Désir Lubrique

Может ли школьник знать о развратной любви? Если это любовь, то она точно взята на прокат. Сравнимо с дорогим костюмом, что не по размеру. Чужая квартира, где нельзя переставить мебель. Слово, произнесённое шёпотом в офисе, которое нельзя повторить при свете. Она не принадлежит тебе. Ты должен платить за неё всем, чем только можно. Плати временем. Плати телом. Плати тишиной после секса, когда не знаешь, можешь ли попросить от него объятий. Приходи в назначенные часы, не смей опаздывать. Соблюдай правила, не оставляй лишних следов от себя. Договор может быть расторгнут в один прекрасный момент, чего боишься до смерти. Это любовь, которая научит тебя лгать. Говори родителям, что ты у друга. Отговаривай друзей тем, что появились дела. Убеждай себя в том, что ты удовлетворён, смотря на себя в зеркало. Ты становишься профессиональным лжецом, и самой искусной ложью становится та, которую ты повторяешь себе сотни раз — «Это любовь». Она пахнет сигаретным дымом из частной коллекции. Он въедается в одежду, остаётся в волосах, прокручивается в памяти. Он чувствуется даже в ноздрях, когда рядом никто не курит. Ты будешь искать его в толпе, за что и ненавидеть, но вдыхать глубже. Если это любовь, то она говорит с тобой на грязном языке, называя шлюхой, и тебе, на удивление, нравится это. Она заставляет краснеть и кончать от одного лишь голоса, срывая свой. Она допрашивает, после наказывает и прощает, но только если ты достаточно унизился на коленях. И ты начинаешь говорит на этом странном языке даже во сне. Существует в закрытых комнатах с панорамными окнами и задёрнутыми жалюзи, чтобы никто не увидел. Или в темноте твоей спальни с телефоном в руке и сообщениями, которые ты явно не прочитаешь маме. Эта любовь болит не только внутри, где саднит после каждого грубого раза, но и в груди, когда лежишь один ночью голым, трогая себе везде, представляя чужие венистые руки. Она просит мучительных доказательств постоянно. Докажи её стонами, мокрым языком где-то снизу, своим молоденьким телом, которое извивается от любого горячего касания. Сдаёшь экзамен каждый день, боясь замены. Вдруг на твоём месте, на столе, окажется кто-то другой? Более моложе? Более умелее? Кто-то, кто не пропадёт на несколько дней из-за тройки по алгебре? Эта любовь никогда не бывает сытой. Ей всегда было мало, сколько бы ты не отдал. Ещё одно признание. Ещё один минет. Ещё одна ночь с пальцами внутри себя. Думай, что этого было достаточно, чтобы на следующий день потребовать вновь. Отдаёшь, потому что это риск. Риск — страх. Страх — то, на чём всё держится. Каким ты был до этого? Как ты сидел на уроках, не думая о нём? Вопрос не даёт покоя, ведь ты уже не можешь представить свой голос до того, как кто-то научил тебя говорит ему «Я твоя шлюха». Тот мальчик исчез, не оставив от себя ни капли. Остался только этот, подогнанный под чужой размер. Если это любовь, то она старит тебя раньше времени. Ты смотришь на своих одноклассников и не понимаешь, о чём они говорят. Их волнуют оценки, игры, кто с кем встречается. А ты уже знаешь, каково на вкус похотливое желание, которое заставляет тебя доходить до кульминации. Внутри уже болит от того, как он наказывал за то, что ты не пришёл. Ты знаешь слишком много интересного для своих шестнадцати. Его заводило это. Любовь учит ненавидеть самого же себя, начиная со своего тела, которое хочет слишком сильно, заканчивая мыслями о нём, которые заполняют голову по самое не хочу. Ты не можешь уйти даже после боли и слёз, ведь все равно оказываешься на коленях с открытым ртом и надеждой в глазах. А если ты уходишь, то она идёт сзади, куда бы ты не пошёл. Ты можешь закрыть дверь его кабинета, но не можешь закрыть голову. Там всегда проигрывается голос, что повторяет: «Ты только мой». Любовь ломает, но для него это значит «Я становлюсь лучше». Она не твоя. Она взята на прокат. Срок аренды обязательно выйдет, и тогда её придётся вернуть сломанной и с запахом чужого одеколона. Ты останешься один, без любви и без себя. Может ли школьник знать о развратной любви? Может. Он знает о ней всё. Почти каждый день Чонин сворачивает не в свой переулок. Друзья идут к автобусной остановке, а он ускоряет шаг и ныряет в арку между домами. Там другой маршрут. Там бизнес-центр. Пятый этаж, офис с кожанным диваном, креслом и настольной лампой. Мужчина, что старше на восемь лет. Он курит табак. У него низкий голос. Он ждёт его. Хван Хёнджин. Там никто не должен был видеть Инни сосущем на его коленях. Никто не должен был знать, как он растёгивает его джинсы, сначала путаясь в поговицах, а потом и вовсе отрывая их, потому что такому его научили. Никто не должен слышать, как он шепчет «Я хочу тебя внутри себя, пожалуйста», стоя на холодном полу. Никто не должен был видеть его слёз, что текут после особенно грубого секса, когда его гладят по голове. Это их тайна в мире, где он не просто сопляк с тройками в четвертях. Он единственный, кому позволяют делать всё это. Школьник приходил туда иногда на час, иногда на весь вечер, иногда на весь весь день, когда родителей нет на выходных, и он отписывается им тем, что в гостях у одноклассников, которые всегда звали его то гулять, то в кино, то в клубы. Какие клубы? Его отношениям с мужчиной не нужны клубы. Им вообще не нужен внешний мир, где светит солнце, и можно ходить за руки, не прячась. Их личному миру не нужны какие-либо клубы. Ему ещё нет восемнадцати. Он не пройдёт фейс-контроль. Не продадут алкоголь, он всё ещё ребёнок по документам. Возраст не имеет значения только в офисе со стонами и скрипами стола. Там только тело. Там только то, как он выгибается, всхлипывая в диванную подушку. Чонин уже стоял во всех возможных позах, срывая голос громкими стонами. Он уже делал то, что и не снилось его одноклассникам. Им с Хёнджином не нужны клубы. Их клуб — это кабинет на пятом этаже, где музыка является его стонами, а дресс-код заключается в отсутствии одежды. Их отношения подобны это закрытой вечеринке на двоих, куда нет входа никому больше. Он гордится этим. Он считает себя VIP-гостем. Он избранный. Он единственный, кому позволено стоять на коленях перед этим мужчиной. Разве это не стоит всех клубов мира? А родители давно перестали спрашивать о том, что в нём изменилось. Списывают на подростковое. Никто не знает и не догадывается, что жизнь его расколота надвое. Днём, а учится он во вторую смену, школа, уроки, звонки, перемены. Вечером этот офис, этот мужчина. Они встретились полгода назад в кофейне около бизнес-центра. Он зашёл погреться, а мужчина сидел за угловым столиком с ноутбуком. Чонин не собирался ни с кем знакомиться. Он вообще не думал о таких вещах до одного прекрасного момента. Хёнджин заговорил с ним первым. Спрашивал что-то про книгу, которую тот держал в руках. Потом разговор зашёл о школе. Тогда тот сказал, что мальчишка выглядит умнее своих сверстников. Он никогда не слышал такое в своё сторону, и это заставило покраснеть и улыбнуться. Всю свою подростковую жизнь привыкал к школьной рутине, и теперь расстаял. Ну да, вот так просто, всего от нескольких фраз. Старший умел слушать. Смотрел на него так, будто он единственный в этой комнате. Говорил комплименты, которые звучали вовсе не как лесть. Чонин не такой, как его ровесники. С ним интереснее, он особенный. Он верит до сих пор. Первый раз случился спустя две недели. Его пригласили "посмотреть офис", ничего такого. Они сидели на диване, пили кофе, говорили о скучных книгах, в которых школьник не понимал толк. Потом Хёнджин положил руку на его колено. Ногу не отдёрнул. Замер. Тот целует его в губы, признаваясь, что теряет голову. Он слышит, как сердце бьётся в груди, требуя спасения внутри себя. Он не думал о сексе с мужчиной постарше, но соврёт, если скажет, что не хочет теперь. Бизнесмен красив, уверен, взрослый. Пусть он продолжит. Пожалуйста, пусть он не остановится и возьмёт его всего без остатка. Хочет быть мальчишкой, который зайдёт ему по вкусу. Мужчина был почти нежен. Медленно раздевал. Целовал везде, где можно и нельзя. Спрашивал, не больно ли. Говорил, что он самый красивый и горячий мальчик, которого он видел. Чонин, который стеснялся своей внешности и своего тела, привыкнув быть серой мышкой, расправил плечи. Он почувствовал себя желанным и… любимым?.. Потом, постепенно, начиналось другое, подобно тому, как нагревается вода — градус за градусом, и ты не замечаешь, пока не становится слишком горячо. Он стал жёстче. Комплименты раз за разом становились грязнее. Просьбы теперь были требовательнее. Сделай это. Скажи то. Он же хочет быть хорошим мальчиком? Школьник делал. Школьник говорил. Старался изо всех сил, потому что быть хорошим мальчиком звучало высшей наградой. Было и наказание, когда он пропустил встречу не по своей вине. Приехали родственники, родители устроили семейный ужин. Уйти было нельзя. Чонин написал ему, предупредил, но на следующий день он всё равно был холоден. Он думал, что тот серьёзен. Думал, что он особенный, а он как все. Не кричал. Не угрожал. Паренёк боялся его потерять. Был готов на всё, что попросят для искупления. Встал на колени впервые в жизни, неумело сделал минет, давясь, но с отчаянным желанием пытаясь доказать, что он правда особенный. Старший наконец погладил его по голове. Тот почувствовал облегчение. Он прошёл проверку. Его не заменили. Он всё ещё нужен. А вот второе наказание было хуже. Школьник пропал на четыре дня — отобрали телефон, посадили на домашний арест. Не смог предупредить, но когда вновь вернулся в офис, Хёнджин встретил его с незабываемой яростью, что была замаскирована под холод. Четыре ебучих дня. Он уж подумал, что всё, финал. Наигрался малыш. Он не стал слушать оправдания, просто поставил его на четвереньки и резко вошёл без какой-либо подготовки. Тот плакал, просил чуть медленнее, чуть нежнее. А мужчина не остановился, лишь сказал, что пусть будет помнить это наказание и чувствовать чужой член в себе ещё неделю, чтобы в следующий раз, когда мамочка скажет сидеть дома, он вспомнил эту ночь. Да, правда запомнил, ведь чувствовал эту ужасную боль ещё несколько дней при каждом движении. Не мог сидеть не стуле, не морщясь. Не мог ходить быстро. Но, почему-то, вместе с болью пришло совсем иное, от того странное чувство. Гордость? Ведь он выдержал, пережил, доказал свою верность. И в конце-то старший посадил его на колени, приобнял, закурил, снова назвал хорошим мальчиком. В грубом сексе, унизительных словах и приказах стоять на коленях Чонин находил счастье. Его наказывали, но не прогоняли. Делали больно, но оставляли рядом. Его не бросали, его все ещё хотели. Боль была платой за вход в тёмный офис. Слёзы были ценой за право находиться рядом с любимым мужчиной. Он никогда не знал, что такое быть нужным, поэтому принимал всё, платя без колебаний. Кабинет физики. Третий ряд. Парта у окна. За окном — промозглый дождь, который, не переставая, моросит весь день. Здесь всё существует вне времени. Стрелки настенных часов движутся медленее, чем где бы то ни было ещё. Солнце, которое еле как пробирается сквозь злые тучи, ложится на парты косыми линиями, высвечивая царапины, которые являлись следами чужих жизней и скучающих пальцев, которые выводили невидимые узоры на деревянной крышке. Здесь всегда пахло мелом и какими-то кислыми жидкостями. Учитель у доски. Лишённый интонации голос заполняет пространство. Второй закон Ньютона, новая тема. Ускорение прямо пропорционально силе и обратно пропорционально массе. Формулы наползают одна на другую, меловые линии сливаются в одну. Кажется, доска сейчас треснет от тяжести этих ненужных знаний, не имеющих никакого отношения к жизни за пределами кабинета. Парты расставлены строгими рядами. Казённый порядок, который никто не соблюдает. На каждой есть следы шариковых ручек, жвачка под столешницей, чьи-то инициалы, выцарапанные циркулем. Здесь сидели сотни учеников до него, и сотни будут сидеть после. Для этого кабинета Чонин всего лишь ещё одно тело за третьей партой. Очередной подросток, который смотрит в одну точку и думает о чём-то своём. Окна выходят во внутренний двор. Там голые деревья, ржавая решётка забора, асфальт, потрескавшийся от времени. За забором виднеется город. Серые коробки домов, провода, антенны, рекламные щиты. Где-то там, за всем этим, бизнес-центр. Стеклянные двери, охрана на входе, лифт, пятый этаж. Офис с кожаным диваном и запахом табака. Другой мир, который умещается в пятнадцати минутах ходьбы, но кажется бесконечно далёким отсюда. Звонок ещё не скоро. Урок тянется. Учитель продолжает говорить про силу трения, про коэффициент скольжения, про то, что будет на контрольной. Кто-то на задней парте рисует в тетради. Кто-то спит, подперев голову рукой. Кто-то переписывается под партой — быстрые движения пальцев видны. У каждого своя вторая реальность, в которую они сбегают из этого кабинета. Но никто из них не сбегает так далеко, как он. Глаза открыты, но Чонин не здесь. Зрачки расширины. Дыхание с каждым вдохом всё глубже. Губа закушена. В черепной коробке прокручивается кино, которое повторяется каждый вечер — самое любимое и самое грязное, от которого он ни за что не откажется. Вот Хёнджин нависает над ним. Кожанный диван в его офисе, что холоден под голой спиной. Он лежит полностью обнажённым, а тот над ним, опираясь на вытянутые руки. Он всё ещё одет. Дорогая белая рубашка расстёгнута, ремень тоже, галстук сбит набок, молния на джинсах всё ещё нетронута. Школьник даже не представляет, как выглядит в голодных глазах того. Самое красивое, что когда-либо видел. Наклоняется, целует. Губы идут вниз по ключицам и груди, останавливаясь на сосках. Мокрый язык сначала обводит один, потом другой. Парень стонет, хочет выгнуться навстречу, но старший теперь держит его бёдра крепко, не давая дёрнуться. Он ведь даже не начал. Ниже, и язык оставляет влажную дорожку на животе. Пальцы сжимаются, после них точно будут синяки. Хёнджин разводит его ноги шире и наклоняется туда, где всё уже горит и пульсирует, требуя особого внимания. Язык касается головки, от чего Чонин всхлипывает, а тот медленно продолжает, доводя до грани и останавливаясь. Раз, два, три раза. Потом вдруг резко переворачивает его. Он оказывается на животе, лицом в подушки. Тот хозяйски разводит его ягодицы, горячо проводит языком по промежности, заставляя младшего вцепиться в край дивана, перед этим издав стон. Тело кидает в дрожь. Он любит, когда его берут так. Он ничего не видит, просто чувствует чужой язык и чужой член. Представляет, как его оттрахивают до потери головы и сознания. В его фантазии в него входят, и крик тонет в кожаной обивке. Мужчина в своём ритме двигается жёстко. Пальцы его чуть ли не в бёдрах того. В своей голове Чонин кончает в эти руки под этот низкий голос. Его собственная рука, в реальности, незаметно крадётся к ширинке, сжимая себя через ткань. Чувствует, как под ней всё твердеет и пульсирует. Он все ещё здесь, на уроке скучной физики, но мысли уже слишком далеко. Чонин любит, когда Хёнджин делает ему минет. Он укладывает его на диван, широко разводит ноги, губы касаются самой чувсвительной кожи. Его чёртов язык знает каждую точку. Он обводит головку, играет с уздечкой, скользит по всей длине, тем самым дразня, а потом вдруг берёт глубоко, до самого горла, после чего тот кричит. Не может этого не делать. Его пальцы вцепляются в волосы мужчины, бёдра дрожат, спина выгибается дугой. Его держат, не дают кончить. Он терпит, задыхается, всхлипывает, умоляет. Старший продолжает, доводя до грани и ни на секунду не останавливаясь. Если бы у школьника была тушь на ресницах — она бы потекла чёрными дорожками по щекам. Если бы у него была красная помада на губах — она бы смазалась поцелуями и укусами. Но у него нет ни туши, ни помады. Только раскрасневшее лицо, искусанные до крови губы, мокрые от слёз ресницы и глаза, полные голодной мольбы, от которой Хёнджин на секунду замирает, чтобы посмотреть на мальчишку и запомнить этот вид. Блядская мадонна, которую он бы повесил на стену и любовался, а если захочет, то снимет её и трахнет так, что он забудет собственное имя. Потом продолжает, и Чонин снова теряет связь с реальностью. Он любит, когда тот берёт его сзади, ставя на четвереньки, раздвигает ягодицы руками и проводит языком, который внутри него это что-то с чем-то, что не сможет описать словами, только эмоциями. Это стыдно. Это грязно. Это так хорошо, что он готов умолять сам не зная о чём, что и делает. Потом в него войдёт половой орган без каких-либо там предупреждений. Синяки на бёдрах будут цвести неделю. Школьник создан для того, чтобы его имели, натягивали на член и слушали, как он стонет. Он его, он скажет это. И никто в него так не войдёт больше. Его зад создан для бизнесмена — это точно, он знает об этом. Также любит, когда его переворачивают на спину, когда можно видеть всё, смотреть в глаза, целовать всё лицо. В этой позе Хёнджин движется медленнее, но глубже, что его тот чувствует чуть ли не в горле. Он закидывает ноги Чонина себе на плечи, входит. Наклоняется, не выходя, глубоко целует с языком. Губы распухнут от поцелуев. Глаза заблестят от слёз. Он всё для него, младший не соврёт, ведь для него является смыслом просыпаться по утрам. От осознания он доходит до разрядки, иногда даже не прикасаясь к себе. Он любит, когда мужчина грязно говорит с ним во время секса, комментируя каждое движение и каждый звук младшего. Он сейчас так красиво выгнулся. Спина как у балерины, только вот балерины не стонут так грязно. Его стоны… он мог бы записать их на диктофон, чтобы слушать в пробках. Вот прекрасно-то — Хёнджин в пробке, а слушает он то, как кончает его мальчик, пока тот сидит на своих уроках. Это сносит голову. Им восхищаются даже в этой грязи. И больше всего то, о чём Чонин даже не может себе признаться, — он до до безумия любит сосать старшему. Любит стоять перед ним на коленях, чувствовать холодный пол кожей, смотреть снизу вверх. Каждую ночь представляет, как расстёгивает его джинсы, замечая, что тот задерживаяет дыхание. Берёт осторожно в рот, пробуя влагу на кончике, а потом глубже, до упора и до тех пор, пока мужчина не сожмёт его волосы в своих властных руках и начнёт направлять быстрее. Он старается, слыша пошлые комплименты. Не остановится, потому что хочет быть лучшим для того во всём, лучше даже того парня с MBA, о котором ему соврал, когда наказывал в первый раз. А потом финал. Хёнджин кончает ему в горло, он глотает всю чуть горьковатую белую жидкость до последней капли. Она остаётся на припухших губах, после слизнув её языком. Этот сладкий вкус, ни на что не похожий, остаётся с Чонином до ночи, подобно тайному поцелую, который никто не увидет, но который он носит до самого сна. После этого его гладят по голове как ручную собачку, ради чего он готов делать и глотать что угодно. Он любил и ненавидел скучать одновременно. Любил потому, что ожидание делало встречу слаще. Каждый день разлуки копил в себе голод, который выплёскивался в то, как он умолял взять его глубже, когда наконец переступал порог офиса. Он показывал ему своим телом то, как скучал все эти дни. Ненавидел потому, что ожидание было пыткой, особенно ночью в темноте, когда телефон молчал, родители спали за стенкой, а тело горело так, что простыня казалась раскалённой. Он ворочился, пытался думать о чём-то другом. Например, о школе, о экзаменах, о чём угодно. Но мысли возвращались туда, к тому столу и тем рукам. Школьник сдавался. Стягивал одеяло, снимал мягкую пижаму вместе с нижним бельём. Ложился на спину, закрывал глаза. Рука скользила вниз, по животу, по внутренней стороне бёдер. Он не торопился, лишь представлял, что эта рука — не его. Это так касаются длинные пальцы Хёнджина с выступающими костяшками. Вот они проводят по ключицам. Вот они обводят твёрдые соски, слегка сжимая. Вот они идут вниз по животу, чувствуя, как дрожит каждая мышца. Вот касаются члена, размазывая выступившую влагу по головке. — Ты уже весь мокрый, и это только от того, что я тебя трогаю. Что будет дальше? — так всегда говорил старший. В фантазии он берёт его в рот. В реальности школьник закусывает губу, чтобы не застонать и не разбудить родаков. Пальцы двигаются быстрее. Снова представляет, как тот раздвигает его ноги и облизывает ложбинку. Потом он переворачивает его и делает основное. Собственная рука скользит дальше. Пальцы касаются входа сначала робко, а потом всё увереннее. Один палец входит внутрь. Чонин двигает им медленно, пытаясь воспроизвести тот же ритм, что и его мужчина когда-то. Он всегда находил ту самую точку сразу, от которой тот вскрикнет. У него же это получалось не с первого раза. Ну, а если получалось, то тело выгибается над кроватью, а стон вырывается наружу. Замирает, чтобы прислушаться. За стеной тихо. Родители спят. Продолжает. Второй палец присоединяется к первому. Он двигает им быстрее. С каждый воображаемым толчком Хёнджина глубже. С каждым «Ты моя сучка» резче. Его бёдра подаются навстречу. Губы беззвучно шепчут: — Твой… только твой… блять… Он почти скулит — жалобно, уткнувшись в подушку. Это было звуком скопившегося голода тела, которое хочет совсем не себя. Оно хочет других пальцев везде, другого члена внутри. Его пальцы совсем не то, что нужно. Они тонкие, они короче. Да, они удовлетворяют похоть, но совсем не так. Но другого, а именно старшего, рядом нет. Придётся дрочить тем, что есть. Он тянется к телефону, экран которого вспыхивает в мраке, режа глаза. Часы показывают 1:36. Открывает чат с мужчиной. Видит сообщение «Завтра в шесть». Оно последнее в переписке. Палец зависает над иконкой голосового сообщения. Одно нажатие, и тот услышит эти влажные звуки, эти сдавленные вздохи и жалобный скулёж. Услышал бы, как он шепчет: — Вот… слышишь? Я… без тебя… я не могу… пожалуйста… Но не нажимает. Страх пересиливает всё остальное. Это будет выглядеть жалко. Вдруг тот усмехнётся при прослушивании? Да и он нарушит их правило не показывать, насколько сильно ты нуждаешься и не просить больше, чем дают. Телефон гаснет. Теперь он опять в темноте. В голове его переворачивают на спину, закидывают ноги на плечи. Входят, глядя в глаза. Он кончит только от голоса, его даже трогать не будут, ведь он такой послушный и красивый мальчик. Его мальчик, и он дойдёт до оргазма, что и делает в реальности. Тело содрогается. Из рта выходит не то стон, не то рыдание. Похоже, это всхлип. Парень вжимается в подушку так сильно, что почти не может дышать. Пальцы внутри сжимаются. Влага растекается по ладони. Тишина. Здесь только дыхание и сердце, колотящееся где-то в горле. В фантазии Хёнджин после всего этого садится на кресло, закуривает и протягивает ему руку, приглашая к себе. Он взбирается на его колени, прижимаясь и чувствуя тёплую ладонь на ягодицах. Закрывает глаза. Он дома. Но тут он один. Влажные пальцы. Липкий живот. Сбитая простыня. Пустота там, где только что был его мужчина. Тянется за салфетками в прикроватной тумбочке, вытирает себя, после натягивает одеяло до подбородка, смотря в потолок. Ненавидит того за то, что его нет рядом, а он так сильно его хочет. Даже ночью, когда он совсем один, не может быть собой. Ненавидит себя за то, что не может без этого, а после разрядки приходит тоска. Переворачивается на бок и думает о завтра. Всё повторится, только теперь это будет в реальности. Опять будет чувствовать сладковатый вкус спермы на губах. Рука на ширинке сжимается чуть сильнее. Губу он всё ещё закусывает, а дыхание сбито. Всё это не очень-то и заметно дя окружающих, но сосед по парте, его друг, вдруг толкает его локтем. — Эй. Ты где вообще? Школьник вздрагивает, отдёргивает руку и краснеет, после поправляя учебник на подставке для книг. — На физике, где же ещё. Друг фыркает и отворачивается. Учитель всё ещё бубнит про своих Ньютонов. Доска покрыта новыми формулами и задачами. За окном дождь расходится в ливень. Чонин смотрит на часы, отсчитывая каждую минуту. Ещё два урока — и прямиком к нему, к Хёнджину.

***

Звонок. Ещё звонок. Коридоры. Гардероб. Чужие лица, мелькающие мимо, которые уже не вспомнит через минуту. Он запоминает только дорогу от школы до офиса. Арка между домами. Стеклянные двери бизнес-центра. Охрана, которая уже давным давно не спрашивает пропуск, просто пропускает, кивая и не поднимая глаз. Лифт. Пятый этаж. Длинный коридор с серым ковролином. Последняя дверь слева. Он быстро стучит и, не дожидаясь ответа, входит. Тут полумрак. Пахло дорогим табаком — тем, запах которого он никогда не почувствует на потёртой куртке своего отца. Горит белая настольная лампа, свет которой выхватывает край стола и кожаное кресло. Хёнджин сидит у окна. Пиджак его снят. Рукава рубашки закатаны до локтей. Галстук ослаблен. Рядом с ним бокал с тёмно-рубиновой жидкостью, а в руке дымящаяся сигарета. Он поднимает глаза, которые сразу находят Чонина. Раздевают его, проникают под кожу, добираясь до самого нутра. — Явился, ну неужели. Быстро ты как-то. С уроков сбежал или просто повезло? — Учитель заболел, отпустили пораньше. Он бросает рюкзак к шкафу привычным для себя жестом, даже не глядя туда. Вещь падает глухим звуком на пол. Парень останавливается у двери, переводя дыхания после быстрой ходьбы. Его взгляд падает на растёгнутый ворот того, на то, как свет многоэтажек из окна падает на его предплечья и вены, проступающие под кожей на руках. Сегодня он начнёт игру сам. Сегодня он будет смелым. Он растёгивает верхнюю пуговицу школьной рубашки. Потом вторую. Третью, и теперь видны ключицы и край плеча. Четвёртую, чтобы показать грудь. Не разденет себя полностью, только намекнёт. Пальцы подрагивают от предвкушения, и он продолжает. Тот замирает, его бокал с вином останавливается на полпути к губам. Сигарета между пальцами дымится забытой. — А ты сегодня… в настроении. Решил соблазнить меня? — Может быть. Получается? — говорит он, облизывая губы и не отводя глаз. Мужчина медленно тушит сигарету. Поднимается и подходит ближе, словно к жертве, которая знает, что никуда не денется. Останавливается в шаге от него, смотря на распахнутый воротник и губы, которые он нервно облизывает. — Получается с первой минуты, как ты вошёл. Ты вообще замечал, что я всегда жду, когда ты разденешься, и только потом начинаю? Если бы я начал раньше, то я бы рвал на тебе эту блузку в клочья каждый ебучий раз. Сегодня не исключение. Тот вздрагивает. Ему нравится. Он приподнимает подбородок, открывая шею полностью, чтобы пригласить его к ней, но он вдруг отходит к столу. В руках теперь бокал снова. Делает маленький глоток. — Выпьешь? — Я… мне же нет восемнадцати. Следует короткая усмешка. — Я и не спрашиваю, сколько тебе лет. Я спрашиваю — выпьешь? Ты делаешь вещи посерьёзнее, чем пить вино. Ты сосёшь мне на этом столе, и теперь стесняешь сделать глоток? Не смеши меня. — Я не знаю… Мама говорит, что алкоголь с восемнадцати. — Твоя мама, твоя мама… — в его голосе пробуждается раздражение, смешанное с усмешкой. — Она не знает, что ты стоишь передо мной на коленях и просишь грубее. Если ты доверяешь мне достаточно для того, чтобы позволить трахать тебя во все твои узкие дырки — может, доверишься и в этом? Один глоток, не больше. Я не собираюсь тебя поить до безумия. Я просто хочу, чтобы ты расслабился, ты выглядишь напряжённым. Перестань думать и начни чувствовать. Ну? Пауза. Чонин смотрит на тёмную жидкость в стекле. Свет преломляется в грянях бокала. Берёт, делает глоток. Горьковатое вино согревает горло и сразу ударяет в голову. Он не привык к таким вкусам. Тело отзывается мгновенно. Щёки розовеют. Напряжённые плечи наконец опускаются, а внутри разливается сладкая слабость. Мир становится мягче и интимнее. — Оно крепкое, но вкусное. — Хорошее вино. Французское. Я берегу его для особых случаев. Ты из них. Ты самый особый случай из всех, что были у меня. Хёнджин ставит бокал на стол и подхватывает младшего под ягодицы, усаживая на стол. Пара бумаг летят на пол. Кого это волнует? Тот удивляется, а он стоит между разведённых коленей. Проводит ладонью по бёдрам, чувствуя, как мышцы дрожат под тканью школьных брюк. — А теперь сиди и не двигайся. Я хочу тебя раздеть по пуговице. Ты начал, а я закончу. Не торопясь, он растёгивает оставшиеся пуговицы на рубашке, растягивая каждую секунду. Стягивает ткань с плеч, которая падает на пол позади школьника. Ладони старшего сразу же кидаются к обнажённому телу, которое влажно от волнения, задевают соски, которые уже напряжены. — Твоя кожа сегодня особенно горячая. Соски уже стоят, а я их даже ещё не трогал. Неужели ты так сильно меня хочешь? Или это вино тебя так разогрело? Отвечай. — И то, и другое, — с неохотой выдыхает он, а голосок дрожит. Мужчина наклоняется и проводит языком по ключице, оставляя после себя мокрую дорожку. Берёт в рот сосок с прикусом, от которого тот вскрикивает и хватается за плечи напротив. Язык обводит вокруг, зубы сжимаются чуть сильнее, на грани боли, и издаётся стон погромче. — Тише, стены тонкие. Хочешь, чтобы охрана слышала, как я вылизываю своего мальчика? И как ты стонешь только от одного прикосновения? Они там, внизу, наверняка скучают. Им будет интересно, — шепчет он. — Нет, не хочу… но я не могу… не могу молчать… — Знаю, поэтому и люблю это делать. Ты же не умеешь притворяться. Он выпрямляется и берётся за ремень парня, растёгивая с лязгом пряжки. Пуговица. Молния. Брюки скользят вниз, унося с собой бельё. Тот приподнимается, помогая ему, и через секунду он уже сидит полностью голым и возбуждённым до предела. Хёнджин отступает на шаг, любуясь своим шедевром. Взгляд скользит по всему, чему можно. Приоткрытые губы, выступающие ключицы, грудь, живот, член с мокрой головкой, дрожащие бёдра и колени, которые он так и не свёл вместе, хотя стыд требовал. — Ты даже не представляешь, как сейчас выглядишь. Ты самое красивое и грязное, что я видел в своей жизни. Чонин краснеет до груди, отворачивая от него взгляд, но тот берёт его за подбородок и заставляет поднять лицо. — Ну же, не прячься от меня. Я хочу видеть твои глаза, когда я буду спрашивать, а я буду это делать. Ты же знаешь правила игры, правда? — Знаю. — Тогда начнём. Ты же был сегодня на уроках? — Да. — И о чём же ты думал? О формулах? О правилах? О силе трения… вы же изучали это уже, да? Или о кое-чём другом? Он краснеет ещё больше. Теперь весь в алой краске. Старший ждёт, всё ещё держа большой палец на подбородке, не давая отвернуться. — Ты же знаешь, что я всё равно узнаю правду любой ценой. Скажи лучше сам, так будет… приятнее. И школьник, пьяный, возбуждённый и с тормозами, смытые вином, вдруг выпаливает: — О тебе… я всю физику сидел и думал о том, как ты меня… У меня встал прямо там… Я не мог думать о другом… Тот вдруг замирает. В его глазах вспыхивает что-то голодное и от того пугающее. Он ему сам о таком рассказал, без допросов… ого. — Встал прямо на уроке, — повторяет он, будто пробуя эти слова на вкус. — И что же ты делал? — Трогал себя через карман, незаметно… Я думал о твоих руках. О том, как ты меня в тот раз… Я чуть не застонал прямо там… если бы не сосед. — Блять… — Хёнджин резко выдыхает, будто после удара, и пальцы сжимаются на бёдрах того так, что завтра точно будут синяки. — Ты вообще понимаешь, что со мной делаешь? Когда ты такое говоришь, у меня встаёт так, что аж больно. Я хочу тебя прямо сейчас. Я хочу выебать тебя так, чтобы ты забыл, как тебя зовут. Он целует Чонина жадно и с языком, которым водит внутри. Руки скользят по обнажённому телу, оставляя красные полосы. Он теряет контроль, но вдруг останавливается. Смотрит. — Подожди. Я хочу ещё. Что именно ты представлял? Что я с тобой делал в твоих мыслях? Расскажи мне каждую деталь. Я хочу знать всё. — Ты… ты ставил меня на четвереньки… прямо здесь, на этом столе… разводил мои ноги… входил сзади… резко, глубоко… — Как в тот раз, когда наказывал тебя? — Да, как в тот раз, когда я плакал… — Тебе нравится, когда я тебя наказываю? Чонин зажмуривается. Это признание, и оно самое стыдное, но вино уже развязало язык, и слова вырываются сами: — Да, нравится, когда ты грубый… тогда ты делаешь больно… Я люблю, когда ты называешь меня своей шлюхой… я не знаю почему, но мне это нравится… я кончаю от этого… я хочу этого. Хёнджин слушает, не перебивает, только вот дыхание становится тяжелее, а глаза темнеют. Подносит ладонь к его лицу, проводит большим пальцем по влажной нижней губе, что припухла от поцелуев. — Оближи, — приказывает он. И тот подчиняется. Его язык облизывает палец неуверенно, но довольно старательно. Он смотрит в глаза мужчины, пока делает это. — Умница. Ты учишься. А теперь… — старший забирает палец, теперь влажный, и ведёт им вниз. Ещё ниже, — я хочу тебя подготовить. Ты будешь говорить, пока я тебя растягиваю. За каждое словно я буду глубже, за каждое приказание быстрее. Ты понял правила? — Да, понял. Палец касается входа. Он кружит вокруг, не надавливая. Младший всхлипывает, подаётся бёдрами навстречу, но мужчина убирает руку. — Нет, не торопи, сначала вопрос. Что ты хочешь, чтобы я с тобой сделал? Давай грязно и без стеснения, ты же умеешь. Ты только что признался, что дрочил на физике. После этого стесняться уже нечего. — Я хочу твой член… Я хочу, чтобы ты трахнул меня прямо сейчас, чтобы я чувствовал тебя внутри, даже когда уйду. Палец входит внутрь медленно, по фаланге. Он стонет. Тот двигает пальцем, но не углубляясь, только растягивая края. — Хорошо. Что ещё? — Я хочу, чтобы ты называл меня своей сучкой… Скажи, что я создан только для этого… Я хочу, чтобы ты трахнул меня так, чтобы я плакал… Второй палец входит внутрь. Движения всё ещё медленные, но глубже. Он находит внутри ту самую точку, и школьник вскрикивает. — Вот, я чувствую. Ты сейчас такой отзывчивый. Ещё немного, и ты точно кончишь только от одних пальцев, но я не хочу этого. Я хочу, чтобы ты кончил от меня. Продолжай. Что ещё ты любишь? Что ты представлял на физике? — Я представлял, как ты переворачиваешь меня на спину, закидываешь мои ноги на плечи и… входишь... Говоришь «Кончай для меня»… и я… только от голоса. Третий палец. Ему уже хочется рыдать от наслаждения, от стыда и от того, что пальцы внутри двигаются слишком медленно, а он хочет больше. Его тело требует и уже кричит. — Пожалуйста… я больше не могу. Хватит пальцев, дай мне его… свой член… Я всё сказал, что ты хотел. Я признался… я твой… только твой… Пожалуйста. Чонин тянется к ремню Хёнджина. Пальцы дрожат, но он хватается за пряжку, расстёгивает её, путается в пуговице на джинсах, и наконец справляется. Его пальцы касаются горячей кожи. Он обхватывает его орган, твёрдый и горячий. Проводит по всей длине, от основания до головки. Тот перехватывает его запястье, но не убирает руку. Вместо этого он накрывает её своей ладонью и медленно ведёт вверх-вниз. — Чувствуешь? — шепчет он, и его голос срывается от возбуждения. — Чувствуешь, какой я твёрдый? Это ты так сделал. Я весь вечер сидел тут и думал о тебе, придёшь ты или нет. И ты пришёл, рассказал мне такое… — он проводит его рукой по всей длине, — что у меня стоит так, что я сейчас взорвусь. — Слушай, у тебя самый охуенный член… Самый красивый, самый большой… Я хочу его везде. Во рту, в заднице… Везде, куда ты захочешь… Я… я заслужил?.. Я всё сказал. Я признался… я заслужил его теперь?.. Старший медленно вынимает пальцы, блестящие в свете лампы от влаги, и подносит их к губам того. — Оближи. Попробуй себя. Почувствуй, какой ты вкусный. Вкус унижения разжигает только сильнее. Хёнджин смотрит на эту картину, не отрываясь. Он больше не сможет сдерживаться. — Умничка. Заслужил. Одним движением он разводит его ноги шире и резко входит, начиная двигаться в нём, тем самым заполняя пустоту, которую так долго дразнил. Наконец-то облегчение. Тело Чонина принимает всё без остатка, обхватывает орган внутри и сжимается вокруг него. Он чувствует каждую венку на нём и каждое его движение. Это слишком прекрасно. Это слишком странно для Хёнджина. Они оба в одном кабинете, но из слишком разных миров. Ему двадцать четыре. У него есть офис, бизнес, коллекция дорогого вина, абонемент в закрытый клуб и бывшие, которые до сих пор пишут по праздникам. У него есть рубашки, которые стоят больше, чем месячный проездной этого мальчика. У него есть уверенность, выточенная годами и отшлифованная сделками, которая позволяет ему сидеть в этом кресле и брать то, что он хочет. У мальчика ничего этого нет. Ему шестнадцать. У него школьная форма, которую он сам гладит по утрам, потому что мать работает в две смены. У него тройка по алгебре и дневник, который проверяют каждый день. У него тощее тело с выступающими ключицами и острыми коленями. Тело, которое ещё не до конца сформировалось и хранит детские припухлые щёки. У него дрожащие пальцы и взгляд, в котором вся беспомощность мира. Он сидит на этом столе голым, и смотрит на того так, будто он божество, кроме которого ничего больше не существует. Это странная атмосфера. Неправильная. Будто два разных фильма наложили друг на друга — чёрно-белую драму о взрослом мужчине и цветную подростковую мелодраму о первой любви. Они не совпадают ни по жанру, ни по возрасту, ни по жизненному опыту. Они вообще не должны были встретиться, но теперь он здесь, и его член внутри этого парня, который сжимается вокруг него. В этом-то и проблема. То, как школьник сжимается вокруг его полового органа — проблема, которая сносит голову. Серьёзно. Даже не метафора и не гипербола. Чонин всегда узок, сколько бы его ни разрабатывали. Его тело сопротивляется и принимает одновременно, сжимается и раскрывается, и каждый раз это как в первый. Каждый раз у старшего перехватывает дыхание от того, насколько туго, насколько горячо, насколько влажно. Каждый раз он думает, что, блять, он не выдержит и доведёт себя до оргазма через минуту. И каждый раз это чувство сохраняется с ним как можно дольше. Это проблема. Ему двадцать четыре, у него был секс с разными людьми, которые знают, как доставлять удовольствие, но никто из них не сжимался вокруг него так, как этот мальчик. Смотрит на него только Чонин. Только он отдавался ему полностью. Это вызывает зависть. Нет, не школьник. Он уж ему и не так важен, если быть честным. Важно то, что он даёт. Важно ощущение, что в его глазах он божество. Хёнджин не из тех, кто перезвонит завтра. Он никогда не спрашивает, как прошёл его вечер. Он не будет держать его ручку в кино и знакомить со своими друзьями. Мужчина из тех, кто сидит в полумраке офиса и курит, глядя, как одевается его школьник. Он всегда говорит «Завтра», но не уточняет время. Он берёт и уходит, не отвечая на сообщения, когда "занят". Он из тех, кто заставляет ждать. Чонин знает правила игры. Его любовь заперта в этих четырёх стенах с задёрнутыми жалюзи. Она в теле, которое отдаётся без остатка, но не получает ничего взамен. Его чувства заперты на ключ, который старший носит где-то в кармане, даже не замечая. Держи свою любовь под замком, мальчик. Держи её при себе. Потому что если ты её выпустишь, то она разнесёт здесь всё. Она сломает этот офис. Она сломает тебя. Она уже ломает тебя каждый раз, когда ты уходишь и ждёшь звонка. Ты лежишь ночью и трогаешь себя, представляя чужие руки, хозяин которых не вспоминает про тебя. Ты говоришь «Я твой», но не слышишь ответа. Ты потерял контроль над собой. Ты проигрываешь. Хёнджин смотрит сверху вниз. На свои руки, лежащие на мальчишеских бёдрах — такие взрослые, с выступающими венами, с дорогими часами на запястье. На его ноги, закинутые на стол и с синяками от прошлых встреч. На место их соединения, а то есть на свой орган, исчезающий в этой узкой промежности. Картина неприлична. Почему-то хочется то ли рассмеяться, то ли зажмуриться. «Это неправильно», — мелькает мысль где-то на грани сознания, но он отмахивается от неё как от назойливой мухи. Неправильно для тех, кто думает, а он сейчас не хочет думать, он хочет чувствовать. Тело само просит продолжения. Пальцы оставляют новые отметины поверх старых, как и его рот оставил засосы на шее. Дыхание сбито, значит, всё это должно быть. Он не любит его, как хотелось бы мальчишке. Он не любит его вообще — не в том смысле, который вкладывают в это слово. То, что он делает вовсе не любовь. Скорее наркотик, от которого он ни в какую не хочет отказываться. Чонин оборачивается вокруг него телом, мыслями, ожиданиями, и это проблема, потому что он не собирается оставаться. Он не будет звонить завтра. Он не собирается ничего менять. Фильм продолжиться, ведь он наконец-то начинает двигаться в нём намного жёстче и властнее. Это его ритм. Стол скрипит. Бумаги на полу. Одна рука обвивает его член, двигая ею в точно таком же темпе. Вторая ложится на горло, заставляя смотреть на себя, но не душит. Школьник стонет громко и не сдерживаясь. Вино сделало всё ярче. Каждое слово и движение останется в памяти надолго. Он хватается за край стола одной рукой, а другой за плечо старшего. Его ногти впиваются в ткань рубашки, тело выгибается навстречу. — Ты дрочил на уроке?.. А теперь получай то, на что дрочил… Ты представлял меня внутри?.. Чувствуй по-настоящему… внутри себя… И никуда ты от этого не денешься… — Пожалуйста… глубже… Я твой… Старший наклоняется к уху, не сбавляя темпа: — Ты только мой. И знаешь что? Теперь, когда ты сам мне это рассказал… я буду думать об этом каждый раз, когда я без тебя. Буду знать, что ты там сидишь и трогаешь себя, думая обо мне. И ты… — резкий толчок, — будешь краснеть ещё сильнее, а хотеть ещё больше. Я всегда буду в твоих мыслях и в твоей руке под партой. Понял? — Да… да… блять, да… я больше не могу… — Кончай, как в своих мыслях на физике, только теперь по-настоящему. Громко, чтобы я слышал и запомнил. Давай, кончай для меня сейчас. И он делает это. Тело выгибается дугой над столом. Громкий крик, полный наслаждения, вырывается из горла. Мышцы сжимаются вокруг него, вытягивая всё до последней капли. Белая жидкость попадает на собственный живот, на грудь и стол между ними. Мужчина кончает следом с низким стоном, после вжимается в младшего и замирает на несколько секунд, чувствуя, как собственная пульсация отдаётся в теле своего мальчика. Липкое тепло густо заполняет его изнутри. Хёнджин остаётся в нём ещё на несколько секунд, только потом выходит. Воцаряет тишина. Только сбитое дыхание, общее на двоих. Сердце, колотящееся где-то в горле. Скрип стола, который наконец затих. Он поправляет джинсы — не застёгивает, просто чтобы не мешали. Подхватывает Чонина под ягодицы и поднимает со стола. Он обмякший, обессиленный, едва держится за его плечи. Тот делает несколько шагов и опускается в своё кожаное кресло, в котором сидел, когда он только вошёл. Усаживает его на свои колени, лицом к себе. Школьник дрожит. Он всё ещё обнажён, всё ещё влажный, всё ещё плывёт от оргазма и вина. Его ноги безвольно свисают по бокам кресла. Старший кладёт ладони на его бёдра, но не сжимает. Проводит большими пальцами по коже почти успокаивающе. Потом тянется к пачке сигарет. Щелчок зажигалки. Вспышка. Кончик сигареты разгорается оранжевым. Он затягивается и откидывается в кресле. Одна рука с сигаретой на подлокотнике. Вторая лежит на теле школьника. Пальцы медленно скользят по бедру, после тянутся к ягодицам и поглаживают их, но не для того, чтобы возбудить снова. Они проходят слишком близко к ложбинке, задевая чувствительную кожу там, где она ещё влажная и где всё ещё саднит после секса. Тот вздрагивает, но не отстраняется. Его тело отзывается на каждое прикосновение. Чувствительность после оргазма обострена, каждое касание отдаётся электричеством. Он лишь наоборот прижимается теснее. Мужчина делает затяжку, выпускает дым. Взгляд на секунду падает на часы на стене. Всего лишь на секунду, но тот замечает и ничего не говорит, просто утыкается лицом в его плечо. Его руки обвивают чужую шею, обнимая. Он поворачивает голову и целует в щёку. Целовал того, кого любил до потери сознания, а не просто какого-то любовника. Тот поворачивает голову, из-за чего их взгляды встречаются. Младший, с мокрыми ресницами, с припухшими губами, с алым румянцем на щеках, смотрит на него снизу вверх. Старший, такой спокойный и удовлетворённый, с сигаретой в одной руке и телом школьника в другой, смотрит сверху вниз. — И что мамке своей скажешь? Что на взрослых дядей тянет? Я тебе в отцы гожусь, а ты передо мной ноги раздвигаешь и просишь грубее, Нинни… Это звучит даже не как упрёк или издёвка. Это почти ласково, над чем он сам, кажется, слегка удивлён. Как будто он только сейчас в полной мере осознал, насколько глубоко этот мальчик принадлежит ему. В глаза Чонина что-то мелькает, что похоже на тень отголоска той правды, которую он так старательно давит. На долю секунды впервые осознаёт по-настоящему, что ему шестнадцать, этому мужчине двадцать четыре, а он сидит голый на его коленях, из него всё ещё вытекает чужая сперма, а тот только что посмотрел на часы, словно ждал минуты, когда он уйдёт и всё закончится. Эта тень исчезает быстрее, чем появляется. Он давит её своей любовью к этому человеку. Он фыркает и утыкается лбом в его плечо. Поднимает голову и улыбается мокрыми губами: — Дурак. И тянется за поцелуем, что ему позволяют. В этот раз их губы встречаются нежно и без прежней жадности. Когда глаза Чонина закрываются, Хёнджин, почти не прерывая поцелуй, лишь отстраняясь на миллиметр, делает затяжку и выдыхает в сторону. Потом поцелуй продолжается. Его пальцы продолжают поглаживать ягодицы, словно гладят кота. Приятно на ощупь, но без сознания, что это живой человек, который только что отдал ему всё. Глаза закрываются лишь изредка, в остальные моменты смотрят в темноту многоэтажек за окном. Школьник отстраняется и снова утыкается лицом в плечо старшего. Его дыхание выравнивается. Ему хочется заснуть, чувствуя безопасность. Тот тушит сигарету. Смотрит на макушку парня, на его голые плечи, на беззащитную шею, на пальцы, всё ещё сжимающие край его рубашки. Неужели школьник может знать о развратной любви? К сожалению, он знает о ней всё, но на этот вопрос он никогда не ответит. Он придёт сюда завтра опять, и любовь, взятая на прокат, не станет его. Когда-никогда он всё равно вернёт её, когда срок аренды выйдет, и он останется стоять перед закрытой дверью офиса без любви и без себя. Он никогда не осознает это.