Сон разума

Сон разума 

El sueño de la razón produce monstruos.

***

      Тусклый луч блеклого зимнего солнца пробивается сквозь полуприкрытые ставни, бросая крестообразный отсвет на стену кельи. Клод, только что с трудом разлепивший воспалённые веки, отрывает налитую свинцовой тяжестью голову от стола. Снова уснул посреди дня, прямо над церковными бумагами. В который уже раз за прошедший месяц? Он сбился со счёта. Клод осторожно отодвигает в сторону смету для Шатофорского благочиния, чтобы не смазать не успевшие просохнуть чернила. Значит, он задремал ненадолго. Слабое утешение, но лучшего в его положении ждать не приходится. Морщась, он потирает впалую щёку, смятую закованным в медь уголком медицинского кодекса, служившего ему подушкой, и глядит на угодившую в перекрестье начертанного солнцем распятья надпись: Caelestem dominum, terrestrem dicito damnum. Он видит её каждый день на протяжении шестнадцати лет, с тех самых пор, как ему, совсем ещё молодому священнику, отвели эту келью. Неужели целых шестнадцать лет? Боже милосердный, как давно! Из года в год, отрываясь от разложенных на столе рукописей, он смотрит на одни и те же глубоко врезанные в плоть монастырского камня, почерневшие от времени романские буквы. И по мере того, как опускается на плечи груз непрестанно возрастающих забот, он всё яснее ощущает заложенный в них роковой смысл — не мудрое напутствие ищущему спасения от мирских страстей, но горький упрёк небесам, отнявшим право причаститься простых человеческих радостей. Взгляд привычно цепляется за слово «damnum». На мгновение ему кажется, что буквы кровоточат, словно стигматы. Крупные багровые капли собираются в глубоких трещинах, будто древесная смола по весне, и медленно стекают по гранитно-серой кладке. Клод зажмуривается и, до хруста в суставах стиснув мучительно свербящую переносицу, мысленно считает до десяти на греческом, пытаясь успокоить взбунтовавшийся разум. Ένα, δύο, τρία, τέσσερα, πέντε…        Закончив, он отнимает руку от лица и снова смотрит на надпись. Как и следовало ожидать, пугающий огненно-алый фантом бесследно исчез, уступив место мертвенно-пепельной обыденности. Клод выпрямляется в кресле, откидываясь на высокую спинку, и холодно усмехается. Никаких таинственных знаков и откровений, ниспосланных свыше — лишь случайный солнечный луч, преломившийся на боку колбы из тёмного стекла, позабытой на краю стола. Интересно, когда он успел принести её сюда из Северной башни? А главное, зачем? Совершенно точно не для занятий алхимией. Ведь он охладел к алхимии, несмотря на все пламенные речи в её защиту, которые он расточал ещё неделю назад перед королём и его медиком, сидя на этом же самом месте. Герметика оказалась очередной химерой, не ведущей ни к чему, кроме горького разочарования, отдающего привкусом стали во рту от плохо заживающих мелких язв и тупой болью, упорно прогрызающей рано поседевшие виски — неизбежная плата за годы работы с живым серебром. Напрасно растраченные в погоне за призрачным идеалом годы. Колчедан вместо золота, спёкшаяся сера вместо животворного эликсира, поражение вместо триумфа. Очередная ложная цель, ещё одно звено в цепи несбывшихся надежд. Тонкие губы Клода снова кривятся в усмешке, не менее ядовитой, чем пары ртути. Наука ничто. Как и вера. Истина недостижима, ибо основа бытия — ложь. Всякая привязанность тщетна. Бог — величайший обманщик и безжалостный насмешник. Иначе невозможно объяснить его порыв создать разумное существо, способное осознать бессмысленность своего существования. Всё прах и в прах вернётся.       Обожжённый внезапным стыдом за допущенное святотатство, Клод мотает головой, сбрасывая остатки пагубного наваждения. И резко встаёт. Расплата наступает мгновенно — тело, затёкшее от сна в неудобной позе, изнурённое строгим постом и многочисленными обязанностями, отказывается служить. Голову пронзают раскалённые спицы, перед глазами проносятся, прошивая пространство золотыми протуберанцами, сполохи зарниц. Покачнувшись, Клод в последний миг успевает ухватиться за столешницу, чтобы не рухнуть с высоты собственного роста на каменные плиты. Колба подпрыгивает и падает на пол, разбиваясь с коротким звоном.        Раздражённый своей неловкостью, Клод поспешно опускается на колени, чтобы собрать мелкое стеклянное крошево. Но видит, что колба раскололась ровно пополам. Изумительная симметрия. Он зачарованно проводит кончиками пальцев по границе скола, дивясь прихотливости случая. И вдруг начинает смеяться. Сначала тихо, почти беззвучно, не размыкая губ, а потом всё громче, уже не таясь. В этом смехе нет ни капли радости. Он злой, надсадный, нездоровый. Воздух вырывается из гортани со свистом, перерождаясь в сухой хрип, похожий на тот, что исторгает глотка висельника, стянутая удавкой. Но никакой удавки нет и в помине — это его собственная ладонь, намертво впившаяся в шею в отчаянной попытке прекратить нервный приступ. Клод задыхается, рвёт застёжки ворота, яростно царапая кожу и корчась в судорогах. Его рассудок при этом остаётся пугающе ясным, документируя абсурдность происходящего с дотошностью консисторского протоколиста. Безукоризненный во всём, невозмутимый и властный архидьякон Жозасский, второй викарий епископа Парижского, перед которым трепещет весь клир Собора Богоматери, члены духовного суда и профессора Сорбонны, заходится дьявольским хохотом, катаясь по полу собственной кельи, как помешанный. Как удачно, что прочная каменная кладка и толстая дубовая дверь надёжно заглушают все звуки! Лишь сваленные на крышке широкого сундука манускрипты да теснящиеся на полках склянки с микстурами — безмолвные свидетели его помешательства. И Клода это полностью устраивает. Ему не нужна помощь. Никто не должен видеть его слабость. У него нет права быть слабым. Да он и не был, иначе не достиг бы своего нынешнего положения и сопутствующих ему привилегий. Но многого ли стоят эти достижения, если горячо любимый младший брат принимает его за неисчерпаемый источник поживы, а приёмный сын, впав в иную крайность, почитает, словно Мессию? И оба не видят в нём человека. Ни одна живая душа не видит. Он надгробный обелиск с эпитафией самому себе. От этого Клод смеётся всё отчаянней, продолжая смотреть на две половинки проклятой колбы.       Потому что он тоже расколот ровно пополам. С тех самых пор, как на излёте нестерпимо знойного лета, поддавшись сиюминутной прихоти, позволил себе оторваться от страниц покоившегося на его коленях фолианта и взглянуть в окно, выходящее на площадь. Чтобы увидеть её… Ангела, сотканного из ярчайшего небесного света, и дьяволицу, сотворённую из тёмного пламени преисподней. Прекраснейшую из женщин, достойную стать матерью Спасителя, и дочь беззаконного племени ничтожных безбожников. Ослепительную жрицу языческого божества, плетущую эфирное кружево мистического танца, и жалкую фигляршу, оскверняющую святое место вульгарными кривляньями. Дарованное небом спасение и посланную адом погибель.       Именно тогда его жизнь разделилась надвое, надломившись по линии грёз. Днём он остаётся суровым пастырем, верным принесённым обетам, строгим наставником и блестящим учёным. А ночью превращается в презреннейшего из грешников, променявшего вечное спасение на таинство земной любви. Его сознание расщепилось и отныне существует в двух разных мирах. Единственное, что связывает эти два мира воедино — юная красавица, носящая имя драгоценного камня. Цыганка, гитана, зингара… Уличная плясунья… Эсмеральда…       Днём она избегает его. Едва заметив в толпе зрителей, испуганно вздрагивает, но тут же спохватывается и, смело вскинув увенчанную медным обручем голову, кривит милое личико в презрительной гримасе. Но даже эта ребяческая выходка не портит её красоты. Она обворожительна в своей дерзости. Надменно дёрнув плечиком, чаровница вновь принимается кружить в откровенном танце, вёрткая и стремительная, словно порхающая над ручьём стрекоза. Толпа ликует, славя свою любимицу. Клод позволяет себе мимолётную язвительную усмешку. Маленькая гордячка! Она смеет пренебрегать им. Человеком, у которого смиренно спрашивают совета влиятельнейшие люди французского королевства! Жалкое создание! Кем она себя возомнила? Ярость закипает в его крови и грозные проклятья срываются с языка. Под его исполненным праведного гнева взглядом большинство зевак смущается и поспешно расходится, так и не заплатив. Девушка теряется, комкая финал представления. Дрожа от страха, она подхватывает с земли потёртый бубен со скромной горсткой мелкого серебра и, кликнув свою бесовскую козу с золочёными рожками, уносится прочь.       В его снах она ведёт себя совсем иначе. Трепетная и нежная, она покорно позволяет Клоду распять своё пленительное тело на узком монашеском ложе. Стройный девичий стан плавно изгибается в тисках его горячих ладоней. Упругая грудь с обтянутыми тонким льном сорочки пиками сосков часто вздымается, опалённая его сбившимся дыханием. Освобождённые из плена кос волосы текут бурным потоком обсидиановых кудрей сквозь его дрожащие от нетерпения пальцы. Томный, дурманящий агатовой чернотой взгляд из-под завесы стыдливо опущенных ресниц горит вожделением. Приоткрытые в чувственном стоне вишнёвые губы умоляют завладеть ими.       Клод много раз пытался представить себе их вкус. Они приторно-сладкие, как спелая земляника, или же пряно-терпкие, как вино с королевских виноградников в Шальо? А какова на ощупь её медовая кожа — скользяще-гладкая, подобно лионскому шёлку для праздничной ризы, или же бархатисто-нежная, словно монтрейский персик? Какой запах источают её смоляные локоны, отливающие полуночной синевой? Полынь или лаванда, роза или сандал? Клод готов выть раненным зверем от того, что он этого не знает. А он должен знать, непременно должен! Иначе ему не вдохнуть жизнь в своё ночное видение, не сделать его осязаемым, не собрать воедино из хаоса разрозненных мгновений, как витраж из крохотных осколков.       Днём Клод пристально следит за ней. Оставив все дела, спускается на площадь, манимый дробным перезвоном её варварского инструмента. И, застыв в гипнотическом оцепенении, скользит изголодавшимся взглядом по мелькающим в кисее всколыхнувшихся юбок коленям. Он любуется их идеальной формой, стараясь запечатлеть в своей памяти каждую линию. Чтобы ночью, забывшись обморочным сном, упоённо льнуть к ним, клеймя обжигающими поцелуями, пока длинные смуглые ножки разомлевшей красавицы расслабленно лежат на его плечах. Клод с обожанием смотрит на совершенно очерченные стройные голени и точёные щиколотки, которые он мог бы легко заключить в кольцо из большого и указательного пальцев. Он следит за текучими движениями её гибких рук, предвкушая, как по ту сторону яви они нежно обовьют его шею. Каждая подсмотренная во время дневных вылазок деталь становится штрихом к портрету владычицы его сумеречных фантазий, привнося новые краски в сладостный образ.       Днём Клод исходит бешенством от того, что она позволяет парижскому сброду марать свою ангельскую красоту гнилью нечестивых помыслов. Он задыхается от бессильной злобы, когда видит, сколько сочащихся похотью мужских взглядов приковано к её хрупкой фигурке. И теряет рассудок от ревности, понимая, что каждый из этих мерзавцев тайно делает её своей в этот миг. А она ничего не замечает, с бесстыдством истинной невинности продолжая порочную пляску. Она беспечно дарит улыбки всем подряд. Клод ненавидит её за это. Но ещё больше ненавидит себя. Как мог тот, в чьих жилах течёт кровь флорентийских аристократов, польститься на безродную попрошайку? Что он, ещё в юности овладевший всей университетской премудростью, нашёл в легкомысленной дикарке, никогда не державшей книги в руках? Почему, отринув все низменные страсти во имя служения Небесному престолу, обратил свой взор на это средоточие греха?       Ночью Клод простирается на ледяных плитах кельи, шепча покаянные молитвы. И безжалостно полосует спину плетью за то, что из неуёмного тщеславия посмел оскорбить земное воплощение Пречистой Девы. Он знает, что она милосердна и добра. Не раз ему случалось наблюдать, как красавица скупает выпечку с лотков торговок, чтобы угостить голодных беспризорников, и делится своим заработком с нищими калеками на соборной паперти. В её сердце есть место даже бессловесным тварям. Она смело треплет по загривкам бродячих псов, добродушно виляющих хвостами в ответ, и кормит хлебными крошками птиц, безбоязненно садящихся ей на ладонь. Она любит весь мир. Лишь с ним она жестока. Боже, что ей стоит сжалиться? Ему ведь нужно так немного! Всего одна ласковая улыбка, одно доброе слово… Всего лишь толика участия, крупица человеческого тепла... И он бы сделался счастливейшим из смертных! В лихорадочном полузабытьи Клод прижимается истерзанным телом к выстуженному граниту, грезя о робком прикосновении тонких пальчиков цыганской Мадонны к его покрытому горячечным потом лбу. Увязая всё глубже в трясине бреда, он умоляет свою богиню о дозволении положить разламывающуюся от кощунственных мыслей голову под её прелестную ножку в узком мавританском башмачке. Он готов быть её верным рабом, послушным питомцем, безмолвной вещью. Только бы она его не оставляла! Бог свидетель, он отдал бы ей всё, что имеет — своё положение, состояние, честь и жизнь. Лишь бы она позволила быть рядом! Ведь он погибнет без неё.       Смех обрывается так же внезапно, как начался. Опустошённый и измотанный, Клод лежит на спине и отрешённо глядит на сводчатый потолок. По подбородку стекает струйка крови из прокушенной губы, саднят глубокие царапины на горле и сбитые костяшки. В голове метеорами проносятся бессвязные обрывки мыслей. Клод закрывает глаза и снова считает до десяти по-гречески, но на этот раз в обратном порядке. Δέκα, εννιά, οχτώ, εφτά, έξι...       Он твёрдо знает, что ему не собрать себя воедино без неё — пропасть между мирами стремительно растёт, и ему уже не преодолеть её в одиночку. Клод видит лишь два выхода. Первый очевиден — он может навсегда затеряться в иллюзорном мире снов. Чуть больше экстракта Papaver somniferum в успокоительной настойке и возмутительные трепыхания никчёмного комка мышц, без толку разгоняющего кровь по жилам, прекратятся. Он навсегда освободится от бремени своей омерзительно праведной и невыносимо пустой жизни. От этого шага Клода удерживает лишь убеждённость в том, что оборвав последнюю нить, связывающую его тело с разумом, он угодит вовсе не в объятья богемской сирены, а прямиком в когти дьявола. Но его страшит отнюдь не огненная бездна, кишащая истязающими заблудшие души исчадьями, а ледяной мрак одиночества, в котором он пребудет вечно. А это и есть то, от чего он хочет сбежать.       Из этого следует, что ему остаётся только одно средство — сделать красавицу своей по-настоящему. Заполучить в своё распоряжение не эфемерный мираж, но живую женщину. Только как, если она глядит на него с ужасом и отвращением? Клод рывком поднимается на ноги. Подойдя к стоящей в углу бронзовой чаше для омовения, он погружает ладони в воду и тщательно смывает запёкшуюся под ногтями кровь. Закончив, он долго рассматривает своё отражение. С холодной беспристрастностью врача он отмечает туго обтянутые сухой, как пергамент, кожей острые скулы, расчертившие высокий лоб морщины и тяжёлые чёрные тени под глубоко запавшими глазами. Как мало осталось от утончённого молодого иерея, вспыхивавшего, словно свеча, когда хорошенькие прихожанки игриво задевали подолами шёлковых платьев его сутану! Но что толку напрасно сокрушаться? Ему уже не вернуть ушедшие годы. Юным прелестницам не интересны желчные, разочарованные в жизни, стареющие клирики. Нет, прекрасной деве непременно нужен блистательный молодой рыцарь. Отважный воин, готовый защитить свою избранницу от гнусных чудовищ, покушающихся на её честь.       Клод вскидывается. Наконец-то дельная мысль! И как ему раньше не пришло в голову? Для того, чтобы заслужить расположение женщины, вовсе не обязательно обладать неземной красотой. Достаточно выглядеть героем в её глазах. А это легко устроить.       Он приводит в порядок своё одеяние, тщательно разглаживая все складки. Наглухо застёгнутый высокий ворот надёжно скрывает пунцовые отметины на шее. Вновь взглянув на своё отражение, Клод остаётся доволен. Лицо напоминает высеченную из мрамора бесстрастную маску — губы надменно поджаты, взгляд сосредоточен и холоден. Безупречный фасад, за которым скрываются дымящиеся руины. О, как обманчива внешность!       Не давая себе времени передумать, он покидает монастырь и быстрым шагом идёт к собору. Встречающиеся по пути каноники почтительно кланяются ему. Клод снисходительно кивает в ответ. Миновав Красные врата, он ступает под своды храма и направляется в Северную башню. Но не поднимается к себе в лабораторию, а сворачивает на колокольню. Его воспитанник, недавно отзвонивший к обедне, сидит, прислонившись к медному боку колокола всклокоченной рыжей головой. В этой позе его и без того чудовищно искривлённая фигура кажется ещё более громоздкой и несуразной. Юноша бережно похлопывает колокол и что-то бормочет себе под нос. Клод некоторое время наблюдает за ним. Его терзают сомнения. То, что он задумал, бесчестно. Но разве у него есть выбор? Полно, все прочие средства борьбы давно исчерпаны! Это вынужденная мера. И так ли преступно его намерение? Он ведь не желает красавице зла. Напротив, он спасает её от неминуемого позора и мучительной гибели. Со временем она оценит его поступок. Она будет ему благодарна. И непременно полюбит. А горбун просто уплатит свой сыновий долг. Ему это только в радость. В конце концов, хотя бы один из подопечных Клода обязан оправдать его надежды!       Он решительно приближается и осторожно кладёт руку на горб звонаря, привлекая внимание. Тот мгновенно вскидывается, ощетинившись, как вепрь, застигнутый врасплох охотниками, но его уродливое лицо тотчас светлеет, когда он видит своего опекуна.       — Сын мой, у меня есть для тебя одно поручение, — тщательно подбирая слова, медленно произносит Клод. — Оно может показаться тебе необычным, но ты не должен сомневаться. Это благое дело. Ты ведь поможешь мне?       Единственный зрячий глаз горбуна загорается такой искренней радостью, что на мгновение священник ощущает болезненный укол совести, но усилием воли подавляет неуместное чувство. Звонарь расплывается в счастливой улыбке, обнажая безобразные клыки, и глядит на него с благоговейным восторгом.       — Да, господин! Я готов! Я всё для вас сделаю!       Клод одобрительно хлопает его по плечу. Пусть его пасынок и не отличается умом, преданности в нём с лихвой. Прикажи он несчастному броситься с колокольни и тот, не задумываясь, сделал бы это. Клод сдержанно улыбается. Скоро его мучения окончатся. И он снова станет целым.