонились два лица — Хенджин, бледный до синевы, с покрасневшими глазами, и женщина. Та, кого Феликс видел лишь мельком во дворе, та, о ком Хенджин говорил редко, но всегда с теплотой, та, что читала по губам своей глухой матери и унаследовала эту удивительную способность слышать без слов. Мама Хенджина. У нее были мягкие, округлые черты, светлые волосы, собранные в небрежный пучок, и руки — теплые, пахнущие корицей и тестом. Она держала мокрое полотенце и осторожно, почти невесомо прижимала его к разбитой скуле Феликса. В ее глазах не было ни ужаса, ни отвращения, ни осуждения. Только печаль — глубокая, спокойная, всепонимающая печаль человека, который много страдал сам и потому научился вмещать в себя чужую боль. — Тихо, тихо, мальчик, — произнесла она, и голос ее был точно таким, каким Феликс представлял его в детстве, когда мечтал о другой матери. — Тихо, все хорошо. Ты дома. Дома. От этого слова Феликса прорвало. Он заплакал — громко, навзрыд, по-детски, захлебываясь слезами и кровью, сотрясаясь всем телом. Шестнадцать лет одиночества, шесть лет тайной любви, страх, боль, унижение — все это выходило наружу бурным, неостановимым потоком. А она просто сидела рядом, гладила его по голове, не обращая внимания на грязные волосы и запекшуюся кровь, и повторяла одни и те же слова: — Ты дома. Ты в безопасности. Никто тебя не тронет. Хенджин сидел рядом, держал Феликса за руку — крепко, почти до боли, словно боялся, что его унесет течением. Он молчал, но его молчание говорило больше слов: «Я здесь. Я рядом. Я не отпущу». Позже, когда Феликс немного успокоился, мама Хенджина обработала его раны. Двигалась она быстро и ловко — видно было, что привыкла. Промыла ссадины перекисью, заклеила пластырем рассеченную бровь, поднесла к разбитой губе лед, завернутый в чистое полотенце. И только когда с медицинской частью было покончено, она села напротив и посмотрела Феликсу прямо в глаза. Взгляд у нее был ясный, чистый, без тени фальши. — Рассказывать не надо, если не хочешь, — сказала она мягко. — Но знай: ты можешь остаться здесь столько, сколько нужно. Мы тебя не прогоним. Хенджин перевел взгляд с матери на Феликса и обратно. В его глазах читалось напряжение — он ждал, он боялся, он надеялся. Феликс смотрел на эту женщину, на ее добрые руки, сложенные на коленях, на морщинки в уголках глаз, на простенький фартук с вышитым цветком, и чувствовал, как внутри что-то медленно, осторожно оттаивает. Словно льдинка, застрявшая в сердце много лет назад, наконец начала таять. — Я люблю вашего сына, — сказал он тихо, одними губами, и замер, ожидая приговора. Мама Хенджина моргнула. На секунду в ее глазах мелькнуло что-то — может быть, удивление, может быть, давнее воспоминание. А потом она улыбнулась — светло, чуть печально, но так тепло, что у Феликса снова защипало в глазах. — Я знаю, — ответила она просто. — Я давно знаю. Разве можно не заметить, как вы смотрите друг на друга? Хенджин шумно выдохнул — словно держал этот воздух в легких целую вечность. Феликс почувствовал, как его пальцы сжали еще крепче, как горячая ладонь легла поверх его ладони, даря тепло и уверенность. — Спасибо, — прошептал Феликс, и это слово вместило в себя всё: благодарность за кров, за доброту, за исцеленные раны, за принятие, которое оказалось возможно без условий, без цены, без «ты должен». — Не за что, — сказала мама Хенджина и поднялась. — Я постелю тебе в комнате Хенджина, на диване. А пока — мой руки и садись ужинать. Ты худой, как тростинка. Ветром сдует. Она ушла на кухню, и вскоре оттуда потянуло чем-то домашним, уютным — то ли супом, то ли пирогами. Феликс сидел на диване, прижимая к скуле лед, и чувствовал, как по телу разливается странное, почти забытое ощущение. Безопасность. Покой. Дом. Хенджин все еще держал его за руку. Наклонился ближе, коснулся губами виска — невесомо, нежно, как касаются самого дорогого на свете. — Я боялся, что ты не придешь, — прошептал он. — Боялся, что она тебя… — Я пришел, — перебил его Феликс. — Я всегда буду приходить. Куда бы ни занесло — я найду дорогу к тебе. За окном сгущались сумерки. Где-то далеко, в другом подъезде, в другой квартире, звеневшая пустота смотрела на телефон с фотографией и, возможно, ждала. Но это было уже не важно. Потому что здесь, в маленькой квартире, пропахшей лавандой и пирогами, начиналась новая жизнь. Жизнь, где любовь не была преступлением, где раны залечивали, а не наносили, где мамой называли не ту, что родила, а ту, что приняла. Феликс закрыл глаза и впервые за долгое время улыбнулся — разбитыми губами, но от всей души. Серебряный полумесяц на груди мягко мерцал в свете кухонной лампы, напоминая о том, что даже в самой темной ночи есть место для света.

***

Ужин в доме Хенджина оказался совсем не похож на те ужины, к которым Феликс привык за шестнадцать лет. Там, в его прошлой жизни, еда была ритуалом молчания: ложка — тарелка — взгляд в стену, и ни слова, ни улыбки, ни случайного прикосновения локтя к локтю. Здесь же кухня гудела, как улей, и пахла так, что у Феликса, несмотря на всё пережитое, проснулся зверский голод. Мама Хенджина — та самая, с мягкими руками и фартуком в цветочек, — суетилась у плиты, помешивая что-то в кастрюле и одновременно нарезая хлеб толстыми, щедрыми ломтями. Её звали Елена. Феликс узнал это только сейчас, когда Хенджин небрежно бросил: «Мам, дай соль», и она отозвалась, даже не оборачиваясь. Елена. Простое, тёплое имя, похожее на неё саму. — Ты ешь, ешь, — говорила она, подкладывая Феликсу добавку, хотя он ещё и с первой порцией не справился. — В тебе что держаться-то? Кожа да кости. Хенджин, ты посмотри на него! Вы же вместе гуляете, неужели не видишь, что человека кормить надо? Хенджин только вздохнул с видом великомученика, но в глазах его плясали смешинки. Он сидел напротив Феликса, подперев щёку рукой, и смотрел на него с той особенной, только им двоим понятной нежностью. Под столом его нога нашла ногу Феликса и легонько прижалась — молчаливое «я здесь, я рядом, всё хорошо». — Я вообще-то его подкармливаю, — заметил Хенджин с ленивой усмешкой. — Яблоки, хлеб. Он просто метаболизм такой — сжигает всё, даже мою любовь. Феликс поперхнулся супом и закашлялся, а Елена, ничуть не смутившись, погрозила сыну половником: — Хенджин, не смущай гостя. Успеешь ещё со своими нежностями. — А чего успевать? — Хенджин пожал плечами. — Я его шесть лет ждал. Имею право. От этих слов, сказанных так просто и буднично, у Феликса внутри разлилось тепло — густое, сладкое, как мёд. Он опустил глаза в тарелку, пряча улыбку, и почувствовал, как краска заливает щёки. Шесть лет. Хенджин ждал его шесть лет. Эта мысль всё ещё не укладывалась в голове, была слишком большой, слишком невероятной, как подарок, который боишься развернуть. — Ох, молодежь, — вздохнула Елена, но вздох был добрым, с тёплой усмешкой. — В наше время тоже такое было, только молчали об этом. А сейчас — слава богу, можно не молчать. Любовь, она… — она сделала паузу, подбирая слово, и закончила просто: — Любовь — это когда сердце выбирает. А у сердца, слава богу, нет глаз. Оно не видит, какого пола человек. Оно просто чувствует. Феликс поднял голову и встретился с ней взглядом. В её глазах, светло-карих, с лучиками морщинок, не было ни тени фальши. Она говорила то, что думала, — и от этого простого, спокойного принятия у Феликса защипало в носу. Он хотел сказать «спасибо», но слово показалось слишком маленьким, слишком блёклым для того, что он чувствовал. Поэтому он просто кивнул и улыбнулся — разбитой губой, но искренне, от всей души. — Кстати, о сердце, — вдруг сказала Елена, бросив взгляд на часы. — Джинни должна была вернуться с минуты на минуту. Задерживается, наверное, опять пробки. Феликс нахмурился: — Джинни? — Моя жена, — Елена произнесла это так же просто, как если бы сказала «моя кошка» или «моя любимая кружка». — Вторая мама этого оболтуса. — Она кивнула на Хенджина, который продолжал с невозмутимым видом ковыряться в тарелке. У Феликса в голове что-то щёлкнуло. Жена. Вторая мама. Он перевёл взгляд на Хенджина, но тот только пожал плечами с видом «а что, я не говорил?». Нет, не говорил. За шесть лет дружбы Хенджин ни разу не упомянул, что у него две мамы. Для него это было настолько обыденным, что он даже не подумал сообщить об этом отдельно. — Погоди, — Феликс заморгал, переваривая информацию. — У тебя… две мамы? Всё это время? — Ну да, — Хенджин поднял бровь. — Ты думал, я откуда такой красивый и талантливый? От одной мамы такого не получишь, нужно две. Елена прыснула, а Феликс не выдержал и рассмеялся — впервые за этот ужасный вечер. Смех вышел хрипловатым, с привкусом крови и слёз, но это был смех. Настоящий. — Логично, — признал он, вытирая глаза. — Очень логично. — Вот и не задавай глупых вопросов, — Хенджин подмигнул ему, и от этого подмигивания у Феликса ёкнуло сердце. — Тем более, что сейчас сам всё увидишь. И словно по заказу, в прихожей щёлкнул замок. — Я дома! — раздался звонкий, чуть хрипловатый голос, и в кухню впорхнула… нет, не впорхнула. Ворвалась. Как весенний ветер, как фейерверк, как джазовая импровизация. Джинни оказалась полной противоположностью Елены. Если Елена была тихим вечером и запахом лаванды, то Джинни была полуднем — ярким, громким, стремительным. Невысокая, ладная, с короткой стрижкой, выкрашенной в немыслимый оттенок меди, с серьгой в носу и руками, унизанными кольцами. На ней был пиджак в крупную клетку, явно с чужого плеча, и шарф, завязанный каким-то авангардным узлом. Она скинула сумку прямо на пол, сбросила ботинки, не глядя, и в два шага оказалась у стола. — О, у нас гости! — она всплеснула руками, и кольца на пальцах мелодично звякнули. — А я-то думаю, чего это Лена написала «купи хлеба и пластырь». Думала, Хенджин опять с велика упал, а тут, гляжу, история поинтереснее. Она подошла к Феликсу, взяла его лицо в ладони — бережно, но уверенно, как берут дорогую вазу, которую нужно рассмотреть поближе, — и повернула к свету. — Ну-ка, ну-ка, — пробормотала она, разглядывая его синяки. — Хорошо приложили. Профессионально, я бы сказала. Но ничего, до свадьбы заживёт. Ты, я так понимаю, тот самый Феликс? — Тот самый? — эхом отозвался Феликс, совершенно ошарашенный этим ураганом в человеческом обличье. — Ну, тот самый, о котором Хенджин нам все уши прожужжал, — Джинни отпустила его лицо и плюхнулась на стул, закинув ногу на ногу. — «Феликс сказал, Феликс сделал, у Феликса глаза как у оленёнка». Честное слово, я думала, ты мифическое существо. Единорог. Или фея. Хенджин закатил глаза и спрятал пылающее лицо в ладонях: — Ма-а-ам… — Что «мам»? — Джинни подняла бровь. — Я всего лишь цитирую. Ты в двенадцать лет заявил, что женишься на нём, когда вырастешь. Мы с Леной ещё поспорили, в каком возрасте ты это скажешь. Я выиграла, между прочим. — Ты ставила на четырнадцать, — уточнила Елена, ставя перед женой тарелку. — А он сказал в двенадцать. Я выиграла, — Джинни победно улыбнулась. — Так что, милый мой, на свадьбу я уже отложила. Феликс сидел с открытым ртом, переводя взгляд с Елены на Джинни и обратно. В его голове рушились какие-то старые, пыльные представления о том, какой должна быть семья. Две мамы. Одна — мягкая и тёплая, как домашний хлеб. Вторая — острая и яркая, как имбирный пряник. И обе — любящие, принимающие, готовые открыть дверь чужому избитому мальчишке просто потому, что он важен их сыну. — Я… — начал он, но Джинни перебила его взмахом руки. — Ничего не говори. Я знаю, что ты хочешь сказать: «О боже, какая невероятная женщина, я потрясён её красотой и умом, Хенджин, как тебе повезло с мамой». Я всё это слышала, но готова слушать снова. — Вообще-то я хотел сказать спасибо, — Феликс невольно улыбнулся. — За то, что приняли меня. За то, что… — Ой, да брось, — Джинни махнула рукой. — Мы тебя приняли ещё шесть лет назад, когда этот оболтус впервые пришёл домой с мечтательным видом и заявил: «Я встретил друга». Я тогда ещё спросила: «И как зовут твоего друга?» А он ответил: «Феликс», и так покраснел, что я сразу всё поняла. Материнское сердце, знаешь ли. У меня их два вообще-то — материнское и… другое материнское. В общем, я вдвойне прозорливая. Елена рассмеялась тихим, журчащим смехом, и положила руку на плечо жены. Жест был привычным, машинальным, но в нём было столько нежности, что Феликс на мгновение залюбовался. Вот так, значит, бывает. Вот так выглядит любовь, когда ей не мешают, не душат, не бьют по лицу. — Кстати, о красоте, — Джинни вдруг прищурилась, глядя на Феликса. — Хенджин не соврал. Глаза действительно как у оленёнка. Особенно сейчас, когда ты такой побитый и трогательный. Прямо хочется завернуть в одеяло и поить какао. — Мам, прекрати, — Хенджин застонал и уронил голову на сложенные руки. — А что? — Джинни невинно захлопала ресницами. — Я просто констатирую факт. И вообще, Феликс, если ты ещё не понял: у нас в семье флирт — это основная форма общения. Привыкай. Лена, подтверди. — Подтверждаю, — Елена кивнула с серьёзным лицом, но в уголках губ пряталась улыбка. — Ты ещё не видел, как она со мной флиртует. Иногда до сих пор краснею. — Между прочим, — Джинни подмигнула жене, — Лена у нас специалист по краснеть. Я на этом женском румянце двадцать лет держусь. Феликс переводил взгляд с одной женщины на другую и чувствовал, как внутри что-то распускается. Какой-то тугой бутон, который он даже не осознавал, расцветает в груди, наполняя всё тело теплом. Ему хотелось смеяться, плакать, говорить и молчать одновременно. Он никогда не видел такой семьи. Такой любви. Такой лёгкости. — Знаешь, — сказал он наконец, обращаясь к Джинни, — когда Хенджин сказал, что у него две мамы, я думал, он шутит. А теперь я понимаю, почему он такой… — Невыносимый? — подсказала Джинни. — Особенный, — закончил Феликс. На мгновение в кухне повисла тишина. Джинни перестала жестикулировать и посмотрела на Феликса — внимательно, без обычной своей насмешливости. Потом перевела взгляд на Хенджина, который смотрел на Феликса так, словно тот был восьмым чудом света, и обратно. — Лена, — сказала она негромко, — кажется, наш сын действительно выбрал хорошо. — Я тебе об этом шесть лет говорила, — отозвалась Елена и поставила на стол чайник. Вечер тянулся долго, уютно, как тянется патока. Они пили чай с имбирным печеньем, которое пекла Елена, и Джинни рассказывала истории о детстве Хенджина — как он в пять лет заявил, что станет астронавтом и улетит на Луну, «потому что там никто не разговаривает». Как в семь лет отказался есть манную кашу и объявил голодовку, которая закончилась через три часа, потому что Елена испекла блинчики. Как в тринадцать лет написал стихотворение и никому не показал, но Джинни, конечно же, нашла его, прочитала и тайно расплакалась от умиления. — Это было ужасное стихотворение, — пробормотал Хенджин, пряча лицо в кружке. — Оно было прекрасным! — возразила Джинни. — Особенно строфа про «глаза как звёзды». Я так понимаю, адресат сейчас сидит за нашим столом и ест четвёртое печенье. Феликс действительно ел четвёртое печенье и не мог сдержать улыбки. Синяк на скуле ныл, губа саднила, но всё это было где-то далеко, на периферии сознания. В центре же было вот это: тёплая кухня, две женщины, которые любят друг друга и своего сына, Хенджин, чья нога всё ещё прижималась к его ноге под столом, и удивительное, пьянящее чувство, что он наконец-то дома. Позже, когда за окном совсем стемнело, а Джинни начала клевать носом в свою кружку, Елена поднялась и сказала: — Всё, молодёжь, марш спать. Феликсу нужен отдых. Завтра будет тяжёлый день. Феликс не стал спрашивать, что значит «тяжёлый день». Он слишком устал, чтобы думать о завтра. Сейчас существовало только «сейчас»: Хенджин, берущий его за руку и ведущий в свою комнату; тёплое одеяло, пахнущее лавандой; тихий голос, шепчущий «спокойной ночи»; и серебряный полумесяц на груди, мерцающий в темноте, как обещание, что даже после самой долгой ночи обязательно наступит рассвет.

***

Утро в доме Хенджина начиналось с запахов. Феликс проснулся не от будильника и не от солнечного луча, пробившегося сквозь неплотно задёрнутые шторы. Он проснулся от аромата — густого, обволакивающего, многослойного. Пахло сливочным маслом, которое только-только начало плавиться на горячей сковороде. Пахло свежемолотым кофе — глубоко, с горчинкой, по-взрослому. Пахло чем-то сладким, ванильным, и чем-то пряным, травяным, и ещё — едва уловимо — цедрой лимона. Он открыл глаза и несколько секунд просто лежал, глядя в незнакомый потолок. На диване было уютно — старая пружина продавилась ровно под его спину, одеяло было мягким, байковым, с вытертым узором в клетку, а подушка пахла так же, как подушка Хенджина. Феликс знал этот запах: немного хвои, немного книжной пыли, немного чего-то неуловимо своего, что не спутаешь ни с чем. Он сел, поморщившись от боли в рёбрах — синяки напомнили о себе тупой, ноющей пульсацией, — и прислушался. Из кухни доносились звуки: тихое шипение масла, мелодичное позвякивание посуды, чьи-то шаги — лёгкие, уверенные. И голос. Хенджин что-то мурлыкал себе под нос — не песню даже, а какой-то бессвязный мотив, рождающийся здесь и сейчас. Феликс встал, накинул на плечи плед и босиком, стараясь не шуметь, прокрался к кухне. Дверь была приоткрыта, и в щель он увидел картину, от которой сердце пропустило удар. Хенджин стоял у плиты. Он был в домашней футболке с выцветшим принтом и в смешном фартуке — явно с чужого плеча, в крупный горох и с оборками, — который совершенно не вязался с его обычным сдержанным образом. Волосы, ещё влажные после душа, падали на лоб, и он то и дело убирал их нетерпеливым движением. В одной руке он держал деревянную лопатку, в другой — чашку с чем-то, что он осторожно, почти ритуально вливал в сковороду. Он готовил омлет. Нет, не так. Он священнодействовал. Феликс замер, боясь спугнуть момент. Он смотрел, как Хенджин наклоняется к сковороде, чуть прикусив губу, как он приподнимает край омлета лопаткой, проверяя золотистую корочку, как он едва заметно кивает сам себе — «хорошо, правильно». В этом жесте, в этой сосредоточенности было столько любви, что у Феликса перехватило дыхание. Хенджин, не оборачиваясь, вдруг сказал: — Я знаю, что ты там стоишь. У тебя половицы скрипят под левой ногой. Феликс вздрогнул, а потом рассмеялся — тихо, хрипловато спросонья: — Шпионские навыки? — Кулинарные, — Хенджин обернулся и улыбнулся той самой редкой улыбкой, от которой у Феликса всегда подкашивались колени. — Хороший повар должен чувствовать всё, что происходит вокруг. Даже если это происходит за его спиной. Он кивнул на табурет: — Садись. Кофе почти готов. Омлет — тоже. Ты вовремя. Феликс сел, запахивая плед плотнее. Утро было прохладным, но на кухне, нагретой плитой и дыханием готовки, было тепло и уютно. Он смотрел, как Хенджин ловко орудует у плиты: снял турку с огня ровно в тот момент, когда кофейная пенка начала подниматься, разлил густую, почти чёрную жидкость по маленьким чашкам, поставил на стол сахарницу и молочник. — Ты любишь с молоком, — сказал он, не спрашивая. — И пол-ложки сахара. Я помню. Феликс помнил тоже. Помнил, как три года назад они сидели на скамейке в парке с бумажными стаканчиками кофе из ларька, и он впервые рассказал Хенджину, как пьёт кофе. Мелочь, случайная деталь, но Хенджин запомнил. Как запоминал всё, что касалось Феликса. — Ты невероятный, — сказал Феликс тихо. — Я знаю, — Хенджин усмехнулся, но кончики ушей порозовели. — Но ты продолжай. Он вернулся к плите и ловким движением сложил омлет пополам — тот получился высоким, пышным, с румяной корочкой и чем-то, что соблазнительно выглядывало из сгиба. Феликс невольно сглотнул слюну. — Что там внутри? — спросил он, вытягивая шею. — Секрет, — Хенджин бросил на него загадочный взгляд. — Но если коротко: козий сыр, слегка обжаренные томаты черри, базилик и капля трюфельного масла. Елена вчера принесла откуда-то. Не спрашивай откуда, я сам не знаю. Он положил омлет на тарелку — не шлёпнул, а именно положил, бережно, как драгоценность, — и присыпал сверху свежей зеленью. Потом взял вторую тарелку, для себя, и они сели друг напротив друга, как вчера за ужином, только теперь утро было сонным, тихим, и весь дом ещё дремал. Феликс отрезал кусочек омлета и поднёс ко рту. И замер. Это было... невозможно. Вкус раскрывался слоями, как сложный музыкальный аккорд. Сначала — сливочная нежность яйца, воздушная, почти невесомая, как облако. Потом — острая, чуть кисловатая нотка козьего сыра, которая таяла на языке, оставляя долгое, бархатистое послевкусие. Потом — взрывная сладость помидора, тронутого жаром ровно настолько, чтобы кожица лопнула, но мякоть осталась упругой. И в самом конце — едва уловимое, дымное, землистое послевкусие трюфеля, которое обволакивало всё остальное и связывало в единую симфонию. Феликс закрыл глаза. Он не знал, что еда может быть такой. Что обычный завтрак может быть искусством. — Ну как? — спросил Хенджин, и в его голосе Феликс уловил тщательно скрываемое волнение. Он открыл глаза и посмотрел на Хенджина — на его чуть напряжённые плечи, на пальцы, сжимающие вилку, на глаза, в которых плескалась надежда. — Это лучшее, что я когда-либо пробовал, — сказал Феликс честно. — И я не преувеличиваю. Это... Хенджин, это искусство. Плечи Хенджина расслабились. Он выдохнул и вдруг улыбнулся — широко, открыто, почти по-детски: — Правда? — Правда. Ты должен поступать. В кулинарную академию, или куда там поступают такие гении. Хенджин опустил глаза, и улыбка его стала чуть застенчивой: — Я думал об этом. Вообще-то... я давно думал. С детства, наверное. Когда мама Лена впервые дала мне помешать тесто. Мне было пять, и я понял: вот оно. То, что я хочу делать. — Так почему ты до сих пор не... — начал Феликс, но Хенджин перебил его: — Боялся. Что не получится. Что это глупо. Что все скажут: «Повар — не профессия для мужчины». Ну, знаешь, все эти стереотипы. — Это чушь, — твёрдо сказал Феликс. — Ты слышал, что Джинни вчера сказала? Любовь — это когда сердце выбирает. Это не только про людей. Это про призвание тоже. Если твоё сердце выбрало кулинарию — значит, так и должно быть. Хенджин поднял на него глаза. В них стояла какая-то странная, глубокая благодарность, словно Феликс только что дал ему что-то невероятно важное, что он долго не решался взять сам. — Ты правда так думаешь? — Я правда так думаю. И готов быть твоим дегустатором. На постоянной основе. Бесплатно. — Бесплатно? — Хенджин приподнял бровь. — А я думал, плата будет поцелуями. Феликс поперхнулся кофе, и Хенджин рассмеялся — тихо, довольно, с каким-то новым, ещё не привычным для себя самого легкомыслием. — Ты научился флиртовать, — заметил Феликс, вытирая губы. — У меня были хорошие учителя. Джинни, если ты не заметил, даёт мастер-классы. — Заметил. Она ураган. — Ураган — это мягко сказано, — Хенджин усмехнулся. — Она цунами. Торнадо. Извержение вулкана. Но при этом она самая добрая женщина на свете. Просто доброта у неё... громкая. — Как и всё остальное, — Феликс улыбнулся. — Именно. Они помолчали, доедая омлет. Феликс наслаждался каждым кусочком, смаковал текстуры: вот хрустящая корочка, вот нежная, тающая середина, вот упругий помидор, вот тягучий, тёплый сыр. Еда Хенджина была не просто вкусной — она была уютной. Она словно обнимала изнутри, согревала, говорила: «Всё хорошо, ты в безопасности». — Я хочу кое-что тебе показать, — вдруг сказал Хенджин, вставая из-за стола. — Подожди. Он вышел из кухни и через минуту вернулся с потрёпанным блокнотом в кожаной обложке. Протянул Феликсу. — Это мои рецепты. Ну, не только рецепты. Идеи. Зарисовки. Я веду его с одиннадцати лет. Феликс осторожно, словно держал в руках древний манускрипт, открыл блокнот. Страницы были исписаны мелким, но разборчивым почерком. Рецепт за рецептом, с пометками на полях: «слишком много соли», «попробовать с тимьяном», «маме Лене понравилось», «Феликс не любит кинзу — заменить петрушкой». Упоминание собственного имени отозвалось в груди тёплой волной. — Ты записывал, что я люблю, — прошептал он. — Я записывал всё, что касается тебя, — ответил Хенджин просто. — Это важно. Феликс листал дальше. Вот рецепт сырников, которые Хенджин однажды принёс ему в школу вместо завтрака. Вот медовый кекс, который они ели на крыше водонапорной башни. Вот лимонад с мятой, который Хенджин сделал прошлым летом, когда Феликс пришёл к нему с обгоревшими на солнце плечами. Каждый рецепт был воспоминанием, моментом, кусочком их общей жизни. — Ты гений, — сказал Феликс, закрывая блокнот. — И если ты не попробуешь поступить, я сам запишу тебя. Украду документы и отправлю. — Это незаконно, — заметил Хенджин. — Значит, будем жить на нелегальном положении. Сбежим в Европу и откроем там свой ресторан. Ты будешь шеф-поваром, а я — официантом, который постоянно путает заказы. — Звучит как план, — Хенджин улыбнулся, но глаза его были серьёзными. — Знаешь, я всегда думал... Когда у меня будет свой ресторан — не «если», а «когда», — я хочу, чтобы ты был там. Не официантом. Просто был. — Я буду, — сказал Феликс. — Куда бы ты ни пошёл, я буду. В этот момент на кухню, зевая, вплыла Елена. Она была в пушистом халате и с растрёпанными волосами, и выглядела так трогательно, что Феликс невольно улыбнулся. — Чем это так пахнет? — пробормотала она, щурясь. — Хенджин, ты опять колдуешь? — Доброе утро, мам, — Хенджин уже встал и наливал ей кофе. — Садись. Омлет ещё горячий. Елена села за стол, взяла чашку обеими ладонями, как драгоценность, и сделала первый, самый важный глоток. Выдохнула, улыбнулась: — Сын, ты святой человек. Кофе в постель — это мой язык любви. — Язык любви Хенджина — это еда, — заметил Феликс, и Елена кивнула: — О да. С детства. Он в четыре года слепил мне «торт» из песка и одуванчиков. Торт есть я не стала, но плакала от умиления. — Мам, — Хенджин закатил глаза. — Что «мам»? Феликсу полезно знать, из чего ты вырос. Тем более, раз уж он теперь часть семьи. Часть семьи. Эти слова отозвались в Феликсе глубоким, резонирующим аккордом. Ещё вчера он был избитым, загнанным мальчишкой, который не знал, куда бежать. А сегодня он сидит на тёплой кухне, ест лучший в своей жизни омлет и слушает, как его называют частью семьи. Мир перевернулся. Или, наоборот, встал с головы на ноги. На кухню, шаркая тапочками, вошла Джинни. В отличие от Елены, она выглядела так, словно уже час как проснулась и успела пробежать марафон: глаза горели, волосы стояли дыбом, но в этом хаосе было что-то невероятно живое и настоящщее. — Я слышала слово «омлет», — заявила она, плюхаясь на стул. — И «часть семьи». Надеюсь, вы не обсуждаете что-то важное без меня? — Как можно, — Хенджин поставил перед ней тарелку. — Ты же всё равно узнаешь. — Это правда, — согласилась Джинни, вооружаясь вилкой. — Я как ЦРУ, только с лучшим чувством юмора и в бигуди. Феликс рассмеялся. Ему было легко. Впервые за долгое, очень долгое время ему было по-настоящему легко. Он сидел за столом, за которым его никто не осуждал, не бил, не требовал быть другим. Он ел еду, приготовленную с любовью. Он смотрел на Хенджина, который поправлял фартук и пытался скрыть довольную улыбку, и думал о том, что счастье — это не что-то грандиозное. Счастье — это вот так: утро, кухня, запах кофе, пышный омлет с козьим сыром и четыре человека, которые стали друг другу семьёй. — Кстати, — Джинни вдруг перестала жевать и прищурилась, глядя на Хенджина. — Я тут на днях говорила с Анной из кондитерской. Она сказала, что в кулинарной академии через месяц день открытых дверей. И что она готова написать тебе рекомендацию, если ты наконец перестанешь придумывать отмазки. Хенджин замер с лопаткой в руке: — Откуда ты... — Я же говорю, я ЦРУ. Проснувшееся и с чувством юмора. Ну так что? Пойдёшь? Феликс поймал взгляд Хенджина и ободряюще кивнул. Тот набрал в грудь побольше воздуха, словно перед прыжком в воду, и выдохнул: — Пойду. — Отлично! — Джинни хлопнула ладонью по столу так, что подпрыгнули чашки. — Тогда у нас есть месяц, чтобы подготовиться. Феликс, ты с нами? — С вами, — ответил он, не раздумывая ни секунды. И это «с вами» прозвучало как обещание. Как клятва. Как первый кирпич в фундаменте новой жизни, которую они будут строить вместе.

***

Время в доме Хенджина текло иначе, чем в том мире, из которого пришёл Феликс. Оно не давило, не подгоняло, не требовало отчитываться за каждую потраченную минуту. Оно просто текло — мягко, обволакивающе, как тёплая вода. И в этом течении Феликс постепенно оттаивал. Синяки сошли, ссадины затянулись, и только маленький шрам над бровью остался напоминанием о том вечере, когда его прежняя жизнь разбилась на осколки. Но Феликс не жалел. В конце концов, именно через эту трещину в мир просочился свет. Они с Хенджином стали ещё ближе. Теперь, когда не нужно было прятаться, когда можно было просто взять за руку посреди кухни и не вздрагивать от шагов за дверью, их отношения расцвели. Они целовались — уже не робко, не украдкой, а жадно, глубоко, узнавая друг друга заново. Они засыпали в одной комнате: Феликс на диване, Хенджин на кровати, но каждую ночь их пальцы сплетались в темноте, и утро начиналось с того, что кто-то из них первым просыпался и просто смотрел на другого. Но чем дальше, тем отчётливее Феликс понимал: того, что есть, ему недостаточно. Это осознание пришло не сразу. Сначала были просто сны — смутные, тревожные, после которых он просыпался с бешено колотящимся сердцем и не мог уснуть до рассвета. Потом — мысли, которые он гнал от себя, считая их грязными, неправильными, недостойными той чистой, высокой любви, которую он испытывал к Хенджину. Ему казалось: желать большего — значит осквернить то, что между ними. Превратить святое в плотское, низкое, животное. Но тело не слушалось разума. Тело реагировало на Хенджина с пугающей остротой: на запах его кожи после душа, на случайное прикосновение, на то, как он облизывал губы, пробуя соус с лопатки. Феликс ловил себя на том, что разглядывает его руки — сильные, с длинными пальцами, — и представляет, как эти руки касаются его не через одежду, а напрямую, кожа к коже. И от этих мыслей становилось жарко и стыдно одновременно. Однажды вечером, когда Джинни уехала в командировку — она работала художником-оформителем и иногда пропадала на пару дней, — Феликс решился. Он нашёл Елену в гостиной. Она сидела в кресле с книгой на коленях, в очках, которые надевала только для чтения, и выглядела такой спокойной, такой уютной, что Феликсу захотелось просто сесть рядом и помолчать. Но он пришёл не за этим. — Елена, можно с вами поговорить? — голос прозвучал тише, чем ему хотелось. Она подняла голову, сняла очки и внимательно посмотрела на Феликса. У неё был особый взгляд — не оценивающий, но проницательный, как будто она видела чуть глубже, чем обычный человек. — Конечно, милый. Садись, — она похлопала по дивану рядом с собой. Феликс сел. Слова, которые он репетировал весь день, вдруг показались глупыми, неуклюжими. Он смотрел на свои руки, на обкусанные ногти, на побелевшие костяшки, и не знал, с чего начать. — Это... это сложно, — выдавил он наконец. — Мне неловко. — Феликс, — Елена коснулась его плеча, и от этого простого жеста стало чуть легче, — ты можешь говорить мне что угодно. Я не буду смеяться, не буду осуждать, не буду рассказывать никому, включая Хенджина. Всё, что ты скажешь, останется между нами. — Вы... — он запнулся. — Хенджин говорил, что вы сексолог. Это правда? — Правда, — Елена кивнула. — Я веду частную практику. Уже пятнадцать лет. И, судя по твоему лицу, ты хочешь поговорить со мной не как с мамой Хенджина, а как со специалистом. — Да, — выдохнул Феликс с облегчением. — Да, именно. — Тогда давай договоримся: здесь и сейчас я не мама Хенджина, а просто Елена-сексолог. Идёт? — Идёт. Она отложила книгу, поправила плед на коленях и сложила руки — спокойно, профессионально, но без холодности. Жестом пригласила: рассказывай. И Феликс рассказал. Сбивчиво, путаясь в словах, краснея и запинаясь, но рассказал. О снах, которые будят его среди ночи. О желании, которое становится невыносимым. О страхе, что это желание — грязное, что оно всё испортит, что Хенджин не такой, что Хенджину это не нужно. О том, что он понятия не имеет, как сделать первый шаг, как прикоснуться, чтобы не сделать больно, как доставить удовольствие, а не разочаровать. Елена слушала молча, не перебивая. Когда он закончил, в комнате повисла тишина — но не неловкая, а какая-то наполненная, словно всё сказанное ещё висело в воздухе, ожидая ответа. — Феликс, — начала она мягко, — можно я задам тебе один вопрос? — Да. — Почему ты считаешь своё желание грязным? Он моргнул. Вопрос застал врасплох. — Ну... потому что... это же просто секс. Животное что-то. А у нас с Хенджином — другое. Высокое. — А кто сказал, что секс не может быть высоким? — Елена чуть склонила голову. — Кто сказал, что желание тела и желание души — это разные вещи, которые нужно разделять? Феликс молчал. Ему никогда не приходило в голову, что можно иначе. Там, где он вырос, секс был чем-то постыдным, о чём не говорят вслух, а любовь между мужчинами — «мерзостью», которую выбивают кулаками. Как совместить это с тем, что он чувствовал к Хенджину, он просто не знал. — Понимаешь, — продолжала Елена, — сексуальность — это не что-то отдельное от любви. Это её продолжение. Её язык. Когда ты касаешься любимого человека с желанием, ты говоришь ему: «Я хочу быть ещё ближе. Я хочу узнать тебя всего, без остатка. Я хочу подарить тебе наслаждение и принять твой дар в ответ». Разве это грязно? — Когда вы так говорите, звучит красиво, — признал Феликс. — Но я... я боюсь. Вдруг я сделаю что-то не так? Вдруг ему будет больно? Я слышал, что в первый раз... ну, у парней... это может быть больно. Я не хочу причинять ему боль. Никогда. Елена посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Потом улыбнулась — тепло и немного грустно. — Знаешь, за пятнадцать лет практики ко мне приходили сотни людей. Пары, которые хотели наладить интимную жизнь, одиночки, которые пытались понять себя. Но знаешь, что я слышу в твоих словах? Не просто страх. Не просто неуверенность. Я слышу невероятную, редкую нежность. Ты боишься не за себя. Ты боишься за него. — Да, — прошептал Феликс. — Да, я боюсь за него. — Это хороший страх, — сказала Елена. — Правильный. Потому что именно с него начинается настоящая близость. Она встала, подошла к книжному шкафу и достала с полки небольшую книгу в мягкой обложке. Потом ещё одну. И ещё один тонкий буклет. — Это — анатомия и физиология мужского тела. Без стыда, без эвфемизмов, чистая наука, — она положила книги на стол перед Феликсом. — Это — о психологии близости. О том, как разговаривать с партнёром о желаниях, как слышать его, как строить интимность без страха. А это — практическое руководство. Очень подробное, очень деликатное, с акцентом именно на то, о чём ты спросил: как доставить партнёру удовольствие без боли и дискомфорта. Феликс смотрел на стопку книг и чувствовал, как краска заливает лицо. Но одновременно с этим — странное, неожиданное облегчение. Словно кто-то наконец сказал: «То, что ты чувствуешь, нормально. Изучай. Узнавай. Готовься». — Спасибо, — сказал он тихо. — Подожди, это ещё не всё, — Елена снова села напротив и взяла его за руку. — Книги — это хорошо, но живой разговор лучше. Ты позволишь мне дать тебе несколько советов? Не как сексолог клиенту, а как... как женщина, которая уже двадцать лет счастлива в браке и знает кое-что о том, как дарить друг другу экстаз. Феликс сглотнул и кивнул. — Во-первых, — начала Елена, и голос её стал чуть ниже, интимнее, но без тени смущения, — забудь слово «секс» в том смысле, в каком его обычно употребляют. То, что будет между вами — это не механика. Это танец. А в танце главное — слышать партнёра. Не торопиться. Не думать о «результате». Наслаждаться каждым прикосновением, каждым вздохом, каждой секундой. Феликс слушал, затаив дыхание. — Во-вторых, — она подняла указательный палец, — смазка. Много смазки. Хорошей, качественной, на водной или силиконовой основе. Это не стыдно, это не «для слабаков», это базовая забота о комфорте. Если ты хочешь, чтобы боли не было, смазка — твой лучший друг. — Я запомню, — прошептал Феликс, чувствуя, как горят уши. — В-третьих, прелюдия. И это не пять минут поцелуев перед основным действием. Прелюдия — это всё. Это взгляд через стол. Это прикосновение к запястью. Это слова. Особенно слова. Ты можешь довести человека до экстаза одними только словами, если научишься ими пользоваться. — Словами? — Да. Говори ему, что ты чувствуешь. Что ты хочешь сделать. Как он прекрасен. Как ты его любишь. Голос любимого человека — мощнейший афродизиак. Особенно когда он звучит вот так, тихо, на ухо, в темноте. Феликс почувствовал, как по спине пробежала дрожь. Он представил, как шепчет Хенджину что-то такое — тёмное, интимное, — и от одной этой мысли стало жарко. — В-четвёртых, — Елена продолжала, — не бойся исследовать. Тело — это карта, и на ней есть места, о которых ты даже не подозреваешь. Шея. Запястья. Внутренняя сторона бедра. Точка за ухом. Ямочка над ключицей. Каждая клеточка кожи может стать источником наслаждения, если к ней прикоснуться правильно. Не целься сразу в очевидное. Иди окольными путями. Это дольше, но в сто раз вкуснее. — Окольными путями, — повторил Феликс, запоминая. — В-пятых, дыхание. Когда вы вместе, когда вы близки, дышите в унисон. Это звучит эзотерично, но это работает. Попробуйте подстроить дыхание друг под друга. Вдох — выдох. Медленно, глубоко. Это создаёт невероятную связь, почти гипнотическую. В какой-то момент ты перестанешь понимать, где заканчивается твоё тело и начинается его. — А как... как сделать так, чтобы ему было максимально хорошо? — спросил Феликс, краснея до корней волос. — В смысле... кульминация? — Ах, это, — Елена улыбнулась. — Во-первых, перестань думать о кульминации как о цели. Если ты будешь гнаться за ней, ты пропустишь всё самое интересное. Экстаз — это не финишная прямая. Это всё путешествие. Но если ты хочешь конкретных техник... Она наклонилась чуть ближе и следующие несколько минут говорила — спокойно, анатомично, деликатно. О мужской физиологии, о стимуляции простаты, о безопасности, о ритмах и давлении, о том, как читать реакции тела. Феликс слушал, затаив дыхание, и чувствовал, как паника отступает, уступая место пониманию. Это не страшно. Это не стыдно. Это просто знание — такое же, как знание рецепта, по которому Хенджин готовит свой омлет. — И самое главное, — закончила Елена, — всегда, всегда спрашивай. «Тебе хорошо?», «Так приятно?», «Хочешь медленнее или быстрее?». В этих вопросах нет слабости, в них — забота. Партнёр, который чувствует, что его слышат, расслабляется. А расслабление — это ключ к экстазу. Феликс выдохнул. Он не заметил, как всё это время держал воздух в лёгких. Теперь он чувствовал себя странно: всё ещё смущённым, но уже не напуганным. Елена подарила ему карту, и теперь вместо ужаса перед неизвестностью он испытывал почти исследовательский азарт. — Спасибо, — сказал он искренне. — Я не думал, что смогу с кем-то об этом поговорить. — Я рада, что ты пришёл именно ко мне, — Елена сжала его руку. — Знаешь, когда Джинни и я только начинали, нам тоже было страшно. Мы тоже не знали, как. Мы учились друг у друга, методом проб и ошибок. Но у нас не было никого, кто мог бы просто взять и объяснить. Я стала сексологом во многом поэтому. Чтобы другие не проходили через тот страх, через который прошли мы. — Вы... вы с Джинни удивительные, — сказал Феликс. — Я иногда смотрю на вас и думаю: «Вот так выглядит любовь, когда она правильная». — У каждой любви свой рецепт, — Елена улыбнулась. — Как у омлета. Кто-то любит с сыром, кто-то с помидорами, кто-то с травами. Но есть один ингредиент, который должен быть всегда. — Какой? — Нежность, — сказала она просто. — Всегда нежность. В этот момент дверь в комнату приоткрылась, и на пороге возникла Джинни — с дорожной сумкой через плечо, взъерошенная после поезда, но с горящими глазами. — Я вернулась на день раньше! — объявила она и тут же замерла, разглядывая картину: Феликс, залитый краской, стопка книг по сексологии на столе, Елена с профессионально-спокойным выражением лица. — Та-а-ак. Я прервала что-то важное? — Ты прервала просветительскую деятельность, — спокойно ответила Елена. — Ого. — Джинни бросила сумку на пол и упёрла руки в бока. — Лена, ты опять читаешь лекции? Бедный ребёнок. Феликс, она тебя не сильно замучила? — Вовсе нет, — Феликс помотал головой. — Это было... очень полезно. — Охотно верю, — Джинни подмигнула и плюхнулась на диван, закинув ноги на колени жене. — Моя жена — ходячая энциклопедия плотских утех. Мне ли не знать. Я двадцать лет на личном опыте проверяю. — Джинни, — Елена закатила глаза, но уши у неё порозовели. — А что? — та развела руками. — Феликс теперь практически член семьи. А в нашей семье, как я уже говорила, флирт — основная форма общения. Тем более что это чистая правда. Двадцать лет, и ни одного оргазма не пропало даром. Феликс рассмеялся, пряча лицо в ладонях, а Елена шлёпнула жену по ноге: — Прекрати смущать мальчика. — Да ладно тебе, — Джинни потянулась и зевнула. — Он уже большой. И судя по стопке книг, готовится к чему-то грандиозному. Феликс, если что, обращайся. У меня тоже есть парочка советов. От практика, так сказать. — О боже, — простонал Феликс сквозь смех. — «О боже» они скажут потом, — заметила Джинни. — Когда ты применишь полученные знания. Кстати, Хенджин где? — На кухне, — ответила Елена. — Готовит ужин. — Отлично. Я голодная как волк. И, кажется, наш мальчик тоже голодный, но не только до еды, — она бросила на Феликса многозначительный взгляд, от которого тот мгновенно покраснел снова. — Джинни! — хором сказали Елена и Феликс. — Всё, всё, молчу, — она подняла руки, сдаваясь, но в глазах её плясали бесенята. Позже, когда все собрались за ужином — Хенджин приготовил пасту с морепродуктами, и Феликс в очередной раз поразился его таланту, — он поймал себя на том, что смотрит на Хенджина по-новому. Нет, не просто с любовью и нежностью. С предвкушением. С осознанием того, что однажды — возможно, скоро — их близость станет полной. Что он знает, как сделать её безопасной, комфортной, наполненной экстазом. Что он больше не боится. Хенджин, словно почувствовав его взгляд, поднял глаза от тарелки и улыбнулся — тепло, чуть вопросительно: — Ты чего? — Ничего, — Феликс улыбнулся в ответ. — Просто смотрю. — Насмотриваешься? — Никогда не насмотрюсь. — О боже, — Джинни картинно закатила глаза, — эти двое опять за своё. Лена, помнишь, как мы такими были? — Мы до сих пор такие, — заметила Елена, и Джинни, секунду подумав, кивнула: — Резонно. А Феликс сидел и думал о том, что книги, которые дала ему Елена, лежат сейчас в его комнате. Что через неделю Хенджин идёт на день открытых дверей в кулинарную академию. Что жизнь, которая ещё недавно казалась конченой, на самом деле только начинается. И что нежность — всегда нежность — это, пожалуй, лучший ингредиент для любого рецепта, будь то омлет, или любовь, или долгая, тёплая, общая жизнь.

***

Ужин закончился поздно. Джинни, наевшись ризотто с белыми грибами, объявила, что «умирает» и что «если кто-то посмеет разбудить её раньше полудня, она покусает», после чего удалилась в спальню, утащив с собой зевающую Елену. Хенджин остался на кухне — убирать посуду, хотя Феликс вызвался помочь. Точнее, он просто не мог уйти. Не мог оторваться от Хенджина, от его движений, от того, как он вытирал тарелки, чуть наклонив голову, и свет лампы падал на его шею, выхватывая из тени длинную, изящную линию. Феликс смотрел. И в этот раз он не отводил взгляд. Книги Елены лежали в его комнате прочитанными. Советы отложились в памяти. Но сейчас в нём говорило не знание. Говорило что-то более древнее, интуитивное, то, что дремало долгие годы и наконец проснулось. Хенджин поставил последнюю тарелку в сушилку и обернулся. Их взгляды встретились. И воздух в кухне вдруг стал густым, как сироп. — Что? — спросил Хенджин тихо. Вместо ответа Феликс шагнул к нему. Медленно. Так медленно, что слышал собственное сердце. Он положил ладони на плечи Хенджина, чувствуя, как под тонкой тканью футболки перекатываются мышцы — тёплые, живые, напрягшиеся от неожиданности. Провёл ладонями вниз, по рукам, до запястий. Переплёл их пальцы. — Феликс?.. — голос Хенджина дрогнул. — Ш-ш-ш, — выдохнул Феликс ему в губы. — Я долго думал. Слишком долго. Теперь я хочу просто чувствовать. Можно? Хенджин сглотнул. Его зрачки расширились, заполнив почти всю радужку, и в полумраке кухни глаза казались бездонными, чёрными, как ночное небо. Он едва заметно кивнул. Феликс наклонился и поцеловал его. Не так, как раньше — робко, осторожно. Этот поцелуй был другим: глубоким, влажным, требовательным. Язык скользнул по нижней губе Хенджина, прося разрешения, и получил его. Их языки встретились, и Феликс услышал тихий, сдавленный стон — кажется, это был Хенджин. А может, он сам. Теперь было не разобрать. Они двигались, не разрывая поцелуя. Феликс вёл — он прижимал Хенджина к кухонному столу, чувствуя, как тот упирается поясницей в край столешницы, как его руки ложатся на плечи Феликса, сжимают, тянут ближе. Феликс оторвался от его губ и повёл носом по щеке, по скуле, спустился к шее. Вдохнул запах — тот самый, хенджиновский: хвоя, книжная пыль, тепло. Прижался губами к точке за ухом — той самой, о которой говорила Елена, — и почувствовал, как Хенджин вздрогнул всем телом. — Ох, — выдохнул он. — Хорошо? — шёпот Феликса был хриплым, незнакомым самому себе. — Да... да, продолжай. И Феликс продолжил. Он целовал его шею — медленно, смакуя каждый миллиметр кожи, то касаясь губами едва-едва, то прихватывая зубами, и тогда Хенджин выгибался, запрокидывал голову, и из его горла вырывались звуки, от которых у Феликса темнело в глазах. Он изучал его тело, как карту, — руки скользили под футболку, поднимались по рёбрам, чувствуя, как те расширяются от частого дыхания, находили соски и касались их — сначала осторожно, потом настойчивее. Хенджин вцепился пальцами в край стола. — Боже, Феликс... откуда ты... — Я учился, — прошептал Феликс ему в ключицу. — Я хочу, чтобы тебе было хорошо. Очень хорошо. Можно? — Можно, — голос Хенджина сорвался. Они каким-то чудом добрались до комнаты Хенджина, оставляя за собой дорожку из сброшенной одежды. Футболка Феликса осталась в коридоре, футболка Хенджина — у двери. К тому моменту, когда они упали на кровать, оба были уже наполовину обнажены, и кожа к коже — горячая, влажная, дрожащая — это было почти слишком. Феликс остановился на мгновение. Приподнялся на локтях, глядя на Хенджина сверху. Тот лежал под ним — раскрасневшийся, с припухшими губами, со сбившимся дыханием, и смотрел снизу вверх с таким доверием, с такой распахнутой, незащищённой нежностью, что у Феликса перехватило горло. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты знал. Чтобы ты чувствовал. Каждую секунду. — Я знаю, — Хенджин протянул руку и коснулся его щеки. — Я всегда знал. Я тоже тебя люблю. Феликс снова поцеловал его. Теперь — медленнее, глубже, словно пил. Рука скользнула вниз, по животу Хенджина, чувствуя, как мышцы подрагивают под пальцами. Он не торопился. Прелюдия — это всё, говорила Елена. И Феликс намеревался растянуть эту прелюдию настолько, насколько хватит терпения. Он целовал его плечи — каждое, по очереди. Спускался ниже, проводил языком по груди, находил языком сосок и обводил его — медленно, кругами, слушая, как дыхание Хенджина становится громче, неровнее. Он чувствовал его вкус — чуть солёный, с лёгкой горчинкой, как дорогой шоколад. — Ты... ты меня с ума сводишь, — прошептал Хенджин, и его пальцы зарылись в волосы Феликса, сжали, направляя. — Это взаимно, — выдохнул Феликс и спустился ещё ниже. Он целовал живот, обводил языком пупок, чувствуя, как Хенджин вздрагивает и тихо смеётся — щекотно. Феликс улыбнулся, но не остановился. Его пальцы скользнули под резинку домашних штанов — единственное, что ещё оставалось на Хенджине. — Можно? — спросил он снова, и снова Хенджин ответил: — Да. Ткань скользнула вниз. Феликс на секунду замер, просто глядя. В полумраке комнаты, освещённой только уличным фонарём, Хенджин был прекрасен, как античная статуя: длинные бёдра, узкие бёдра, член, уже полностью возбуждённый, влажный на кончике. Феликс протянул руку и коснулся его — нежно, изучающе, как касаются драгоценности. Хенджин застонал. Феликс запомнил этот звук. Он хотел слышать его снова и снова. Его пальцы двигались медленно, вверх-вниз, изучая реакцию — вот здесь быстрее, здесь чуть сильнее, здесь круговое движение головкой. Хенджин дышал тяжело, его бёдра приподнимались навстречу, а руки сжимали простыню. — Феликс... я сейчас... — Нет, — Феликс остановился, и Хенджин всхлипнул от разочарования. — Не так быстро. Я хочу иначе. Он потянулся к тумбочке, где заранее — спасибо предусмотрительности — оставил флакон. Смазка. Много смазки. Щёлкнул колпачок, и в воздухе разлился лёгкий, ненавязчивый запах ромашки. Феликс согрел гель в ладонях, и когда его пальцы, скользкие и тёплые, коснулись Хенджина там — осторожно, деликатно, едва надавливая, — тот замер. — Расслабься, — прошептал Феликс, и его свободная рука легла на живот Хенджина, поглаживая, успокаивая. — Я не сделаю больно. Обещаю. Доверься мне. — Я доверяю, — голос Хенджина был тихим, но твёрдым. Палец скользнул внутрь — медленно, миллиметр за миллиметром. Феликс чувствовал, как напряжены мышцы Хенджина, как он старается расслабиться, и продолжал шептать — едва слышно, но не переставая: — Вот так... хорошо... ты такой тёплый... такой узкий . расслабься для меня... Хенджин всхлипнул. Не от боли — от ощущения. От того, как Феликс двигался внутри него, осторожно, бережно, но неумолимо. Один палец, потом второй — и с каждым движением тело Хенджина откликалось, раскрывалось, принимало. Феликс нашёл внутри ту самую точку — ту, о которой читал, — и нажал. Хенджин вскрикнул. Не от боли — от наслаждения, острого, как разряд тока. — Вот здесь? — спросил Феликс, уже зная ответ. — Да... да, боже, да... — Тише, — Феликс улыбнулся и снова поцеловал его, заглушая стоны. — В доме вообще-то спят. — К чёрту, — выдохнул Хенджин. — Плевать. Феликс рассмеялся — тихо, хрипловато — и продолжил. Он подготовил его тщательно, не жалея смазки, не жалея времени, пока Хенджин не начал умолять — сначала тихо, потом громче, срывающимся голосом: — Пожалуйста... Феликс... я не могу больше... — Что — пожалуйста? — Феликс склонился над ним, глядя прямо в глаза. — Скажи. — Я хочу тебя. Всего. Сейчас. И тогда Феликс вошёл в него. Первое движение — медленное, почти мучительное в своей осторожности. Он чувствовал, как тело Хенджина сопротивляется, а потом уступает, принимает, обхватывает его — туго, жарко, невероятно. Они замерли на мгновение, привыкая друг к другу, дыша в унисон — как говорила Елена, вдох-выдох, вместе. Лоб ко лбу, ресницы почти соприкасались. — Ты как? — прошептал Феликс. — Хорошо... так хорошо... двигайся... И он начал двигаться. Медленно, плавно, наращивая ритм постепенно, словно волна, которая накатывает на берег — раз за разом, всё сильнее, всё глубже. Их тела двигались синхронно, как в танце, и Феликс чувствовал, как Хенджин обхватывает его ногами, притягивает ближе, глубже, как его ногти царапают спину, оставляя дорожки. Боль от царапин смешивалась с наслаждением, делая его ещё острее. — Ты невероятный, — шептал Феликс, не переставая двигаться. — Ты чувствуешь это? Чувствуешь, как мы вместе? Как мы одно целое? — Да... да... ещё... Феликс нашёл ритм — не быстрый, но глубокий, с долгими, вытягивающими стоны толчками. Каждый раз, когда он входил полностью, Хенджин выгибался навстречу, и его член тёрся о живот Феликса, и от этого двойного ощущения он, кажется, терял связь с реальностью. Его губы шептали что-то бессвязное — имя, мольбы, признания. — Я близко, — выдохнул Феликс, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугую пружину. — Я тоже... вместе... давай вместе... Феликс обхватил член Хенджина рукой — скользкой, быстрой, в такт движениям — и почувствовал, как тот содрогается, как его тело выгибается дугой, как горячая влага разливается по животу и пальцам. И этот момент — момент, когда Хенджин вскрикнул, запрокинув голову, с закрытыми глазами и приоткрытым ртом, — стал последней каплей. Феликс рухнул следом, погружаясь в ослепительную, пульсирующую бездну, которая не имела ни начала, ни конца, только бесконечное, разливающееся по венам наслаждение. Они лежали, не разнимая объятий, влажные, обессиленные, и сердце Феликса колотилось так громко, что, казалось, его слышит весь дом. Хенджин уткнулся лицом в его шею и дышал часто, прерывисто, а его пальцы всё ещё слабо гладили спину Феликса, словно не могли остановиться. — Это было... — начал Хенджин, но замолчал, не находя слов. — Да, — согласился Феликс. — Это было именно «это». Они тихо рассмеялись, и смех этот был лёгким, счастливым, как послевкусие шампанского. Феликс приподнялся на локте, заглянул в лицо Хенджину — раскрасневшееся, с блестящими глазами и совершенно разнеженным выражением, — и вдруг сказал: — Ты голодный? Хенджин моргнул: — Что? — Ризотто. Ты почти ничего не съел за ужином. А я, между прочим, заметил. Ты всегда забываешь есть, когда волнуешься. А сейчас ты точно волновался. — Я... — Хенджин попытался возразить, но желудок предательски заурчал. — Вот видишь, — Феликс улыбнулся и, легко поцеловав его в лоб, выбрался из постели. — Я сейчас. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Он натянул домашние штаны (хенджиновы, потому что свои валялись где-то в коридоре) и босиком прошлёпал на кухню. В холодильнике стояла кастрюля с остатками ризотто — того самого, с белыми грибами и пармезаном, которое Хенджин готовил вечером. Феликс разогрел его на медленном огне, добавил каплю сливок, чтобы текстура стала нежнее, и нашёл в шкафу поднос. Когда он вернулся в комнату, Хенджин лежал на боку, завернувшись в одеяло, и смотрел на него с каким-то странным выражением — нежным и ошеломлённым одновременно. — Ты принёс мне ризотто в постель, — сказал он медленно, словно пробуя эти слова на вкус. — Да, — Феликс поставил поднос на кровать, сел рядом и взял ложку. — И я собираюсь тебя покормить. — Ты серьёзно. — Абсолютно, — повторил он. — Открой рот. Хенджин закатил глаза, но послушался. Ложка скользнула между его губ, и он зажмурился от удовольствия. Ризотто было именно таким, каким должно быть: кремовым, обволакивающим, с глубоким грибным вкусом и острой ноткой пармезана. Феликс смотрел, как он жуёт, как двигается кадык, и чувствовал, как внутри разливается тепло. Не то, прежнее, жаркое и требовательное, а другое — ровное, глубокое, как пламя свечи. — Знаешь, — сказал Хенджин, прожевав, — за шесть лет ты никогда меня не кормил. — Потому что обычно это ты кормишь меня. Я решил, что пора меняться ролями. — Мне нравится, — Хенджин улыбнулся. — Но знаешь, что мне нравится ещё больше? — Что? — Что ты помнишь каждую мелочь. Что я не ем, когда волнуюсь. Что я люблю ризотто именно с белыми грибами. Что... — Я помню всё, что касается тебя, — перебил его Феликс, поднося новую ложку. — Разве ты ещё не понял? Хенджин проглотил, потянулся и коснулся его щеки. В этом жесте было что-то бесконечно интимное — даже более интимное, чем всё, что они делали до этого. — Я понял, — сказал он тихо. — Я понял ещё тогда, на пустыре, когда ты ел хлеб с сахаром и смотрел на меня так, будто я — единственный человек в мире. — Так и было. Так и есть. Они доели ризотто — ложка за ложкой, иногда смеясь, иногда замолкая, просто глядя друг на друга. За окном уже занимался рассвет — робкий, сиреневый, обещающий новый день. Феликс поставил пустую тарелку на поднос, отодвинул его и лёг рядом с Хенджином, обнимая его со спины, зарываясь носом в волосы. — Спасибо за ужин, — прошептал Хенджин, уже засыпая. — Спасибо за всё, — ответил Феликс и закрыл глаза. И где-то в глубине дома, в своей спальне, Джинни повернулась на другой бок, прижалась к тёплой Елене и сонно пробормотала: — Кажется, наш мальчик применил полученные знания. — Я же говорила, — так же сонно отозвалась Елена. — Он способный ученик. — Весь в тебя, — хмыкнула Джинни и заснула с улыбкой.

***

Четыре года пролетели как один глубокий вдох — стремительно и наполненно. Феликсу исполнилось двадцать, и иногда, глядя на себя в зеркало, он не узнавал того запуганного мальчика с разбитой губой, который когда-то стоял на пороге этого дома. Теперь оттуда смотрел молодой мужчина — с уверенным взглядом, с расправленными плечами, с серебряным полумесяцем на груди, который он не снимал никогда. Академия искусств, куда он поступил два года назад, располагалась в старом особняке с лепниной и скрипучими паркетами. Здесь пахло краской, тканью и амбициями. Феликс учился на факультете дизайна одежды, и с первого же семестра преподаватели отмечали его — не только за талант, но и за какую-то совершенно особенную, интуитивную способность чувствовать линию, силуэт, драпировку. Профессор Арно, сухонький француз с вечно поджатыми губами, называл его «mon petit prodige» и всё чаще просил заменить себя на младших курсах, когда уезжал на конференции. Феликс не отказывался. Ему нравилось преподавать — нравилось видеть, как загораются глаза студентов, когда сложная концепция вдруг становится понятной, нравилось чувствовать себя нужным, значимым, взрослым. Сегодня был именно такой день. Профессор Арно улетел в Лион, и Феликс вёл пару по истории костюма у первого курса. Он стоял у доски, перебирая эскизы, и рассказывал о влиянии японского кимоно на европейский модерн — с жаром, с жестикуляцией, с той особенной искрой, которая появлялась у него только когда он говорил о любимом деле. Студентки в первых рядах смотрели на него с обожанием, студенты — с уважением, и только один человек в аудитории смотрел иначе. Хан Джисон. Феликс заметил его ещё в начале семестра, хотя заметить Джисона было несложно. Он всегда сидел у окна, вполоборота к доске, и то рисовал что-то в скетчбуке, то смотрел в окно с отсутствующим видом. У него были тёмные, слегка вьющиеся волосы, которые он постоянно откидывал со лба нервным движением, и глаза — раскосые, хитрые, с вечной смешинкой, словно он знал какую-то шутку, которую остальные ещё не услышали. Сегодня Джисон не рисовал. Он смотрел прямо на Феликса, и в этом взгляде было что-то такое, отчего Феликс дважды сбился с мысли. Не наглость, нет. Скорее — восхищение. Открытое, голодное, почти осязаемое. Так смотрят на картину в музее, которую хочется не просто разглядеть, а унести с собой. После звонка, когда аудитория опустела, Джисон не ушёл. Он остался сидеть за своей партой, поигрывая карандашом, и когда Феликс собирал бумаги, вдруг сказал: — Профессор Ли, можно вопрос? Феликс поднял голову. «Профессор Ли» — это звучало всё ещё непривычно, хотя студенты обращались к нему так уже полгода. — Конечно. И можно просто Феликс. Мы почти ровесники. — Феликс, — повторил Джисон, и его губы растянулись в улыбке. — Красивое имя. Необычное. — Спасибо. Какой у тебя вопрос? Джисон встал и подошёл ближе. Он двигался легко, пружинисто, как танцор, и Феликс невольно отметил его фигуру — ладную, подтянутую, в свободном свитере и узких джинсах. На шее болтались наушники, в ухе поблёскивала серебряная серьга. — Вообще-то вопрос не по теме, — признался Джисон, и его глаза сверкнули. — Я хотел спросить: вы всегда такой красивый, или только по четвергам? Феликс моргнул. Открыл рот. Закрыл. За четыре года он привык к флирту — в академии хватало и поклонников, и поклонниц, — но такая прямая, бесцеремонная атака застала его врасплох. — Простите? — он решил, что ослышался. — Я говорю: вы красивый, — повторил Джисон, ничуть не смутившись. — И умный. Это редкое сочетание. Обычно либо одно, либо другое. А тут — и то, и другое. Я впечатлён. — Студент Хан, — начал Феликс строгим тоном, но уголки губ предательски поползли вверх, — вы в курсе, что флирт с преподавателем — это нарушение субординации? — А вы в курсе, что вы не мой преподаватель? Вы заменяете профессора Арно. Формально вы такой же студент, как я, только на курс старше. Так что субординация тут весьма условная. Феликс прищурился. Джисон явно подготовился к этому разговору. — Допустим, — сказал он медленно. — И что дальше? — Дальше — кофе, — Джисон пожал плечами, словно это было самым очевидным продолжением. — В кафетерии через дорогу варят сносный латте. Я угощаю. А вы расскажете мне про кимоно и модерн. Мне правда интересно. Ну, или не про кимоно. На ваш выбор. Феликс посмотрел на него — на этого дерзкого, улыбчивого первокурсника, который смотрел так открыто и жадно, — и вдруг рассмеялся. — У меня есть парень, — сказал он. — Просто чтобы ты знал. — Я в курсе, — Джисон даже не моргнул. — Пол-академии знает. Вы с ним — местная легенда. «Феликс и Хенджин, история любви длиной в вечность». Честно говоря, это очень романтично и немного бесит. — Бесит? — Ну, потому что вы заняты. А я, знаете ли, привык получать то, что хочу. Феликс покачал головой, всё ещё улыбаясь. Он собрал бумаги в папку и направился к двери. У самого выхода обернулся: — Кофе, говоришь? Джисон просиял: — Кофе! — Только кофе, — уточнил Феликс. — Как коллеги. И я плачу сам. — Это мы ещё посмотрим, — бросил Джисон, догоняя его в коридоре. Кафетерий назывался «Мельница» и действительно варил сносный латте. Они сели у окна, за столик, залитый осенним солнцем, и Феликс, сам не зная почему, вдруг почувствовал себя легко. Джисон оказался не просто нахальным, но и остроумным, начитанным, и говорил он о дизайне так, словно родился с карандашом в руке. — Я хочу создавать сценические костюмы, — рассказывал он, помешивая кофе. — Понимаешь, не просто одежду, а образы. Чтобы человек вышел на сцену — и зал ахнул. Чтобы костюм рассказывал историю ещё до того, как зазвучит музыка. — Амбициозно, — заметил Феликс. — А то. Я вообще амбициозный. Поэтому и пришёл к тебе. — В смысле — пришёл ко мне? Джисон наклонился вперёд, и его лицо вдруг стало серьёзным: — Я видел твои работы. В прошлом году, на выставке. То платье из переработанного шёлка, с асимметричным подолом и вышивкой вручную. Это было... — он замолчал, подбирая слово, и выдохнул: — Это было гениально. Я хочу учиться у тебя. Не у Арно, не у других профессоров. У тебя. Феликс откинулся на спинку стула. Вот оно, значит, что. Не просто флирт. Не просто дерзость. Джисон увидел в нём не красивого молодого человека, а художника, у которого хотел учиться. Это было... неожиданно приятно. — Ты мог просто подойти и сказать это, — заметил он. — Без всей этой истории про «красивый и умный». — Мог, — согласился Джисон. — Но тогда бы ты не согласился на кофе. А теперь — согласился. И я уже выиграл. — Ты манипулятор, — сказал Феликс почти восхищённо. — Я стратег, — поправил Джисон. — Разница в формулировке. Они проговорили почти час. О тканях, о силуэтах, о том, как японская эстетика повлияла на европейских модельеров начала века. Джисон слушал жадно, перебивал редко, но всегда по делу, и его вопросы показывали, что он действительно разбирается в теме. Феликс поймал себя на мысли, что ему интересно — не как преподавателю, а как собеседнику, как равному. Когда кофе закончился, Джисон вдруг сказал: — Я знаю, что у тебя есть парень. И я уважаю это. Серьёзно. Никаких поползновений. Но... — он сделал паузу. — Если вдруг что-то изменится, я буду в первом ряду. — Ничего не изменится, — ответил Феликс, но в голосе его не было резкости. — Я в курсе, — Джисон улыбнулся широко, солнечно. — Но предупредить — это вежливо. Так что считай, что ты предупреждён. Феликс покачал головой, всё ещё улыбаясь: — Ты невыносим, Хан Джисон. — Я знаю, — ответил тот, вставая. — Но я чертовски талантлив. Увидимся на паре. И ушёл, оставив Феликса одного за столиком, с пустой чашкой и странным, тёплым чувством внутри. Не влюблённость — нет. Скорее, предвкушение. Ощущение, что в его жизни появился кто-то, кто может стать другом, соперником, коллегой — кем угодно, но точно не случайным прохожим. Вечером, когда он вернулся домой, Хенджин был на кухне. За эти четыре года он сильно изменился: стал шире в плечах, увереннее в движениях, и на его руках теперь красовались маленькие, едва заметные шрамы от ожогов — профессиональные отметины повара. Кулинарная академия, в которую он всё-таки поступил, изменила его. Теперь он стажировался в одном из лучших ресторанов города и всё так же готовил дома — для семьи, для Феликса. — Как прошёл день? — спросил Хенджин, не оборачиваясь от плиты. Он колдовал над чем-то, что пахло чесноком, базиликом и томатами. — У меня теперь есть преследователь, — сообщил Феликс, садясь на свой любимый табурет. — О, — Хенджин обернулся, и в его глазах мелькнула искра интереса. — Подробности. — Первокурсник. Хан Джисон. Дерзкий, нахальный, самоуверенный. Заявил, что я «красивый и умный», и позвал на кофе. — И ты пошёл? — бровь Хенджина поползла вверх. — Пошёл. Говорили о японском модерне. Он талантливый, кстати. Очень. — Талантливый, красивый? — Хенджин усмехнулся. — Я не заметил, — честно сказал Феликс. — Я заметил только, что он талантливый. Хенджин отставил лопатку, подошёл к Феликсу и, наклонившись, поцеловал его в лоб: — Я тебе верю. К тому же... у меня тоже был сегодня интересный посетитель. — О? — Девушка за столиком номер пять. Заказала десерт, а потом попросила позвать шеф-повара. Сказала, что хочет выразить восхищение лично. Я вышел, а она мне: «Вы такой талантливый, и у вас такие руки...» — Что ты ответил? — Феликс прищурился. — Что у меня есть парень, который ждёт меня дома, и что его руки мне нравятся гораздо больше. Феликс рассмеялся и притянул Хенджина к себе за фартук. Они поцеловались — медленно, со вкусом, как делали это сотни раз за эти годы, но каждый раз словно впервые. — Знаешь, — прошептал Феликс, оторвавшись от его губ, — я иногда думаю: четыре года, а всё как в первый месяц. Разве так бывает? — Бывает, — Хенджин уткнулся лбом в его лоб. — Если повезёт. — Нам повезло. — Очень. Из гостиной донёсся голос Джинни: — Эй, голубки! Там у вас ничего не горит? — Чёрт, соус! — Хенджин метнулся к плите, а Феликс, смеясь, пошёл накрывать на стол. И где-то в этот момент он подумал: четыре года назад он бежал босиком по холодной лестнице с разбитым лицом, не зная, есть ли в мире место для него. А теперь у него был дом. Была семья. Был Хенджин. И даже дерзкий первокурсник, который, кажется, станет интересным дополнением к этой пёстрой, живой, дышащей картине. Жизнь продолжалась. И она была прекрасна.

***

ечер опускался на город медленно, слоисто, как полупрозрачная акварель. В окнах зажигались огни — тёплые, жёлтые, обещающие ужин и отдых. И только в одном окне на втором этаже старой панельной пятиэтажки свет не горел вовсе. Она сидела в темноте. Тишина в квартире стояла такая, что было слышно, как на кухне капает кран — мерно, монотонно, отсчитывая секунды, минуты, годы. Четыре года. Четыре года, как она в последний раз видела сына. Четыре года, как он выбежал за дверь с разбитым лицом и не вернулся. Сначала была гордость. Праведный гнев. Уверенность, что она права — что она наказала его за грех, за мерзость, за то, что «не должно быть». Она ждала, что он одумается, вернётся, попросит прощения. Она даже приготовила речь — строгую, но великодушную, речь матери, которая прощает своё заблудшее дитя. Но он не вернулся. Прошла неделя. Потом месяц. Она видела его иногда — мельком, из окна. Он выходил из соседнего подъезда с этим мальчиком, Хенджином, и они шли куда-то вместе, плечом к плечу, и Феликс улыбался. Он улыбался. Той улыбки она не видела у него никогда — ни когда он был ребёнком, ни когда подростком. С ней он всегда был настороже, всегда ждал подвоха, всегда готовился к удару. Она не понимала. Отказывалась понимать. А потом время потекло быстрее. Она узнала от соседей, что Феликс поступил в академию. Что он живёт у Хенджина, в той странной семье с двумя женщинами. Что он счастлив. Счастлив — без неё. И вот теперь она сидела в темноте, сжимая в руках старую фотографию. Феликсу здесь было пять. Он стоял у песочницы, в смешной панамке, и держал в руках пластмассовое ведёрко. Она помнила тот день: было жарко, она купила ему мороженое, и он перепачкался с головы до ног, но был таким счастливым, что она не стала ругать. Когда всё пошло не так? Когда она разучилась любить его без условий? Слеза упала на фотографию, расплылась мутным пятном по глянцевой бумаге. Она смахнула её, но за ней потекла вторая, третья, и вот уже плечи её тряслись от беззвучных, сдавленных рыданий. Она плакала одна, в пустой квартире, где больше не звучал смех, не гремели кастрюли, не слышалось торопливое «мам, я дома». — Феликс, — прошептала она в темноту, и звук собственного голоса показался ей чужим, скрипучим, как несмазанная дверь. — Прости меня. Прости. Но ответа не было. Только кран капал на кухне, отсчитывая бесконечные секунды одиночества. Где-то там, в соседнем дворе, горел свет в окнах другой квартиры — той, где её сын нашёл то, чего она не сумела дать. И в этом свете было всё: и её наказание, и, возможно, её единственная надежда на прощение. Когда-нибудь. Если он сможет.

***

Два года пролетели как два взмаха крыльев — стремительно, но оставляя за собой целый шлейф перемен. Феликсу исполнилось двадцать два, и теперь, оглядываясь назад, он с трудом узнавал того мальчика, который когда-то дрожал на пороге чужой квартиры с разбитой губой. Тот мальчик остался где-то в прошлом — тусклой, выцветшей фотографией. А здесь и сейчас, в огромном зеркале спальни, отражался совсем другой человек. Квартира была их общей — его и Хенджина. Они купили её год назад, сложив сбережения и взяв небольшую ипотеку, которую помогли закрыть щедрые гонорары Феликса за первую самостоятельную коллекцию. Две спальни, просторная гостиная, кухня, спроектированная лично Хенджином — с мраморными столешницами, островком посередине и плитой, о которой он мечтал с первого курса кулинарной академии. И окна, огромные, панорамные, выходящие на старый парк. В гостиной на подоконнике, поджав лапы, дремал кот. Звали его Бланкет, и он был пушистым, как облако, белоснежным, с единственным чёрным пятнышком на левом ухе. Хенджин подобрал его год назад на заднем дворе ресторана — крошечного, замёрзшего, отчаянно орущего. Феликс тогда сказал: «Только на одну ночь, пока не найдём хозяев». Хозяева не нашлись. Точнее, нашлись — прямо здесь. Бланкет лениво приоткрыл один янтарный глаз, посмотрел на Феликса и снова задремал. Кот вообще был философом: он принимал жизнь такой, какая она есть, и единственное, что могло вывести его из равновесия, — это пустая миска или недостаток внимания. Феликс улыбнулся и снова повернулся к зеркалу. Волосы. Он красил их три дня назад, но всё ещё не мог привыкнуть. Долгие, почти до плеч, мягкие волны — золотистый блонд, переходящий в более тёмный, медовый оттенок у корней. Когда он впервые вышел из салона, Хенджин на десять секунд потерял дар речи. А потом сказал: «Ты похож на эльфа. На очень, очень сексуального эльфа». Сейчас эти волосы были небрежно собраны в низкий пучок, из которого выбивались несколько прядей. Феликс поправил одну, заправил за ухо, где поблёскивало серебряное колечко — подарок Джинни на двадцатилетие. В ушах теперь было три серьги: колечко, гвоздик с лунным камнем и крошечная звёздочка. А на шее, как всегда, серебряный полумесяц — тот самый, подаренный шесть лет назад. Он прошёл босиком по тёплому деревянному полу в спальню. На кровати, скомканное после утренней неги, лежало одеяло, а на тумбочке в беспорядке валялись вещи, которые постороннего человека, возможно, заставили бы покраснеть. Феликс больше не стеснялся. После того разговора с Еленой четыре года назад, после книг, которые она ему дала, после долгих, нежных, полных открытий ночей с Хенджином, стыд ушёл. Осталось только любопытство. И желание. И радость от того, что их близость — это постоянное исследование, игра, танец, который никогда не надоедает. На тумбочке лежали: флакон массажного масла с ароматом сандала, шёлковая повязка на глаза (подарок Джинни, разумеется, с запиской «для расширения горизонтов»), пара наручников из мягкой кожи (годовщина, подарил Хенджин, краснея до кончиков ушей, но с явным интересом) и стопка книг с загнутыми страницами. Феликс подобрал одну — «Искусство чувственности» — и усмехнулся. В дверном проёме возник Хенджин. В домашней футболке, с влажными после душа волосами, с чашкой кофе в одной руке и бутербродом в другой. За эти годы он стал ещё красивее — возмужал, раздался в плечах, но глаза остались теми же: тёмными, бездонными, с вечной, чуть печальной нежностью. — Ты опять разглядываешь свою коллекцию? — спросил он, кивая на тумбочку. — Систематизирую, — ответил Феликс с достоинством. — Конечно. — Хенджин улыбнулся, откусил бутерброд и прожевал. — Кстати, Джинни звонила. Спрашивала, не нужны ли нам ещё какие-нибудь… аксессуары. У неё, говорит, подруга открыла магазин. — О боже, — Феликс расхохотался. — Она когда-нибудь остановится? — Никогда. Ты же знаешь, это её миссия — сделать нашу интимную жизнь максимально разнообразной. Она считает, что мы должны быть «образцовой гей-парой с образцовой коллекцией игрушек». — Мы и так образцовая гей-пара. У нас даже кот есть. — Кот — это завершающий штрих, — согласился Хенджин и протянул ему чашку. — Держи. И надень кольцо. — Что? — Феликс опустил взгляд на свою левую руку. Обручальное кольцо — серебряное, простое, с выгравированным на внутренней стороне «toujours» — всегда — лежало на тумбочке рядом с маслом. Он снял его перед сном и забыл надеть. — Чёрт, прости. — Он схватил кольцо и быстро надел на палец. — Я не специально. — Я знаю, — Хенджин подошёл и поцеловал его в висок. — Но мне нравится его видеть. Оно напоминает мне, что всё это — правда. — Всё это — правда, — эхом отозвался Феликс и переплёл их пальцы. Два кольца — его и хенджиново — тихо звякнули, соприкоснувшись. Помолвка случилась три месяца назад. Это был тихий, почти будничный вечер: они сидели на балконе, смотрели на закат, и Хенджин вдруг сказал: «Я не хочу больше ждать». Феликс не понял — ждать чего? А потом Хенджин достал из кармана коробочку, и Феликс заплакал. Прямо там, на балконе, глядя на оранжевое небо, с котом, который тёрся о ноги и требовал ужина. Теперь они готовились к свадьбе. Дата ещё не была назначена, но Джинни уже развернула бурную деятельность: составляла списки гостей, спорила с Еленой о цветовой гамме и угрожала надеть фиолетовый смокинг. Феликс и Хенджин не возражали. Им было всё равно, какого цвета будут салфетки. Главное — что будет свадьба. Бланкет спрыгнул с подоконника и с требовательным «мяу» направился к кухне. Хенджин пошёл за ним — насыпать корм, потому что кот, по его мнению, «эмоционально страдал, когда миска была пуста». Феликс остался в спальне. Он стоял у зеркала, разглядывая своё отражение: блондинистые волны, серьги, серебряный полумесяц, кольцо. Он вспомнил себя в десять лет — затравленного, голодного, бегущего к соседскому мальчику за хлебом с сахаром. Вспомнил себя в шестнадцать — избитого, плачущего на пороге. Вспомнил себя в восемнадцать — счастливого, влюблённого, поступившего в академию. Теперь ему двадцать два. У него есть квартира, кот, куча штучек для взрослых на тумбочке и любимый жених, который варит лучший кофе в мире. И золотые волны, которые он три дня назад выкрасил в блонд. Жизнь — странная штука, подумал он. Она забирает и даёт. Ранит и исцеляет. Но если держаться за любовь — за ту, настоящую, которая не имеет пола, не имеет условий, не требует платы, — то можно выплыть. Из любого шторма. К любому берегу. — Феликс! — донёсся с кухни голос Хенджина. — Ты будешь тосты с авокадо или с лососем? — С лососем! — крикнул он в ответ. — И добавь кунжут! — Кунжут? Ты портишь классику. — Я модельер, мне можно! Хенджин что-то пробурчал в ответ, но в голосе его слышалась улыбка. Феликс ещё раз посмотрел на себя в зеркало, поправил выбившуюся прядь и пошёл на кухню — туда, где шипело масло, пахло кофе и мурлыкал кот, наматывая круги вокруг Хенджина в надежде на кусочек рыбы. И серебряный полумесяц на его груди, как всегда, мерцал в такт биению сердца. *** Зелёное платье лежало в коробке три недели. Феликс купил его спонтанно, повинуясь какому-то внезапному, почти бессознательному порыву, когда гулял по винтажному магазинчику в поисках фактур для новой коллекции. Оно висело в дальнем углу, присыпанное пылью, забытое кем-то, и ткань мерцала в полумраке глубоким, влажным изумрудом. Шёлк. Настоящий, плотный, переливающийся. С открытой спиной, с тонкими бретелями, с разрезом на бедре, который обещал слишком многое. Феликс купил его не думая — просто понял: это платье должно быть у него. Должно быть на нём. Три недели оно пролежало в шкафу, и каждый раз, проходя мимо, Феликс касался ткани кончиками пальцев, но не решался надеть. Не перед Хенджином. Не сейчас. Слишком... откровенно. Слишком по-другому. Но сегодня — сегодня был особенный день. Он закончил эскизы для новой коллекции, отправил портфолио в журнал, и внутри звенело то самое, пьянящее чувство свободы, которое требовало выхода. Он надел платье. Шёлк скользнул по коже прохладной водой, обнял плечи, затёк в талию и растёкся ниже, до середины бедра. Феликс стоял перед зеркалом и не узнавал себя — в хорошем, в самом лучшем смысле. Золотые волны волос рассыпались по обнажённым плечам, изумрудная ткань оттеняла глаза, делая их почти мистическими, тёмными, как лесное озеро. Он повернулся — спина была открыта до поясницы, и линия позвоночника вырисовывалась бледной, изящной дугой. Под платье он надел белое шёлковое бельё. Комплект, который Хенджин ещё не видел. Феликс усмехнулся своему отражению, поправил бретельку и вышел в гостиную. Хенджин стоял у кухонного островка и что-то смешивал в блендере. Он был в домашнем — мягкие брюки, футболка с закатанными рукавами, обнажающими сильные предплечья, — и напевал под нос что-то из старого джаза. Бланкет тёрся о его ноги, мурлыкал и явно надеялся на внеплановый ужин. — Я тут подумал, — начал Хенджин, не оборачиваясь, — что молочный коктейль с бейлисом — это именно то, что нам нужно в пятницу вечером. У меня тут бананы, сливки, немного шоколадной стружки и... Он обернулся. И замолчал. Блендер гудел ещё пару секунд, а потом отключился, и в наступившей тишине стало слышно только мурлыканье Бланкета и тихое, сбивчивое дыхание Хенджина. Он стоял, держа в одной руке стакан, а в другой — бутылку бейлиса, и смотрел. Просто смотрел. Взгляд скользнул от лица Феликса к плечам, к талии, к разрезу на бедре, и обратно — медленно, жадно, как будто он пытался запомнить каждую деталь. — Ну? — Феликс повёл плечом, и бретелька соскользнула на пару миллиметров. — Ничего не скажешь? Хенджин открыл рот. Закрыл. Поставил бутылку на стол. Сделал шаг вперёд, и его глаза — те самые, тёмные, бездонные — потемнели ещё сильнее, стали почти чёрными. — Я... — голос у него сел, и он прокашлялся. — Я пытаюсь подобрать слова, но они все какие-то тусклые. Ты... это... боже, Феликс. — Хорошее начало, — улыбнулся тот. — Продолжай. — Ты похож на... — Хенджин обошёл его по кругу, как обходят музейный экспонат, и от этого пристального внимания у Феликса по спине побежали мурашки. — На лесное божество. На дриаду. На что-то, что нельзя трогать руками, потому что исчезнет. Но очень хочется. Очень. — А ты потрогай. Хенджин протянул руку и коснулся ткани на бедре — невесомо, кончиками пальцев. Шёлк заскользил под его ладонью, замерцал. Он провёл выше, к талии, к рёбрам, и Феликс почувствовал, как под платьем, под шёлком белья, кожа начинает гореть. — Ты невероятный, — прошептал Хенджин. — Ты знаешь это? Каждый раз, когда я думаю, что ты уже не можешь быть красивее, ты делаешь что-то такое — и я снова теряю дар речи. Это вообще законно? — Вполне, — Феликс улыбнулся, но голос его тоже стал ниже, интимнее. — Я же модельер. Мне положено. — Платье... это зелёное — оно для коллекции? — Нет. Оно для меня. Для нас. Хенджин выдохнул и вдруг отвернулся к столу: — Коктейль. Я обещал коктейль. Давай я сначала сделаю коктейль, а потом... всё остальное. Потому что если я сейчас тебя поцелую, коктейля ты не дождёшься. — Ультиматум? — Феликс рассмеялся и сел на высокий барный стул, закинув ногу на ногу — разрез на бедре разошёлся, обнажая полоску белого шёлка. Хенджин покосился, сглотнул и сосредоточенно загремел посудой. Он готовил коктейль с тем же выражением лица, с каким колдовал над своими фирменными блюдами: сосредоточенно, почти религиозно. Банан, сливки, мороженое, щедрая порция бейлиса, капля ванильного экстракта. Блендер загудел, смешивая ингредиенты в густую, пенистую массу. Хенджин разлил коктейль по высоким стаканам, присыпал шоколадной стружкой и подвинул один Феликсу. — Держи. Мой фирменный. Называется «Изумрудный грех». — Ты только что придумал название? — Только что. Вдохновение, знаешь ли. Феликс сделал глоток. Коктейль был холодным, сладким, с горчинкой ирландского ликёра и бархатной сливочностью. Он растекался по языку, как расплавленный шёлк. — Божественно, — сказал он. — Серьёзно. Ты гений. — Я знаю, — Хенджин улыбнулся и отпил из своего стакана. — Но ты отвлёкаешь. Ты вообще в курсе, что от тебя невозможно отвести взгляд? — В курсе. И мне это нравится. — Нарцисс. — В меня влюблён самый красивый мужчина в городе. Это не нарциссизм, это констатация факта. Хенджин рассмеялся, и от этого смеха — глубокого, уютного — Феликсу стало тепло. Он отпил ещё коктейля и вдруг подумал: «Блядь, как же мне повезло. Как же Хенджину повезло». Они оба выиграли в лотерею. Оба нашли друг друга — через боль, через страх, через долгие годы молчания. И теперь сидят в своей квартире, пьют коктейль с бейлисом, и Бланкет мурлычет у их ног, и вечер тянется долго, сладко, как патока. — Кстати, — Феликс вдруг вспомнил. — Я закончил портфолио. Для журнала. Того самого. — «Nyx»? — Хенджин поднял бровь. — Того самого, где эротическая фотосессия? — Да. Приглашение пришло сегодня утром. — Приглашение? — Хенджин поставил стакан. — Ты не говорил, что уже есть приглашение. — Сюрприз, — Феликс улыбнулся, но в его улыбке сквозила лёгкая нервозность. — Они хотят меня. Не только мои работы. Меня. В кадре. В воздухе повисла пауза. Хенджин смотрел на него, и в его глазах читалось что-то сложное — смесь гордости, удивления и того самого, горячего, собственнического чувства, которое он обычно тщательно скрывал. Он подошёл ближе, встал между разведённых колен Феликса и положил ладони на его бёдра — туда, где шёлк платья скользил по шёлку белья. — Значит, ты будешь в журнале? Эротический журнал? Ты? — Я. И моя коллекция. Они сказали, что хотят совместить: модели в моей одежде и я сам. Как лицо бренда. — И ты согласился. — Согласился. Хенджин медленно выдохнул. Его пальцы скользнули выше, под подол платья, коснулись края белья. Ткань была уже влажной — Феликс почувствовал это сам, почувствовал, как тело реагирует на близость, на голос, на прикосновения. И Хенджин, конечно, тоже почувствовал. Его пальцы замерли, надавили чуть сильнее, и на белом шёлке проступило тёмное, влажное пятно. — Чёрт, — прошептал Хенджин, и голос его дрогнул. — Чёрт, Феликс, ты... ты уже... — Я знаю, — выдохнул тот, и его щёки залила краска. — Я не виноват. Это ты. Это платье. Это всё вместе. Хенджин провёл пальцами по влажной ткани, и Феликс всхлипнул, схватился за его плечи. Смазки было много — слишком много, целая лужа, пропитавшая бельё насквозь, — и это было смущающе, откровенно, невероятно возбуждающе. — Ты хоть представляешь, что ты со мной делаешь? — прошептал Хенджин, и его губы коснулись шеи Феликса, там, где бился пульс. — Ты в этом платье, с этими волосами, и ещё эта новость... Я сейчас с ума сойду. — Не сходи, — Феликс отстранился, пытаясь восстановить дыхание. — У меня есть идея. — Идея? — Да. Давай сыграем в игру. Хенджин поднял голову и посмотрел на него с любопытством. Феликс спрыгнул с барного стула, поправил платье, одёрнул подол — всё это выглядело бы почти скромно, если бы не горящие глаза и не влажное пятно на боку белья, которое Хенджин продолжал видеть. — Правила простые, — сказал Феликс, и голос его звучал ниже, чем обычно, с той особенной, бархатистой интонацией, которую он приберегал только для таких моментов. — Мы задаём друг другу вопросы. Честные. Если отвечаешь правду — я снимаю один предмет одежды. Если лжёшь... — он сделал паузу, и улыбка его стала острой, как лезвие, — игра превращается. — Во что превращается? — спросил Хенджин. — В мою игру. Где правила устанавливаю я. А ты... подчиняешься. В гостиной повисла тишина. Бланкет, словно почувствовав напряжение, поднял голову, фыркнул и ушёл в спальню — коты не любят, когда воздух наэлектризован до предела. — Интересно, — медленно произнёс Хенджин, и его глаза блеснули. — А ты уверен, что хочешь играть в это? — Абсолютно. — Тогда, — Хенджин взял свой стакан, отпил коктейля и сел в кресло напротив, закинув ногу на ногу, — начинай. Твой первый вопрос. Феликс стоял перед ним — в изумрудном платье, с золотыми волнами волос, с серебряным полумесяцем на груди и белым шёлковым бельём, уже безнадёжно мокрым. Он был прекрасен, как грех, как произведение искусства, как всё то, что Хенджин любил больше жизни. И он улыбнулся, предвкушая игру: — Скажи мне, Хенджин... о чём ты думал, когда впервые меня увидел? Шесть лет назад, за гаражами. Самое первое, что пришло тебе в голову. Хенджин замер. Вопрос повис в воздухе, и ответа на него — настоящего, того самого, первого — Феликс ждал десятьлет. Теперь настало время его услышать.Хенджин замер. Вопрос повис в воздухе, и на мгновение ему показалось, что он снова там — за гаражами, в пыльном закатном свете, смотрит на заплаканного мальчика с ободранными коленями. Шесть лет. Целая жизнь. Он мог бы отшутиться. Мог бы сказать что-то нежное, романтичное, правильное. Но Феликс смотрел на него — пристально, жадно, и в его глазах горел тот самый огонь, который требовал правды. Не красивой. Настоящей. До нервов. До мяса. — Я подумал, — медленно произнёс Хенджин, и голос его стал низким, хрипловатым, каким-то обнажённым, — что ты — самое красивое, что я видел в жизни. Даже с разбитой губой. Даже заплаканный. Даже грязный. Я смотрел на тебя и думал: «Вот. Вот он. Тот, кого я ждал». Я не знал, что это значит. Мне было одиннадцать. Но я почувствовал — вот здесь, — он прижал ладонь к груди, — что ты моё. Что я тебя никому не отдам. Никогда. Тишина. Феликс стоял, не двигаясь, и в его глазах блестели слёзы. Но он не отвёл взгляд. — Правда, — прошептал он скорее себе, чем Хенджину. — Это правда. Ты не врёшь. — Я не вру. Медленно, не сводя с него глаз, Феликс потянулся к бретелькам платья. Тонкие полоски шёлка скользнули с плеч, и платье стекло вниз, к ногам, изумрудной лужей. Под ним оказалось то самое белое шёлковое бельё — бюстье и низкие, на бёдрах, трусы-слипы, — уже безнадёжно мокрое. Влага проступила тёмным пятном, и Хенджин сглотнул, чувствуя, как во рту пересохло. — Мой черёд, — сказал Феликс, переступая через платье. Он шагнул ближе, и теперь стоял перед Хенджином почти обнажённый — в одном белье, с золотыми волнами волос, рассыпанными по плечам, с серебряным полумесяцем, мерцающим в ложбинке ключиц. — Задавай вопрос. Хенджин задумался. Игра только начиналась, но ставки уже были высоки. Слишком высоки. Феликс ждал от него откровенности — и он должен был дать такую же в ответ. — Когда ты понял, что хочешь меня? — спросил он тихо. — Не любить. Не быть рядом. А именно хотеть. Физически. Феликс усмехнулся. Вопрос не застал его врасплох. — В четырнадцать, — ответил он без колебаний. — Лето. Мы были на речке, ты вылез из воды, и капли текли по твоей спине. Вот здесь, — он провёл пальцем по своей ключице, спускаясь ниже, к груди. — У тебя тогда уже были плечи — не мальчишеские, а мужские. И я вдруг представил... всякое. А потом испугался. Убежал в кусты и сидел там полчаса, потому что у меня стояло, и я не знал, что с этим делать. Думал, ты заметишь. А ты заметил? — Нет, — выдохнул Хенджин. — Я думал, тебе просто жарко. — Мне было жарко, — Феликс улыбнулся криво, и в этой улыбке читалось всё: и стыд, и желание, и облегчение от того, что наконец можно говорить. — Очень жарко. Все эти годы. — Правда? — Чистая. Хенджин выдохнул. Феликс снова не соврал. — Снимай, — сказал он, и голос прозвучал глухо. — Ещё один предмет. Феликс скользнул пальцами под бретельку бюстье. Медленно, мучительно медленно, он стянул его вниз, обнажая грудь — плоскую, с бледной кожей и тёмными сосками, затвердевшими от возбуждения. Бюстье упало на пол, присоединяясь к платью. Теперь на Феликсе оставались только трусы — мокрые насквозь, прилипшие к телу, ничего не скрывающие. — Мой вопрос, — сказал Феликс, и голос его был низким, бархатным, с той особенной интонацией, от которой у Хенджина всегда подкашивались колени. — Что самое грязное ты представлял обо мне? Самое тёмное. То, в чём ты боялся признаться даже себе. Хенджин моргнул. Вопрос ударил под дых. Он открыл рот — и закрыл. Отвернуться? Отшутиться? Нет. Феликс ждал. Феликс стоял перед ним полуголый, раскрытый, уязвимый — и требовал такой же уязвимости в ответ. — Я... — голос сорвался. Он прокашлялся и заговорил, глядя в пол, потому что смотреть на Феликса сейчас было слишком. — Я представлял тебя связанным. С завязанными глазами. У меня на кухне. На разделочном столе. Я представлял, как ты лежишь, раскрытый, беспомощный, и позволяешь мне делать всё, что я захочу. Всё. Я думал об этом, когда мы ещё даже не целовались. Мне было пятнадцать. Я кончал от одной мысли. А потом ненавидел себя за это. Он замолчал, и в комнате повисла звонкая, звенящая тишина. Хенджин ждал отвращения. Ждал, что Феликс отшатнётся. Но вместо этого Феликс медленно кивнул — и снял трусы. Белый шёлк скользнул по бёдрам, обнажая член — полностью возбуждённый, прижатый к животу, влажный от смазки, стекающей прозрачной каплей по стволу. Феликс перешагнул через бельё и встал перед Хенджином совершенно обнажённый — если не считать полумесяца на шее и обручального кольца на пальце. — Ты не врёшь, — сказал он. — И знаешь что? В тот вечер, когда ты отдал мне хлеб с сахаром, я подумал: «Вот человек, за которым я пойду куда угодно». Но в пятнадцать я тоже представлял. Тебя. Сверху. На мне. И я ничего не знал — ни как это делается, ни как подготовиться. Просто представлял, и всё внутри сжималось от желания. Хенджин вскинул голову. Их взгляды встретились — обнажённые, голые до самого дна. — Господи, — прошептал он. — Мы оба... — Да, — Феликс шагнул ближе и опустился перед ним на колени. Его ладони легли на бёдра Хенджина, скользнули вверх, к поясу брюк. — Мы оба. А теперь твоя очередь раздеваться. Но сначала — вопрос. Он поднял глаза — снизу вверх, с колен, и в этом взгляде было столько силы, что Хенджин забыл, как дышать. — Когда ты понял, что я — навсегда? Хенджин протянул руку и коснулся его щеки. Пальцы дрожали. — Когда ты пришёл к нам, — сказал он тихо. — Избитый. В крови. И всё равно пришёл. Ко мне. Я держал тебя за руку в ту ночь и понял: если ты выжил после такого, если ты всё равно веришь в любовь — значит, ты сильнее всего, что я знаю. И я хочу быть рядом. Всегда. До конца. Феликс закрыл глаза. Слеза скатилась по щеке, упала на руку Хенджина. — Правда, — прошептал он. — Правда. Феликс открыл глаза, улыбнулся — мокро, дрожаще, но счастливо — и потянулся к пуговице на брюках Хенджина. Он расстегнул их медленно, не сводя с него глаз, и ткань скользнула вниз. Под ней — домашние боксеры, уже натянутые, с влажным пятном. Феликс коснулся пятна губами — невесомо, почти благоговейно, — и Хенджин застонал. — Игра продолжается? — спросил Феликс, отстраняясь. — Да, — выдохнул Хенджин. — Да, чёрт возьми. Мой вопрос. Он наклонился, взял лицо Феликса в ладони и заглянул в самые зрачки: — Что ты хочешь, чтобы я с тобой сделал? Прямо сейчас. Самое первое, что приходит в голову. Без фильтров. Феликс облизал губы. — Я хочу, чтобы ты взял меня на этом столе, — сказал он, и голос его был твёрдым, хотя щёки горели. — Прямо на кухонном островке. Жёстко. Так, чтобы завтра я чувствовал тебя внутри. Но сначала... сначала я хочу отсосать тебе. Прямо здесь. На коленях. Как я мечтал с пятнадцати лет. Хенджин всхлипнул. Он не заметил, как сам начал плакать — не от боли, не от грусти, а от этой невероятной, оголённой, режущей откровенности, которую дарил ему Феликс. — Чистая правда, — прошептал он. — Снимай. Хенджин сдёрнул боксеры. Они остались лежать на полу, среди зелёного шёлка, белого белья и их общего, дрожащего дыхания. Феликс наклонился вперёд. Его губы коснулись головки — влажной, горячей, пульсирующей, — и он провёл языком по всей длине, медленно, изучающе, как пробовал десерт. Хенджин застонал и схватился за край стула. — Боже... Феликс... — Ш-ш-ш, — Феликс оторвался на секунду, и его глаза блеснули в полумраке. — Игра продолжается. Твой вопрос — когда я закончу. А я... я только начал.Хенджин откинулся в кресле, чувствуя, как губы Феликса скользят по его плоти — влажно, горячо, мучительно медленно. Каждое движение языка отзывалось электрическим разрядом вдоль позвоночника, и он уже с трудом помнил, что они всё ещё играют. Правила. Вопросы. Правда. Но сейчас, когда Феликс стоял перед ним на коленях, совершенно обнажённый, с золотыми волнами, рассыпанными по плечам, и делал то, что делал, — все правила летели к чёрту. Феликс оторвался. Провёл тыльной стороной ладони по губам — блестящим, припухшим — и посмотрел снизу вверх. — Твой вопрос, — напомнил он. — Ты обещал. — Я... — Хенджин сглотнул, пытаясь собрать мысли. — Чёрт. Дай мне секунду. — Секунда прошла. — Ладно. — Он наклонился, взял Феликса за подбородок и заглянул в глаза. — Что самое грязное ты делал сам с собой, думая обо мне? Опиши. В деталях. Феликс улыбнулся — медленно, как чеширский кот. — Мне было семнадцать, — начал он, и голос его был тихим, интимным, словно он рассказывал сказку. — Ты уехал на неделю к родственникам, и я остался один. В твоей комнате. В твоей постели. От тебя пахло подушка. Я нашёл твою футболку — ту самую, серую, с выцветшим принтом. Снял всю одежду, лёг на кровать, зарылся лицом в эту футболку и трогал себя. Медленно. Долго. Представлял, что это твои руки, твои пальцы. У тебя были такие красивые пальцы, Хенджин, я всегда на них смотрел. Я представлял, как ты входишь в меня — сначала одним, потом двумя, медленно разводишь, готовишь. Я кончил на твою подушку, а потом испугался и побежал её стирать. Но перед этим... — он сделал паузу, — я попробовал себя на вкус. Потому что думал о тебе. Думал, каково это — попробовать тебя. И хотел быть готовым. Хенджин замер. В комнате повисла тишина, и только где-то в спальне Бланкет перевернулся на другой бок. — Боже, — выдохнул он. — Это... это правда? — Я не вру. Ты же видишь. — Феликс развёл руками, показывая: одежды больше нет. Игра должна была закончиться ещё два вопроса назад. Но она продолжалась — потому что теперь, когда тела были обнажены, обнажилось и всё остальное. Души. Фантазии. Тёмные, потаённые уголки, которые они раньше прятали даже друг от друга. — Игра меняет правила, — сказал Феликс, поднимаясь с колен. — Одежды больше нет. Значит, ставки растут. — Как? — Если я вру — я выполняю любое твоё желание. Без ограничений. Если ты врёшь — ты выполняешь моё. — Согласен, — ответил Хенджин не раздумывая. Феликс улыбнулся и вдруг повернулся к колонке на кухонном островке. Несколько касаний — и из динамиков зазвучала музыка. Низкие, виолончельные ноты, нарастающий ритм, а потом — голос. Эми Ли. «My Immortal». Та самая версия, живая, где она в красном плаще, где каждая нота сочится болью и страстью, и кажется, что сама музыка — это обнажённое сердце, бьющееся в такт. — Ты серьёзно? — Хенджин усмехнулся. — Evanescence? — Атмосфера, — ответил Феликс. — Для грязных вопросов нужна правильная атмосфера. Он стоял посреди гостиной — обнажённый, подсвеченный только тусклым светом из кухни, — и под этот голос, полный боли и красоты, казался не человеком, а духом, видением, чем-то, что пришло из другого мира. Золотые волосы мерцали в полумраке. Полумесяц блестел. И Хенджин вдруг подумал, что даже если проживёт сто лет, он никогда не устанет смотреть на этого человека. — Мой вопрос, — сказал Феликс и шагнул ближе. Музыка нарастала, и он двигался в такт — не танцевал, а именно двигался, как течёт вода, как струится шёлк, как пламя облизывает дрова. — Если бы ты мог сделать со мной что-то, что никогда не делал, — что бы это было? Но не «связать» и не «на кухонном столе». Это мы уже обсудили. Что-то новое. То, что ты даже мне не говорил. Хенджин замер. Вопрос ударил глубоко, в самое дно, туда, где прятались фантазии, о которых он даже думать боялся. Эми Ли пела: «I've been alone all along», и под этот голос, под этот ритм он вдруг понял, что больше не хочет быть один. Ни в чём. — Я хочу... — голос сорвался. — Я хочу, чтобы ты был сверху. Не так, как всегда. По-другому. Я хочу, чтобы ты взял меня — жёстко, глубоко, без подготовки, кроме смазки. Я хочу, чтобы ты держал меня за горло. Не давил, нет. Просто держал. Чтобы я чувствовал твою силу. Чтобы я чувствовал, что я твой. Полностью. Всё, что я есть, — твоё. Феликс остановился. Музыка продолжала играть, но он замер, как статуя, и только глаза горели — ярко, дико, жадно. — Правда? — спросил он тихо. — Правда, — голос Хенджина дрожал, но он не отводил взгляд. — Я думал об этом. Много раз. Я всегда... я всегда сверху, или поровну, или... я привык контролировать. А я хочу отпустить. Хочу, чтобы ты взял контроль. Хочу знать, каково это — быть твоим. Не просто любимым. Принадлежащим. Феликс подошёл к нему. Встал между разведённых колен, взял лицо Хенджина в ладони и поцеловал — глубоко, жадно, с такой силой, что у обоих перехватило дыхание. — Ты не соврал, — прошептал он в губы. — Я чувствую. Ты дрожишь. — Я хочу этого. Очень. — Тогда встань. Хенджин встал. Феликс взял его за руку и повёл к кухонному островку — к тому самому, где они завтракали, где Хенджин готовил свои божественные омлеты, где Бланкет тёрся о ноги в ожидании ужина. — Мой вопрос, — сказал Хенджин, когда Феликс развернул его спиной к себе и прижал к мраморной столешнице. — Ты когда-нибудь фантазировал о ком-то ещё? Кроме меня? Феликс замер на секунду. Потом хмыкнул: — Ты хочешь правду? — Правду. — Да. Один раз. В академии. Джисон. Помнишь? Тот дерзкий первокурсник. Я ничего к нему не чувствовал — ты знаешь. Но однажды ночью... — он провёл языком по плечу Хенджина, — я подумал: а что, если бы он увидел нас? Меня и тебя. Вдвоём. Я не хотел его. Я хотел, чтобы он увидел, как я твой. Как ты меня... — он толкнул бёдрами, и Хенджин застонал, чувствуя его возбуждение между ягодиц. — Я кончил от мысли, что кто-то видит, как сильно я тебе принадлежу. — Правда, — выдохнул Хенджин. — Ты не врёшь. — Никогда. — Тогда... моё желание. За правду. — Говори. — Возьми меня. Сейчас. Здесь. Как я просил. Феликс потянулся к ящику, где они хранили смазку — всегда под рукой, потому что никогда не знаешь, когда понадобится. Холодный гель растёкся по пальцам, согрелся. Он прижался грудью к спине Хенджина, поцеловал в плечо, в шею, в точку за ухом: — Дыши, — прошептал он. — Дыши со мной. Как учила Елена. — Елена учила нас сексу. Это странно. — Елена учила нас любить. Это нормально. Он вошёл медленно — сначала один палец, скользкий, осторожный. Хенджин всхлипнул и прогнулся в спине. Второй палец — уже глубже, и тело откликнулось, раскрылось, приняло. Музыка нарастала, Эми Ли взлетала к верхним нотам, и когда Феликс наконец вошёл полностью, Хенджин закричал — не от боли, от полноты, от того, что его наконец взяли, овладели, присвоили. — Горло, — прошептал он. — Держи за горло. Ладонь Феликса скользнула по его шее, легла спереди — не сжимая, но чувствуя пульс, чувствуя, как двигается кадык при каждом стоне. Он толкался глубоко, ритмично, сильно — так, как просил Хенджин, — и с каждым движением чувствовал, как тот расслабляется, отпускает контроль, отдаётся. — Я твой, — шептал Хенджин сквозь стоны. — Я твой. Я твой. Я твой. — Мой, — отвечал Феликс, и голос его был низким, тёмным, полным любви и желания. — Весь мой. Навсегда. Никому не отдам. Они кончили почти одновременно — Хенджин на мраморную столешницу, Феликс глубоко внутри него, — и потом стояли, прижавшись друг к другу, мокрые, обессиленные, и музыка всё ещё играла, но уже другая — тихая, нежная, как колыбельная. — Знаешь, — прошептал Хенджин, когда дыхание немного восстановилось, — я всё ещё должен тебе вопрос. — Задавай. — Что ты почувствовал, когда впервые надел платье? Не сегодня. То, первое. Когда ты понял, что это — твоё. Феликс улыбнулся и прижался губами к его виску: — Свободу. Я почувствовал свободу. Как будто я наконец стал собой — не тем, кого хотели видеть, а тем, кто я есть. И когда ты посмотрел на меня в том платье — в первый раз, — у тебя был такой взгляд, что я понял: вот. Вот что значит быть любимым по-настоящему. Когда тебя любят не вопреки, а вместе. Со всем, что ты есть. — Правда, — прошептал Хенджин. — Всегда правда. Эми Ли допела последнюю ноту, и в комнате повисла тишина. Где-то в спальне Бланкет наконец проснулся и требовательно мяукнул, напоминая, что его миска всё ещё пуста. Феликс рассмеялся, уткнувшись Хенджину в плечо, и подумал, что жизнь — странная штука. Она разбивает тебя на осколки, а потом собирает заново — но уже по твоему собственному проекту. С котом, с кухонным островком, с изумрудным платьем и любимым мужчиной, который доверяет тебе настолько, что отдаёт контроль. С семьёй, которая приняла тебя со всем, что ты есть. С серебряным полумесяцем на груди, мерцающим в такт сердцу.Они стояли, прижавшись друг к другу, всё ещё влажные, всё ещё дрожащие, и музыка стихла, оставив после себя только тишину и ровное, успокаивающееся дыхание. Хенджин уткнулся лицом в изгиб шеи Феликса, вдыхая его запах — сандал, шёлк, что-то своё, родное, — и чувствовал, как сердце постепенно замедляет свой бешеный бег. Феликс гладил его по спине. Медленно, круговыми движениями, как гладят кота — или человека, которого любят больше жизни. — Подожди, — сказал он вдруг и осторожно высвободился из объятий. — Ты куда? — Сюрприз. Стой здесь. И закрой глаза. Хенджин послушно закрыл глаза, опираясь на кухонный островок. Он слышал шаги Феликса — босые, мягкие, — слышал, как открылась дверь в спальню, как Бланкет недовольно мяукнул: его покой потревожили. Потом шаги вернулись, и Феликс встал перед ним. — Дай левую руку. Хенджин протянул руку, всё ещё не открывая глаз. Что-то прохладное, металлическое коснулось его запястья. Застегнулось с тихим щелчком. — Теперь правую. Он протянул правую. Ещё один щелчок. Браслет? Цепочка? — Открывай. Хенджин открыл глаза. На его запястьях поблёскивали два браслета. Нет, не браслета — цепочки. Тонкие, серебряные, изящные. На левой — крошечный кулон в виде солнца с расходящимися лучами, на правой — такой же крошечный полумесяц. Точь-в-точь как тот, что Феликс носил на шее все эти годы. Пара. Комплект. Луна и солнце. — Я заказал их месяц назад, — сказал Феликс, и голос его был тихим, немного смущённым, словно он сам не ожидал, что этот момент наступит именно сейчас. — У того же мастера, что делал мой кулон. Помнишь? Ты подарил мне луну, когда нам было шестнадцать. На день рождения. Сказал: «Потому что ты любишь ночь больше дня». А я... — он запнулся, — я всегда любил тебя больше всего. И день, и ночь, и утро, и вечер. Ты моё солнце, Хенджин. Ты понимаешь? Ты тот, кто осветил мою жизнь, когда в ней была только темнота. Ты тот, кто согрел меня, когда я замёрз. Ты тот, кто дал мне дом, семью, будущее. Ты — солнце. А я, если позволишь, буду твоей луной. Всегда рядом. Всегда отражаю твой свет. Хенджин смотрел на браслеты. На солнце. На луну. На тонкое серебро, мерцающее в полумраке кухни. Он открыл рот, но слова застряли в горле — не было таких слов, не существовало в языке ничего, что могло бы вместить то, что он чувствовал сейчас. — Феликс... — голос сорвался, и он всхлипнул. — Я... я не знаю, что сказать. Ты... чёрт. — Скажи «да», — Феликс улыбнулся, но в его глазах блестели слёзы. — Скажи, что будешь моим солнцем. — Я... да. Да, я буду. Я всегда был. С того самого дня за гаражами. Ты пришёл ко мне — заплаканный, голодный, с разбитыми коленками, — и я посмотрел на тебя и подумал: «Вот человек, ради которого я готов на всё». Я не знал тогда, что это любовь. Но это была она. С самого начала. Он протянул руки, разглядывая браслеты. Солнце и луна. Свет и отражение. День и ночь. — Это самое красивое, что мне когда-либо дарили, — сказал он тихо. — Кроме твоего сердца. — Моё сердце всегда было твоим, — ответил Феликс. — С первой минуты. Они поцеловались — медленно, нежно, без прежней жадности, но с той глубиной, которая приходит только после полного, абсолютного обнажения душ. Браслеты тихо звякнули, соприкоснувшись, и этот звук был похож на обещание. — Знаешь, что самое смешное? — прошептал Хенджин, оторвавшись от его губ. — Что? — Я тоже заказал тебе подарок. На нашу годовщину. Но теперь даже не знаю, смогу ли переплюнуть это. — Он кивнул на браслеты. — Ты можешь подарить мне что угодно, и это будет лучшим подарком, — сказал Феликс. — Потому что это от тебя. — Это кольцо, — признался Хенджин. — Не обручальное. Другое. Для... для особых случаев. — Особых случаев? — Феликс приподнял бровь. — Ну, знаешь. Когда ты в платье. Когда ты в белье. Когда ты вообще без ничего. Кольцо с изумрудом. Под цвет того платья, которое ты сейчас уронил на пол. Феликс рассмеялся — громко, счастливо, запрокинув голову: — Ты серьёзно? Ты заказал мне кольцо под цвет платья, которое я купил три недели назад? — Я знал, что ты его купишь, — Хенджин пожал плечами. — Я знаю тебя лучше, чем ты думаешь. — Это пугает. — Это любовь. Они стояли посреди кухни — два обнажённых человека, увешанных серебром: луна на шее Феликса, солнце и луна на запястьях Хенджина, обручальные кольца на пальцах, и скоро — изумруд, зелёный, как то платье, как глаза Феликса в полумраке, как их общая жизнь, которая расцвела из ничего, из пыли, из боли, из хлеба с сахаром. Бланкет вышел из спальни, сел посреди гостиной и требовательно мяукнул. Его миска была пуста, и это было возмутительно. — Кажется, мы забыли покормить ребёнка, — заметил Феликс. — Иди, — Хенджин легонько подтолкнул его. — Надень халат. А я пока... приведу в порядок кухонный островок. И нас. Феликс накинул халат — шёлковый, изумрудный (какая ирония), — и пошёл насыпать корм. Хенджин смотрел ему вслед и думал о том, что шесть лет назад они были просто двумя мальчишками, которые не знали, как назвать то, что между ними. А теперь у них есть всё: квартира, кот, кухонный островок с пятнами смазки, коллекция шёлкового белья, два серебряных браслета и одна общая душа на двоих. И луна. И солнце. И целая жизнь впереди. *** Они выбрали сентябрь — месяц, когда лето ещё не хочет уходить, но осень уже касается листвы золотыми пальцами. Месяц, когда воздух прозрачен и свеж, а закаты длятся бесконечно, окрашивая небо во все оттенки розового и оранжевого. Свадьбу решили играть в старом ботаническом саду — том самом, где они когда-то, ещё подростками, прятались от дождя в беседке и впервые заговорили о будущем. Всё было готово. Елена и Джинни взяли организацию в свои руки, и нужно признать: тандем из мягкой, тактичной Елены и урагана по имени Джинни работал безупречно. Белые цветы, гирлянды, свечи в стеклянных фонариках, развешенные на ветвях старых дубов. Столы, накрытые льняными скатертями. И отдельный столик для подарков, над которым уже возвышалась гора коробок — от скромных конвертов до огромных свёртков в дизайнерской бумаге. Гости собрались небольшие, но самые дорогие. Сокурсники из кулинарной академии Хенджина — он теперь был су-шефом в одном из лучших ресторанов города, и его коллеги явились в полном составе. Студенты и преподаватели из академии искусств Феликса — включая профессора Арно, который специально прилетел из Лиона. Соседи по старому двору, которые помнили обоих мальчишками. И, конечно, Хан Джисон — всё такой же дерзкий, всё такой же невыносимый, но теперь уже не первокурсник, а подающий надежды дизайнер сценических костюмов. Он сидел в первом ряду с видом победителя и, кажется, уже заключил с Джинни какое-то секретное пари. Хенджин стоял у алтаря — импровизированной арки, увитой розами и плющом, — и нервно теребил браслет. Солнце на левом запястье, луна на правом. Его костюм был безупречен: тёмно-синий, почти чёрный, с атласными лацканами, сшитый на заказ. Но лицо выдавало волнение. Он то поправлял галстук, то проводил ладонью по волосам, то бросал взгляд на дорожку между рядами стульев, откуда должен был появиться Феликс. — Волнуешься? — Джинни, сидевшая в первом ряду в своём легендарном фиолетовом смокинге, подмигнула ему. — Не бойся. Я его видела. Ты упадёшь. Гарантирую. — Я и так уже упал, — пробормотал Хенджин. — Шесть лет назад. — О, боже, он ещё и поэт, — Джисон картинно закатил глаза, но улыбался. Музыка заиграла. Не традиционный марш Мендельсона — они оба единогласно это отвергли. Вместо него зазвучала мелодия, которую они выбрали вместе: инструментальная версия песни, под которую они танцевали в тот самый первый вечер, когда Феликс пришёл к ним с разбитым лицом. Нежная, чуть меланхоличная, но с надеждой в каждой ноте. Хенджин замер. Сердце забилось чаще, и он вдруг испугался — не того, что Феликс передумает, нет. Он испугался, что не выдержит этого счастья. На дорожке появилась Елена — она вела Феликса, потому что больше было некому, и этот жест, простой и щемящий, сказал всем присутствующим всё без слов. Елена сияла в платье цвета лаванды, но взгляды гостей были прикованы не к ней. Феликс вышел. И Хенджин перестал дышать. Это был не костюм. Не классический смокинг, не строгий пиджак, не брюки со стрелками. Это было платье. Изумрудное, струящееся, из тончайшего шёлка, который переливался при каждом шаге, как жидкий драгоценный камень. Длинное, до самой земли, с открытыми плечами и длинными, прозрачными рукавами, расшитыми мельчайшим серебряным бисером. Корсет обхватывал талию, подчёркивая изящный изгиб спины, а от талии ткань расходилась мягкими волнами, колышущимися при каждом движении. Шлейф тянулся сзади — не тяжёлый, королевский, а лёгкий, почти невесомый, как туман. И фата. Изумрудная, под цвет платья, но полупрозрачная, расшитая по краю серебряной нитью. Она спадала с золотых волн волос, прикрывая лицо, и сквозь эту дымку глаза Феликса мерцали загадочно, таинственно, как две звезды сквозь северное сияние. Хенджин смотрел. Смотрел так, словно видел это — его — впервые. Словно все эти годы были лишь подготовкой к данному моменту. Словно он стоял на пороге чего-то настолько огромного, что не вмещалось ни в слова, ни в мысли, ни в сам язык. Господи, — пронеслось у него в голове, и это было даже не словом, а вспышкой, ощущением, которое разлилось по телу жаром. — Кто ты? Нет... я знаю, кто ты. Ты — Феликс. Мой Феликс. Но как... как можно быть настолько... Он искал слово и не находил. Прекрасным? Слишком мало. Божественным? Слишком пафосно. Настоящим? Да. Вот оно. Настоящим. Потому что Феликс, идущий к нему по белой дорожке в изумрудном платье, с фатой, колышущейся на ветру, был самым настоящим собой — тем, кем он всегда был, но боялся показать миру. И то, что он показал это сейчас, здесь, перед всеми, означало только одно: он доверял. Миру. Гостям. Хенджину. Ты доверяешь мне. Ты доверяешь нам. Ты пришёл ко мне — не в костюме, не в «правильной» одежде, не в том, что от тебя ждали. Ты пришёл собой. И я... я не достоин. Я никогда не буду достоин. Но я проведу всю жизнь, пытаясь. Он не заметил, как по щекам потекли слёзы. Не заметил, как Елена, подведя Феликса к алтарю, мягко вложила его руку в руку Хенджина и отступила, улыбаясь. Не заметил, как Джинни в первом ряду вытирала глаза фиолетовым платком, а Джисон, забыв о своём цинизме, смотрел с открытым ртом. Он видел только Феликса. Феликса — и фату, за которой дрожали ресницы. — Ты... — прошептал Хенджин, и голос сорвался. — Ты в платье. — Да, — голос Феликса звучал тихо, но уверенно. — Ты удивлён? — Я в шоке. — Хенджин моргнул, и слёзы скатились по щекам. — В самом чистом, самом абсолютном шоке. Я не могу говорить. У меня нет слов. — А ты попробуй, — Феликс улыбнулся, и даже через фату было видно, как блестят его глаза. — Ты... — Хенджин вдохнул, выдохнул, взял его руки в свои. — Ты похож на эльфа. На короля эльфов. На луну, которая спустилась на землю. Ты... ты в платье, Феликс. На нашей свадьбе. Перед всеми. Ты самый смелый человек, которого я знаю. И самый красивый. И я... я тебя так люблю, что мне страшно. Страшно, что это сон. Что я сейчас проснусь. — Это не сон, — Феликс сжал его пальцы. — Это мы. И я выбрал платье, потому что хочу, чтобы ты женился на мне — не на том, кого ждут, а на том, кто я есть. Ты принимаешь? — Принимаю, — выдохнул Хенджин и вдруг рассмеялся сквозь слёзы. — Боже, конечно, принимаю. Я бы принял тебя в мешке из-под картошки. Но в этом платье... чёрт, Феликс. У меня нет слов. — У тебя никогда нет слов, — Феликс улыбнулся. — Но мне хватает твоих глаз. — Тогда смотри. Смотри и не отводи. Регистратор — пожилой мужчина с добрым лицом и в очках, сползающих на нос, — деликатно кашлянул. Он уже много лет проводил церемонии и повидал всякое, но жених в изумрудном платье и фате был для него впервые. — Дорогие гости, — начал он, — мы собрались сегодня, чтобы соединить узами брака этих двух молодых людей... Хенджин не слушал. Он смотрел на Феликса, и перед его глазами проносилась вся их жизнь: пыльный пустырь, хлеб с сахаром, водонапорная башня, мартовский вечер и первый поцелуй, разбитая губа и порог чужой квартиры, кухня, где они впервые стали одним целым, браслеты на запястьях, солнце и луна, платье, фата, изумруд, изумруд, изумруд. — ...властью, данной мне законом, объявляю вас мужем и мужем. Можете поцеловаться. Хенджин поднял фату — медленно, как разворачивают самую драгоценную ткань в мире, — и встретился с глазами Феликса. В них стояли слёзы, но они сияли. Сияли так, как сияет луна в самую тёмную ночь. — Я люблю тебя, — сказал Хенджин. — Я знаю, — ответил Феликс. И они поцеловались — под шум аплодисментов, под всхлипы Джинни, под одобрительный свист Джисона, под шелест сентябрьского ветра в кронах старых дубов. А потом был банкет. Долгие тосты, смех, танцы. Хенджин танцевал с Феликсом — и изумрудный шёлк кружился, переливался, и фата развевалась, и гости смотрели на них с тем особым, тёплым выражением, которое бывает у людей, ставших свидетелями настоящего чуда. Джисон подошёл к ним, когда они на минуту остановились перевести дух. — Ну, — сказал он, скрестив руки на груди, — я должен признать: вы переплюнули всё, что я ожидал. Феликс, ты в платье — это гениально. А ты, Хенджин... у тебя было такое лицо, когда он вышел. Я думал, ты в обморок упадёшь. — Я был близок, — честно признался Хенджин. — Я заметил, — Джисон усмехнулся. — Но знаешь что? Ты смотрел на него так, как будто он — единственный человек во вселенной. И это... чёрт. Это было красиво. Очень. Так что я сдаюсь. Окончательно и бесповоротно. — Ты сдаёшься? — Феликс приподнял бровь. — В каком смысле? — В том смысле, что я вас обоих забираю в свою коллекцию «идеальных пар». Будете висеть у меня в студии. Для вдохновения. Они рассмеялись, и Джисон, подмигнув, исчез в толпе гостей. А потом, когда начало темнеть и зажглись фонарики, развешенные на ветвях, Хенджин взял Феликса за руку и отвёл в сторону, под старый дуб, где они могли побыть вдвоём. — Знаешь, — сказал он тихо, — когда ты вышел, в этом платье, с этой фатой... я подумал: «Кто ты?» Не в том смысле, что я тебя не узнал. А в том, что я вдруг осознал: ты — целая вселенная. И я знаю только малую её часть. Но я хочу знать всю. Каждый день. До конца жизни. — Тогда слушай, — Феликс положил ладонь на его щёку, — я — твой. Каждая моя часть. Каждая моя версия. В костюме, в платье, в белье, без ничего. Я весь — твой. И ты — мой. Моё солнце. Мой Хенджин. — Моя луна, — ответил он. — Мой Феликс. И где-то там, за дубами, за фонариками, за звёздами, которые начинали проступать на темнеющем небе, луна и солнце встретились — на краткий, вечный миг. И всё было правильно. Всё было так, как должно было быть с самого начала.