Love. trust. principle. family.

Маленький Лун-Лун резво бегал по небольшому уютному особняку в зелёном районе Бангкока. От старенькой няни ему удавалось ловко увернуться, хотя иногда неопытность юных лет подводила — он путался в собственных ногах, и тогда пакости приходилось откладывать. Но в этот раз удача почти была на его стороне: он проскочил мимо протянутых рук и добрался до прикрытой двери родительской спальни, но он не успел прошмыгнуть внутрь - няня вернула его к утренним делам. Всё дело было в человеке, который спал в комнате. Бэм Бэм вернулся с концертного тура ночью. От усталости забыв даже о желании первым делом перед сном заглянуть в детскую, он прошёл к себе и, кое-как скинув тяжёлую дорожную одежду, завалился спать. Джексон, уже дремавший в постели, во сне почувствовал родное тепло и на автомате притянул парня в объятия, когда тот забрался под одеяло. Ребёнок, проснувшись утром, будто что-то учуял: не дал няне умыть себя, но получил от неё строгий взгляд и сдался. Пришлось слушаться. Няня Мяо — женщина преклонного возраста, невысокого роста, с тоненькими, но цепкими руками и худыми ногами. Её светлые карие глаза, несмотря на годы, не утратили интереса к жизни, хитро поблёскивали — в них плясали чертята, отчего она казалась похожей на кошку. Имя было ей под стать. — Лун-Лун, надо быть почтительным к старшим, — приговаривала она, одевая ребёнка. — Не торопись, маленький, надень носочки. Малыш послушно сунул ногу в полосатый носочек, пока няня натягивала на него светло-зелёный комбинезон из мягкой хлопковой ткани с маленькими ушками на капюшоне — подарок Джексона из прошлой поездки. Комбинезон был чуть великоват, и рукава приходилось подворачивать, но Лун-Лун обожал его. — Но там папа... — пролепетал Лун-Лун, вертя головой в сторону двери. — Папа? — удивилась няня, разглаживая складки на его спинке. — Разве он уже прилетел? — Я слышал ночью! — Малыш так настаивал, что его тоненький голосок взлетел на октаву выше. Он замотал головой, пытаясь вырваться, и едва не сбил с комода фарфоровую статуэтку — маленького дракона, свёрнутого в кольцо. Эту фигурку Джексон привёз из командировки в Китай ещё до рождения сына, и она с тех пор стояла в детской на почётном месте. — Я везде узнаю, как папа ходит! Он сначала шаркает одной ногой, а потом другой, потому что устал с дороги. И он дышит громко, как когда мы играем в догонялки, но немножко по-другому. И он пахнет самолётом! Няня Мяо ловко перехватила его за локоть — её хитрые глаза прищурились в улыбке. — Ох уж этот маленький сыщик, — проворковала она, хотя в глубине души уже почти поверила ребёнку. — Ладно, уговорил. Но завтрак — святое. Даже если сам президент заявился к нам в гости. — Только быстро-быстро? — попросил малыш, и его плечики поникли с такой обречённостью, словно ему предстояло съесть целую гору чего-то нелюбимого. — Сначала каша, — строго сказала няня, подхватывая его на руки. --- На кухне их встретил Джексон. Он стоял у стойки, расслабленно опершись бедром о столешницу, и потягивал чёрный кофе из керамической кружки с изображением знаменитого Басса, любимого персонажа из знакомого мультфильма. Утренний свет падал на его широкие плечи, обтянутые мягкой домашней майкой, выцветшей на солнце из чёрного в цвет серого тумана. Тёмные волосы, ещё влажные после душа, слегка вились на затылке. При виде сына лицо мужчины преобразилось: строгие черты размягчились, в уголках глаз собрались лучики морщин — те самые, что появляются только от искреннего тепла. — Тётя Мяо, не беспокойтесь, — голос Джексона звучал низко и чуть хрипловато со сна. — Я прекрасно справлюсь сам. Вы лучше присядьте. Он поставил кружку на стол и, широко раскрыв ладони, помахал сыну. Лун-Лун издал ликующий писк — такой пронзительный и чистый, что Джексон сам чуть не запищал - этот ребенок с каждым разом все больше приводил его в восторг. Малыш забился в руках няни, вытягивая вперёд всё своё маленькое тельце, будто пытался перелететь через разделявшее их пространство. — Папа! Папа-папа-папа! Джексон рассмеялся — раскатисто, от души, — и подхватил сына под мышки. Лун-Лун тут же обвил его шею ручонками, уткнулся носом в отцовскую шею и замер, вдыхая знакомый запах — кофе, мыло и что-то родное, тёплое. — Как дела у моего маленького чемпиона? — Джексон макнул нос в тёмные завитки на макушке сына. Лун-Лун довольно зажмурился. — Он капризничает, — вздохнула няня Мяо, раскладывая на столе тарелки. — Только твердит, что его папа дома. Я не стала спорить — может, ему что-то приснилось, просто скучает. — Папа дома, — подтвердил Лун-Лун, выпятив подбородок с такой уверенностью, что няня невольно улыбнулась. — Вот это он повторяет постоянно. Безусловно уверен в себе, как... — Тётя Мяо, он прав, — мягко перебил Джексон. — Бэм вернулся поздно ночью. Мужчина тепло улыбнулся — той самой улыбкой, которая делала его лицо почти мальчишеским. Взгляд, которым он окинул сына, был полон такой глубины, Джексон смотрел на Лун-Луна так, будто держал в руках центр своей вселенной - няня отвела глаза, чтобы не смущать хозяина. Завтрак тянулся для малыша целую вечность. Лун-Лун послушно открывал рот перед ложкой с молочной рисовой кашей — няня Мяо варила её всегда одинаково: жидковатую, с щепоткой ванили и крошечным кусочком сливочного масла, которое таяло золотистой лужицей. Он глотал почти не жуя, запивал тёплым молоком из поильника и даже не отвлекался на отца, хотя Джексон несколько раз пытался завести игру, подмигивая и строя рожицы. Обычно непоседливый ребёнок сидел с удивительно прямой спиной, только пальчики нетерпеливо барабанили по столу. Когда тарелка опустела — няня Мяо строго проверила дно, проведя ложкой до блеска, — Лун-Лун тут же выпалил: — К папе. Няня открыла было рот для замечания, но Джексон уже подхватил сына на руки, прижал к груди и, бросив через плечо: «Всё в порядке, просто будьте поблизости», направился к лестнице. --- Коридор тонул в мягком полумраке. Джексон осторожно опустил сына на пол у прикрытой двери спальни. Лун-Лун тут же сорвался с места — его маленькие ножки в полосатых носочках зашаркали по паркету, спеша ворваться в комнату, где сладко спал второй родитель. Но отцовская рука мягко перехватила его у самого порога. — Тихо, — одними губами прошептал Джексон, приседая на корточки и прижав палец к своим губам. Лун-Лун замер и тоже поднёс пухлый пальчик к губам, копируя отца. Он привстал на носочки, стараясь двигаться так же бесшумно, как Джексон. Мужчина заглянул в спальню. Шторы были задёрнуты, комнату наполняла приятная темнота. Бэм спал на кровати, свернувшись в странную позу. Одеяло сбилось у пояса, одна рука свесилась с края. Джексон бесшумно ступил внутрь, Лун-Лун на цыпочках потянулся за ним. Они прокрались к постели, и Джексон осторожно сел на край кровати, усадив сына себе на колени. Малыш тут же заёрзал, вытягивая маленькие ручки в сторону спящего. — Тише, Луни, — прошептал Джексон, прижимая сына к груди. — Папа спит. Мы же не хотим разбудить его. Ребёнок тяжело вздохнул, но замер, только его пальчики продолжали нервно теребить край одеяла. А потом Бэм шевельнулся. Его длинные ресницы дрогнули сначала едва заметно, потом ещё раз — и наконец глаза приоткрылись, мутные со сна, ещё не фокусирующие взгляд. Он выглядел измождённым после перелёта: под глазами залегли тени, светлые волосы спутались и падали на лоб, щека покраснела от того, что он долго лежал на боку. Но даже усталый, растрёпанный, с припухшими губами, он был прекрасен. Бэм моргнул, привыкая к присутствию родных, и уголки его губ дрогнули в ленивой, сонной улыбке. — Ничего, я вас услышал сразу, — голос сел после долгого сна, звучал хрипловато и низко. — Кто тут у нас? Иди к папе, малыш. Лун-Лун не заставил себя ждать. Он сполз с колен Джексона и тут же забрался на кровать, припав к тёплому боку Бэма. Маленькие ручки обхватили шею парня, носик уткнулся в ямочку на ключице. — Соскучился, — выдохнул ребёнок. Бэм обнял его одной рукой, прижал к себе, втянул родной запах — детский шампунь, молоко, каша — и вдруг шумно выдохнул носом, пытаясь прогнать подступившую влагу. — Я тоже, мой хороший. Джексон молча наблюдал за ними, чувствуя, как внутри всё переворачивается от любви. А потом Бэм перевёл взгляд на мужа и, внимательно всмотревшись в лицо Лун-Луна, внезапно скривился с комичным отвращением. — Знаешь, — протянул он, приподнимаясь на локте, — я его носил в себе девять месяцев. Меня резали, чтобы вытащить его на свет. Потом зашивали. И ещё раз зашивали. Я три месяца приходил в себя. — Он драматично замолчал. — А он похож на своего грёбаного отца! Джексон поперхнулся воздухом. — Бэм! — Что?! — Бэм даже сел на кровати, не выпуская из объятий хохочущего Лун-Луна. — Это правда! Ты посмотри на него. Он даже дует губы как ты. Откуда? Я тебя умоляю, я не дул губы ни разу в жизни. — Ты дуешь губы каждую минуту, когда не получаешь то, что хочешь, — парировал Джексон. — Неправда. — Бэм картинно надул губы — точь-в-точь как его сын. — Ой. Джексон рассмеялся, откинув голову назад. — Это нечестно, — заворчал Бэм, щекоча животик Лун-Луна и заставляя ребёнка заливисто хохотать. — Мой сын совсем на меня не похож. — Наш сын. — Да-да. Неблагодарные вы люди, мужчины семьи Ван. — Бэм театрально вздохнул. — Он совсем не похож на меня. Хотя, знаешь, это даже хорошо. И надеюсь, с характером в будущем будет так же. Зачем тебе двое детей? Когда я злюсь, я начинаю ныть, уж лучше пусть ворчит, как ты. — Я не ворчу, — начал было Джексон, но Бэм так забавно бубнил себе под нос, продолжая что-то выговаривать сыну, что мужчина передумал спорить. — Ладно. — Луни, — Бэм поднёс ребёнка к лицу и доверительно сообщил: — Твой папа старый ворчун. — Ты маленький паразит! — возмутился Джексон. — Не называй нашего ребёнка так. Это тебе не мультик «Луни Тюнз». — А что? Это весело. Согласись, Ван Илун звучит грустно. Я бы так назвал мужика лет пятидесяти с длинной седой бородой и... — Детка, — перебил его Джексон, подползая ближе и обнимая обоих — и мужа, и сына — сразу, — я согласен с тобой. На все сто процентов, сколько ты захочешь. Луни, так Луни. — И кого ты назвал маленьким? — Бэм фыркнул, хотя в глазах уже плясали смешинки. — Мне тридцать. Я уже мужчина! — Для меня ты навсегда останешься мелким спиногрызом, — прошептал Джексон, наклоняясь и целуя мужа в кончик носа. Бэм сморщился — для вида, потому что на самом деле ему хотелось мурлыкать от удовольствия, — и уткнулся лицом в плечо мужа. Семейная утренняя идиллия так бы и продолжилась, если бы Джексон не вспомнил, что не видел Бэма почти полгода. В какой-то момент всё переменилось. Джексон вдруг замолчал, и его руки, до этого просто обнимавшие, начали блуждать по спине Бэма куда настойчивее, чем того требовали нежные семейные объятия. Пальцы скользнули под край домашней футболки, коснулись горячей кожи. Бэм дёрнулся. — Тётя Мяо! — неожиданно громко позвал Джексон, не отрываясь от мужа. — Заберите, пожалуйста, Лун-Луна! Лун-Лун, который как раз пытался залезть на колени к обоим родителям одновременно, удивлённо поднял голову. Няня Мяо, будто только и ждавшая этого зова, бесшумно возникла в дверях. — Идём-идём, маленький, — проворковала она, подхватывая ребёнка на руки. — Пусть твои папы немного побудут вдвоём. — Но папа только проснулся! — запротестовал Лун-Лун, но няня уже унесла его, прикрыв за собой дверь с тихим щелчком. Джексон тут же придвинулся ближе, почти припал к Бэму всем телом. Губы плавно скользнули по шее, втянули запах сонной тёплой кожи — такой родной, что кружилась голова. Он неторопливо соблазнял Бэма на утреннее безумство. — Мы не можем, — слабо запротестовал Бэм, противореча себе, пальцы сами вцепились в плечи мужа. — В доме есть люди. — Я терпел очень долго, — прошептал Джексон в изгиб шеи, желая пленить Бэма, забрать его всего себе. — Ты часто оставляешь меня. — Ну что я могу поделать, если должен? — Не хочу ничего слушать, — Джексон поднял голову, и в его глазах горела такая откровенная жажда, что у Бэма перехватило дыхание. — Ни слова. Он мягко опрокинул Бэма на подушки, навис сверху, вжимая в матрас собственным весом. Бэм выдохнул — не то от неожиданности, не то от давно сдерживаемого нетерпения — и обвил шею Джексона руками. Джексон целовал его медленно, будто смакуя — губы, уголок рта, ямочку под нижней губой, скулы, веки. Бэм прикрыл глаза, позволяя делать с собой всё что угодно, податливый и в то же время требовательный, когда пальцы мужа находили особенно чувствительные места. — Чёрт, — выдохнул Джексон, отрываясь от его губ. — Не могу поверить, что ты мой. Ты так сводишь с ума своим запахом, я балдею. Я бы тебя съел. - Много болтаешь. - Усмехнулся Бэм, разогревая азарт, бегущий по жилам. Он больше не медлил. Всё происходило в полумраке спальни, только светлые полосы от неплотно задёрнутых штор падали на разметавшееся по подушкам тело Бэма. Джексон двигался неторопливо, почти томительно, мучая их обоих. Он любовался тем, как любимый реагировал на долгожданную близость— на полуприкрытые глаза, на прикушенную губу, на родинку у ключицы, — и не мог насмотреться. — Как ты? — хрипло спросил он, когда Бэм выгнулся дугой. — Двигайся уже, — простонал тот в ответ, царапая его спину. Джексон улыбнулся — и подчинился, ускоряя ритм, но не теряя той чувственной глубины, от которой у Бэма перехватывало дыхание. Он знал каждую точку на теле мужа, знал, куда надавить, куда скользнуть, как повернуть бёдра, чтобы Бэм потерял дар речи. — Мм, милый, ты в порядке? — спросил он, снова замедляясь, дразня. В ответ Бэм простонал что-то нечленораздельное и, неожиданно перехватив инициативу, толкнул Джексона в грудь, заставляя того перекатиться на спину. Теперь Бэм был сверху. Его светлые волосы рассыпались по плечам, разгорячённая кожа блестела в полосках света. Он приподнялся — и медленно опустился, принимая Джексона в себя до конца, так, что у обоих перехватило дыхание. — Вот так, — выдохнул Бэм, откидывая голову. — Вот так я люблю. Он двигался сам, задавая темп — то плавно, почти лениво, то быстро, жадно, ловя каждое движение мужа снизу. Джексон помогал ему, приподнимая бёдра, попадая именно туда, откуда Бэм терял голос и начинал стонать громче, забывая, что в доме не одни. Было жарко. Тела слиплись от пота, простыни сбились в ком у ног, подушки разметались. В комнате стоял только их запах — терпкий, пьянящий, сводящий с ума. Джексон вцепился пальцами в бёдра Бэма, помогая ему двигаться, чувствуя, как напряжение нарастает внизу живота, как мир сужается до одного только лица мужа — до полуоткрытого рта, до затуманенных глаз, до того, как он впивается крепкой хваткой в плечи Джексона, в попытке не потерять самообладание, сдержать крик. — Давай, — произнес Джексон срывающимся голосом, — давай, любимый. Бэм кончил первым — выгнулся, замер на мгновение, а потом разом обмяк, содрогаясь в сладкой дрожи. Джексон последовал за ним через пару секунд, утягивая мужа вниз, прижимая к себе, вжимаясь в него до последнего толчка. В комнате стало тихо. Только их тяжёлое дыхание — и стук сердца, который, кажется, бился где-то вне груди, в пространстве между ними. Они лежали, переплетённые, не в силах пошевелиться. Джексон первым пришёл в себя — и потянулся к лицу Бэма, чтобы расцеловать его. Веки, кончик носа, виски, щеки: Джексон касался его лица, россыпью легких, невесомых поцелуев. Бэм слабо улыбнулся, не открывая глаз. Джексон остановился на его губах — медленно, с чувством, глубоко поцеловал, проникая языком, дразня, оттягивая нижнюю губу и тут же отпуская, как конфету. Он не мог надышаться Бэмом. Он чувствовал улыбку на губах парня в поцелуе — такую тихую, счастливую, Джексон испытывал то же самое что и Бэм. Немного оттолкнув мужа от себя, Джексон потянулся за одеялом, сбившимся у ног, и укрыл их обоих. Затем протянул руку, раскрыл ладонь. Бэм понял жест без лишних слов. Он перекатился на бок, укладываясь головой на грудь мужа, и Джексон тут же обвился вокруг него — ногами, руками, всем телом, будто пытался укрыть от всего мира. Если бы он мог, он бы спрятал любимого в себе. Чтобы никакие сольные туры, работа, бизнес и другая суета не разделили их больше никогда. Бэм щекотал волосами разгорячённую кожу, водил пальцами по груди Джексона, короткие ногти оставляли едва заметные полоски. Глубоко вдохнул — и выдохнул, растворяясь в самом дорогом и близком человеке. — Знаешь, — заговорил Джексон, поглаживая его по спине, — мне всегда хотелось дочку. Хрупкую, красивую, маленькую принцессу. Бэм открыл глаза и поднял голову. В его взгляде проснулась привычная язвительность. — Это намёк? Если да, то жаль, но мы даже с твоим первенцем не можем толком разобраться. — А? — Джексон наигранно нахмурился. — Знаешь, это несколько жестоко. И почему это только мой? — Потому что он похож на тебя. И у него твоя фамилия. В отличие от меня. — Бэм вздохнул. — Я среди вас так, третье колесо. Джексон хотел было возразить, но Бэм вдруг улыбнулся — мягко, совсем не так, как кололся минуту назад. Он поднял руку и положил ладонь на щеку мужчины, провёл большим пальцем по скуле, по родинке на линии скулы, практически там же, где и у него самого. Джексон прислонился к этой ладони, потёрся щекой, прикрыл глаза. — Я хочу твою фамилию, — тихо сказал Бэм. — Хочу быть полноценной частью твоей семьи. Жаль, что это сложно прописать на бумаге. — Расскажешь, почему так? Что касается меня, ты помнишь — у нас всё ещё строгие законы. Сохранение девичьей фамилии — это ради равноправия и свободы пола. — Милый, ну, я-то не женщина. Я не обижусь. Бэм замолчал, подбирая слова. Голос его стал почти шёпотом. — У нас каждая фамилия уникальная. Её значение священно. Поэтому многие желают сохранить её... Можно, конечно, поменять, но там столько головной боли и нюансов. Даже говорить не хочется. Он вздохнул — тяжело, протяжно — и опустил голову на грудь Джексона. В этом жесте было столько печали, что Джексон задумался. Такая мелочь? Казалось бы. Но если это желанно — значит, важно. Не пустяк, который можно забыть. По тому, как Бэм говорил, как избегал смотреть в глаза, Джексон понял: он давно об этом думает. Долго. Может быть, с того самого момента, когда Джексон сделал ему предложение. Мужчина хотел что-то сказать, подобрать слова — и вдруг не сдержался. Фыркнул со смеха. — Что? — Бэм вскинулся, в глазах — недоумение и лёгкая обида. — Что смешного⁈ — Нет-нет, ничего такого, — Джексон всё ещё улыбался, выбираясь из-под одеяла и поднимаясь с постели. Он потянулся, хрустнув позвонками, и повернулся к мужу: — Давай скажем всем, что у нас получилось поменять правила. Скажем друзьям, знакомым, семье — всем, чтобы называли тебя моим именем, как во всех других семьях. — Что? — Бэм прищурился. — Господин Ван, — Джексон шутливо поклонился, прижав руку к груди, как заправский дворецкий. Он наклонился к Бэму, всё ещё лежащему в постели, и произнёс низким, почти мурлыкающим голосом прямо в его губы: — Ты — Ван Бувакуль Бэм Бэм. Моя семья. И нежно поцеловал — коротко, но так, что внутри всё перевернулось. Затем залез в первые попавшиеся под руку штаны и вышел на балкон. Там он достал парилку. Глубоко затянулся, впуская искусственный никотин, и выпустил медленный клуб дыма в утреннее небо. На душе было странно: легко и горько одновременно. Через несколько минут он почувствовал, как Бэм подходит сзади, обнимает его со спины, сводит руки замком на груди. Джексон замер, не оборачиваясь. — Ты же не выносишь запах дыма, — сказал он. — Неважно. Привыкну. — Бэм прижался щекой к его широкой спине. — Я просто хочу, чтобы ты был рядом. — Господин Ван, — голос Джексона дрогнул от переполнявших эмоций, — ты так быстро соскучился по мне? — Как мы можем вырастить наших детей правильно, если сами будем лгать всему миру, Джексон Ван? — тихо спросил Бэм. — Скажи мне? Джексон медленно повернулся к нему. Балкон был маленьким, они стояли почти вплотную — грудью к груди, дыхание смешивалось с утренней прохладой. Он обнял Бэма за талию, притягивая ближе. Поцеловал в щеку — невесомо, почти не касаясь. Потом в другую. Затем посмотрел в глаза — тёмные, влажные, с лёгкой краснотой на белках после недосыпа. — Плевать на остальных, — сказал он, и голос его был твёрже стали и мягче шёлка одновременно. — Мы пишем свою историю. Главное, что я люблю тебя. Ты и Лун-Лун — самое ценное, что у меня есть. Руки Бэма скользнули выше, обвили его шею. Их взгляды встретились — и в этом безмолвном разговоре было столько слов, сколько не вместила бы ни одна книга. — И я люблю тебя, Джексон Ван, - ответил Бэм с улыбкой сквозь слезы. Те появились то ли от напряжения, то ли из-за старых переживаний, — за то, что делаешь меня счастливым. Ты - человек, для которого нет ничего невозможного. Бэм прижался к губам Джексона отчаянным, почти болезненным поцелуем, Джексон ответил более плавным, медленным, будто успокаивал своей лаской. И казалось — всё правильно. Так и должно быть. Жизнь подарила им любовь, нерушимую, крепкую, с ее помощью, они могли справиться со всем. И если один переживал, то другой успокаивал как мог, поддерживал, приободрял, защищал, отдавал всего себя. А где-то внизу, на первом этаже, Лун-Лун сидел на руках у няни Мяо, тыкал пальчиком в картинки в книжке и повторял: — Папа проснулся? Скоро можно будет к ним? — Скоро, маленький, — улыбалась няня, и её кошачьи глаза хитро поблёскивали. — Очень скоро.