Осколки разрисованных кирпичей в звезды

— Саш... А ты мне ничего не хочешь рассказать? По интонации и вопросу было понятно, это лажа. Антон всё понял, а если уж не понял, то подозревает так точно, ибо вопрос — вопросом, но это уже предъявление, и последующий ход действий будет зависеть только от дальнейших его слов: «Да» или «Нет», несмотря на то что итог будет один и отнекнуться Антон ему никак не даст. Вроде бы всё так хорошо, Антон так тепло его обнимает, гладит по голове, так спокойно. Какова вероятность, что обстановка изменится сразу после его слов. А ведь по идее, он тогда не сказал ничего плохого, поддержал, но в глазах ярко было видно, частично, страх. Антон не гомофоб. Это стало давно понятно, ещё во время, как они только начали общаться. И ведь он сейчас таким спокойным голосом, словно, готовым ко всему рассказывает ему «это», словно нелепые сказки, таким мягким, на душе тепло, словно мама прижала, которой Собакин когда-то лишился. Саша набрал полную грудь воздуха, на момент разжал руки, которыми обнимал Антона, и вмиг почувствовал, насколько же сильно у него колотится сердце. Неимоверно страшно, руки трясутся, но и в моменте так хорошо, когда близкий тебе человек тебя обнимает, любимый человек. Все проблемы, тревожные мысли, всё сразу забывается, но в моменте всё равно так страшно. И в голове бесконечная паранойя, которая не унималась, несмотря на все те публицистические мысли о том, насколько могут быть приятны объятия. Насколько быстро всё закончится, лишь стоит Саше сказать те три заветных слова: «Я тебя люблю». «Я тебя люблю» — для многих эти слова — всё, несомненно, многие готовы поубивать каждого, лишь бы услышать его, в то время как кто-то слышит это по утрам и, чувствуя, как возвращает в реальность из глубоких грёз и амбиций сна нежный поцелуй в лоб. В чём смысл данного предложения, если ты не можешь сказать его любимому человеку, в чём вообще смысл слова «любовь». Самое страшное, что ты не можешь его сказать любимому человеку, ведь виной этого — именно страх. Антон всё равно докопается до правды, вопрос лишь во времени, вопрос в том, как быстро изменится его взгляд на Сашу, и он начнёт казаться, наконец-таки, ему уязвимым. Это пугало сильнее, чем смерть. Сердце колотилось неимоверно, страх пожирал, казалось, что вот-вот и начнётся паническая атака, словно тебя выкидывает в чернейшую-чернейшую ледяную пустошь, в бесконечное падение и приземление в ледяную, солёную воду. А Саша даже как-то, пару раз, в детстве был на море. Насколько же иронично. Сквозь потемнение в глазах, сквозь прочую темноту от отсутствия света, Саша набрал воздуха и на нём же сказал, сквозь дрожь во всём теле. Чувствуя, как, несмотря на все переживания, его переполняют тепло и нежность со стороны Антона, как мягкие руки гладят по голове и прижимают со всей силы к груди, как же тепло и насколько нежно, насколько нежен этот жест. А ведь Антон наверняка почувствовал, как ему плохо, как колотится сердце и трясёт тело. Невозможно было после этого говорить, что совершенно ничего. — Ты мне нравишься, Тош... Слова, только что сказанные, разом отозвались эхом где-то в глубине, звоном в ушах, в то время как само сознание поглотил неимоверный страх, дыхание стало неровным, а в голове только одно слово: «Страшно, страшно... Страшно, страшно... Страшно». Не так он себе планировал это, совершенно не так. Поняв, словно базовые потребности, что ничего из действий со стороны другого, что он с такой одержимостью до этого перечислял, не прекратились, охватило какое-то слабое спокойствие, на глазах появились новые дорожки поверх старых, что катились каплями по прошлым, высохшим. Он наверняка ожидал услышать что-то подобное, ибо реакции как будто бы и не было. Практически сразу, спустя пару десятков секунд молчания, последовал также новый вопрос: — И как давно? Как новый камень встал где-то поперёк. Он лгал, всё это время он лгал, сколько же всего он наговорил... Что он не в его вкусе, что только друг, как же нелепо... Как же ужасно, стыдно всё это говорить, и с каждым разом признавать новую ложь, и страшнее то, что признаваться во лжи не себе, а ему. Человеку, которому готов был посвятить горы, небо, всё, что есть в этом мире, всё — ему. Как же жалко начинаешь себя чувствовать, когда так ублюдски начинаешь противоречить собственным словам и принципам, при этом понимая, что человек прямо сейчас всё ещё тебя принимает, несмотря на все твои скелеты, все твои мысли, всю твою ложь, он пытается тебя понять. Как же больно. Если есть смысл говорить, то уже всё, начистоту наверняка, ибо смысл тогда заводить данный диалог. Уж слишком долго длится молчание. — Практически с самого начала. С ноября. Саша взял по новой полную грудь воздуха, в попытке не выставить дрожащим голосом. — Я тебя люблю. Я тебя люблю, Тош, настолько сильно, что никак не передать ни действиями, ни словами. Все мысли, каждый день переполнены лишь тобой, все амбиции, желания — ничего не может у меня существовать без тебя, я хочу тебя обнять, поцеловать, зацеловать всё твоё лицо... Потому что я тебя люблю сильнее, чем кого-либо из каждого бы знакомого мне человека, несмотря ни на кого, я бы выбрал тебя, даже если бы вопрос стоял о смерти... Да я бы везде выбрал тебя, всё равно мне на контекст и условия, я боялся это говорить, так боялся, что ты больше никогда не захочешь меня видеть, я боялся тебя потерять, я всё время чего-то боюсь, заканчивая потерей собственной жизни... Мне хочется дышать, я хочу жить свободно, не боясь совершенно ничего. Но важнее этого лишь любовь, лишь ты, ты, ты — и только ты... Я тебя люблю сильнее, чем что-либо, невозможно это передать ничем, я жить без тебя не могу и даже не представлю больше без тебя дальнейшей жизни. Я боялся, так боялся тебе это говорить, ведь больше всего я боялся твоей реакции и того, что больше никогда не смогу на тебя даже посмотреть. Я ведь и правда жить бы больше после этого не смог. Мне даже так плохо на душе от того, что я тебе сейчас говорю, я так чувствую себя виновато, и ведь не понимаю даже за что. Прости меня, но я ничего не смогу с этим поделать, я люблю тебя... Бесконечно люблю. — Говорил он, пытаясь не заикаться на каждом слове, молча иногда, пытаясь не сильно дрожать в руках другого человека, ибо ком в горле делал своё дело. Голос дрожал, стало ещё страшнее от того, что только что сейчас наговорил. Он должен был это сказать, рано или поздно. Собакин плакал по новой у него на руках, заикаясь, всхлипывая, словно девочка. И как столько всего, несмотря на все попытки скрыть, вылезло за пару минут. В именно таких чувствах нет ничего постыдного, плохого для него, того, за что бы он так сильно себя ненавидел. Но всё же. Шрамы не должны болеть, как получилось их так быстро вскрыть. Сейчас всё зависело только от Антона, который, казалось, был сам частично слегка перепуган от такой резкости в словах Саши, что теперь дрожал у него на руках, сколько нужно было всего, чтобы когда-нибудь увидеть Собакина в таком состоянии, который для многих был психологом, мягким человеком, который всем помогал, ведёт себя сейчас вот так, в то время как Тоша, наоборот, как раз-таки нуждался в помощи кого-либо, сейчас пытается быть сильным, держа, гладя по голове зарёванного Сашу. Вдруг последовали те слова, от которых Собакина бросило в оцепенение, сердце встало и пропустило удар, в то время как на щеках появился румянец, — Тяночкин прошептал ему в ответ: — Ты мне тоже нравишься, Саш.