Твоё имя

      Он не мог больше смотреть на нее. Женщина, некогда дарившая успокоение одним своим присутствием, сама погубила всё, и ушла, забрав с собой их весну. Руки ее были обагрены кровью, а лицо казалось восковой маской, оплавившейся и застывшей на ее лице уродливой гримасой.       Селиму было трудно наблюдать за изменениями, происходившими с братом. Они мало ладили в прошлом, у них были проблемы в настоящем, и будущее их давно было писано кровью на пергаменте их жизни. Останется лишь один, он знал это наверняка, но сейчас Баязиду было больно, а сердце Селима изнывало от тоски по огню в его глазах.       Только только минули сорок дней со дня смерти Хуриджихан, а зима с лица Баязида и не думала сходить. Он больше не улыбался, не пытался задеть его гордость, да и во дворце его было почти не видно. Словно и нет его в этом огромном дворце, в храме раздора, построенном на крови и боли его обитателей. Тенью мелькал Баязид в переходах огромного дворца, то и дело скрываясь за поворотом, слонялся, точно неприкаянный дух, и не было ему утешения.       — Селим, — голос Нурбану был тих, а сама она вся сжалась в дверях его покоев, не решаясь войти, — Мой возлюбленный шехзаде, повелитель души моей.       Она замялась на секунду, не решаясь пройти дальше. Несколько шагов отдаляли её от Селима, сидевшего на софе, бездумно глядящего на языки пламени, танцующего в масляной лампе.       — Любовь моя, — она присела на пол у его ног, осторожно взяла его руку двумя руками, и замерла, — Столько дней прошло, Селим, а ты всё меня казнишь, не смотришь на меня, не даёшь прикоснуться к твоему райскому саду. За что, Селим?       — Нурбану, — поразительно, но руки его наложницы были холодны, точно у мертвеца, и все нутро его сжалось, а сердце забилось где-то под горлом. Противно. — Ступай к себе. Сегодня был сложный день, мне нужно отдохнуть.       Она пыталась еще что-то возразить, но слова ее были не больше, чем шум ветра за окном — он слышал, но не улавливал и толики смысла. Нурбану всё же ушла через какое-то время, а он все пытался сглотнуть ком, застрявший в горле, и думал, думал, думал.       Шехзаде все пытался вспомнить, что же заставило его влюбиться в Нурбану? Вспоминал ее улыбку, изящную поступь, нежный стан и черные омуты глаз. Глаза. Он думал о них, и сам не замечал, как сменяются они в его сознании на другие, с медовой радужкой и тяжелым взглядом из-под русых бровей. А в глубине их огонь, в котором сам он сгорел бы в одно мгновение, не удержи этот огонь внутри обладатель этих медовых глаз. А волосы? Не воронова крыла, как у некогда любимой наложницы, нет. В прядях этих запуталось солнце, золотым дождем пролились его лучи на землю, и нашли свой покой в этих волосах. Плясали теперь они там солнечными зайчиками, и стоило только взглянуть, как глаза людей слепли. Благословенен был обладатель этих дивных черт, но опустели глаза, и потускнели волосы, и Селиму невыносимо больно. Глухой нежностью щемило сердце, и хотели уста найти слова успокоения, да отыскать их никак не получалось.       Селим тяжело вздохнул. Эти мысли не отпускали, а в какой-то момент и вовсе стали пугать. И не понимал он, страшат его мысли, или чувства, камнем опустившиеся на дно сердца? Что сидеть в покоях, в пору бы прогуляться по саду — свежий воздух должен помочь отрезветь от мыслей, кружащих голову.       Гулким эхом отражались его шаги, пока ступал он в сторону выхода в сад, а как вышел, так вздохнул полной грудью, точно петля на шее у него ослабла. Ноги сами понесли его вглубь, туда, куда не часто ступала нога обычных жителей этого дворца, быть может, только садовники были здесь редкими гостями.       Тропинки все вихляли, путались между собой, извивались змеями, а он шел, погруженный в свои мысли, покуда ноги не привели его в дальний угол сада, к старому фонтану, что давно уже не работал. Неожиданно было увидеть здесь брата, примостившегося на лавку у раскидистого куста неподалеку. Баязид бросал маленькие камешки в фонтан, а взгляд его был погружен глубоко в себя.       — Брат, — голос Селима был тихим. Ему было неловко за потревоженный покой, но и радостно, что он сможет разделить горе Баязида. Может даже, предательские уста выдадут слова утешения, которые залечат рану младшего брата?       — Селим, — таким безжизненным было его имя. — Что привело тебя сюда в столь поздний час?       Вопрос был самым обычным, но Селим не нашел, что ответить сразу. Он мог бы соврать, придумать что-то, полную нелепицу, и Баязид бы точно поверил, но он решил ответить правду.       — Я не знаю, — он пожал плечами, и поднял голову, устремив взгляд на небосвод, усыпанный звездами, — Мысли не давали покоя. Я здесь в поисках умиротворения. А ты?       — Ты ищешь успокоения в саду, а не на дне кубка с вином? — впервые за долгое время лицо младшего шехзаде исказила кривая усмешка, и Селим даже простил брату неуместную колкость, — Мне тоже не спалось.       Плечи брата были опущены. Так непривычно было видеть его таким.       — Всё думаешь о Хуриджихан? — глупый вопрос. Он мог бы и не спрашивать. — Ты в саду расставания, как соловей влюбленный, но свежий утренний ветер страсть и огонь погасит.       Баязид тяжело вздохнул. Эти слова не стали ему утешением, и Селиму стало так стыдно за свои бессмысленные попытки.       — Я не был с ней честен. — Баязид тяжело вздохнул. Эти слова довались ему с большим трудом, а брат оказался единственным, кому он решился в этом признаться. — Я не любил её, как Рану не любил. Всё пытался себя в этом убедить, но страсть быстро сошла на нет, а потом Хуриджихан не стало.       Селим не знал, что мог бы ответить, смог лишь рукой найти руку брата, и аккуратно сжал.       — Всё думаю, что она погибла из-за меня. — Баязид впервые за это время взгляну в глаза Селиму. — Не люби она меня, была бы жива. Может, даже счастлива.       — Баязид, — сердце старшего шехзаде стучало где-то в горле, а воздуха перестало хватать, — Брат…       — Я назвал её чужим именем, — взгляд Баязида был таким серьезным, — За день до этого. Мы были с ней, а я назвал её чужим именем.       Селим сглотнул вязкую слюну. В горле так резко пересохло. Немой вопрос застыл в воздухе, а брат был так серьёзен.       — Не спросишь, что за имя, Селим?       Селим хотел было отказаться, сердце его уже не билось — колотилось лихорадочно, еще секунда, и на месте его груди будет дыра, а сердце вознесется ввысь, к звездам.       — Спроси, Селим, — в глазах его горело безумие, а сам он поддался вперёд так непозволительно близко, и все шептал, как в полубреду, — Спроси же, ну.       — Что это за имя, Баязид? — голос Селима охрип. Он понимал, что знать ответ он совершенно не хотел.       — Селим, — рука Баязида так сильно сжала его руку, что ему стало больно. — Это твоё имя, Селим.       Он бы встал, сбежал отсюда, от этих признаний, странных слов, обезумевшего брата, да вот только Баязид держал его так крепко, что выбраться из плена его рук было невозможно.       — Ты безумен, Баязид. Видит Всевышний, ты болен! — лицо его было так близко, что Селим чувствовал его дыхание, и мерещилась ему сладость вина. — Ты пьян?       — Я болен, Селим. — вторая рука брата легла ему на лицо, так нежно и бережно, что Селиму стало дурно. — И я пьян. Ты стал для меня болезнью, и вином, что кружит мою голову и путает мысли. Стань же моим лечебным снадобьем, излечи душу, помоги ранам затянуться.       — Что ты такое говоришь, безумец? — он хотел было выдернуть руку, вскочить, сбежать из этого места, вот только не успел. Баязид в одно мгновение сократил расстояние между ними, и губы его оказались на его губах.       Нежные и мягкие, они захватили его губы в плен, и никак не хотели отпускать. Селим замер в изумлении, горькая желчь подкатилась к горлу, а сам он не мог и пошевелиться. Лишь через несколько томительных мгновений, когда воздуха совсем перестало хватать, а хватка Баязида ослабла, он вырвал руку, оттолкнул брата, и отскочил от него в сторону, точно тот был прокаженным.       — Ты не в себе, Баязид! — голос его перешёл на крик, тело пробирала крупная дрожь. — Не в себе! Сейчас я уйду, я забуду об этом, но ты не смей больше ко мне приближаться!       — Селим, — жалобный голос брата донёсся ему в след, но он уже шагал прочь, подгоняемый дурными мыслями. Желчь, подкатившую к горлу, невозможно было сдерживать, и он сплюнул её у ближайшего фонтана, умыл лицо в холодной воде, и всё быстрее шёл к покоям, боясь, что младший брат пошёл следом за ним, и вот вот настигнет.       Уже много позже, лежа в покоях, пытаясь унять заполошно бьющееся сердце, он всё думал о брате. Медовых глазах, волосах, в которых запуталось солнце, а теперь ещё и губах, обычно искривлённых в издевательских насмешках, но оказавшихся такими мягкими и нежными. И руки у него были горячие.       Что-то надорвалось у него внутри, что-то изменилось. И засыпая беспокойным сном, он всё бормотал одно единственное имя. Баязид.