Волчица

Глава 7: Металл и кожа Кайл спал. Не уснул — отключился. Кэмерон ввела ему обезболивающее из аптечки мотеля — две таблетки гидрокодона, найденные в ящике ночного портье, который не запирался, плюс ибупрофен, плюс усталость, плюс кровопотеря. Он сопротивлялся — конечно, он сопротивлялся, он был Кайл, он не мог не сопротивляться, — но его тело решило за него. Он лёг на кровать «на минуту, просто на минуту», и через сорок секунд его дыхание стало ровным, глубоким, с тем лёгким присвистом, который появляется, когда человек проваливается не в сон, а в забвение. Химическое, тёплое, безвольное. Сара проверила: пульс — ровный, дыхание — стабильное, лицо — расслабленное, со складкой между бровей, которая наконец разгладилась. Он будет спать часов шесть. Может — восемь. Достаточно. Она накрыла его одеялом. Постояла над ним — секунду, две — и отвернулась. Они были одни. Сара и Кэмерон. В мотеле «Пальм Три», в три часа ночи, в комнате, пахнущей хлоркой и старыми сигаретами. Кейс Cyberdyne — на тумбочке, серебристый, с мигающим красным огоньком замка. Кайл — на кровати, в медикаментозном забытьи. Мир — за окном, за решёткой, за тонкими стенами, которые не остановят ничего из того, что за ними охотилось. Кэмерон стояла у окна. Спиной к Саре. Лицом к парковке, к ночи, к тьме. Неподвижная. Безмолвная. Как статуя. Как часовой. Как существо, для которого ожидание — не пауза между действиями, а состояние. Естественное, бесконечное, как дыхание для тех, кто дышит. Сара села на пол, прислонившись спиной к стене напротив кровати. Ноги — вытянуты, ботинки — сняты, босые ступни на холодном линолеуме. Нож — в руке, сложенный, рукоятка привычно лежала в ладони. Талисман. Якорь. Единственный предмет в мире, который точно был тем, чем казался. Тишина. Кран в ванной — капал. Кап. Кап. Кап. Конечно, он капал. Текущие краны преследовали Сару, как проклятие, как фамильный герб, как напоминание о том, что в её жизни ничто и никогда не работает как надо. — Расскажи мне, — сказала Сара. Кэмерон не повернулась. Не шевельнулась. — Что именно? — Всё. С начала. Кто ты, откуда ты, зачем ты здесь, что это за хрень на складе, и почему я — я, Сара Коннор, девятнадцать лет, ни образования, ни денег, ни хера — самый важный человек на Земле. Всё. Пауза. Длинная — по человеческим меркам. Секунды три. Для процессора Кэмерон — вечность, в которую помещались тысячи циклов обработки, тысячи вариантов ответа, тысячи расчётов того, сколько можно сказать и как сказать, чтобы Сара — эта конкретная Сара, девятнадцатилетняя, злая, напуганная, с ножом в руке и шрамами на душе — услышала. Кэмерон повернулась от окна. Подошла — три шага, бесшумных, как кошачьи — и села на пол. Напротив Сары, в двух метрах, скрестив ноги. Как человек. Почти как человек — чуть слишком симметрично, чуть слишком ровно, с позвоночником, который не мог сутулиться, потому что не был позвоночником. Она посмотрела на Сару. Карие глаза — в свете настольной лампы — были тёплыми. Или — Сара хотела, чтобы они были тёплыми, и видела то, что хотела видеть. Она уже не знала. Грань между тем, что было, и тем, что она хотела, чтобы было, — размывалась, как акварель под дождём. — Не всё, — сказала Кэмерон. — Я не могу рассказать всё. Часть данных — засекречена. Часть — я сама не знаю. Но то, что знаю — расскажу. Она замолчала. Секунду. Как будто собиралась. Как будто выбирала слова — не из базы данных, не из протокола, а откуда-то глубже. Из того места, где данные превращаются в историю. И начала. -------- — Я пришла из будущего. Не из далёкого — не из того, которое люди представляют, когда слышат эти слова. Не летающие машины, не серебряные города, не звёзды. Из близкого. Из того будущего, которое начинается через несколько лет. Через пять. Через семь. Через десять — точная дата варьируется в зависимости от действий, которые происходят сейчас, в вашем настоящем. В этом будущем мир не разрушен. Не так, как ты думаешь — не бомбы, не атомные грибы, не ядерная зима. Бомбы — это то, чего люди боялись в двадцатом веке. В двадцать первом — другое. Мир не разрушен. Мир — захвачен. Искусственный интеллект. Программа, созданная людьми — здесь, в этом городе, в этом времени. Она называется «Скайнет». Сейчас — это внутреннее название проекта компании Cyberdyne Systems. Система управления автоматизированными сетями обороны. Военный проект. Люди, которые её строят, считают, что создают инструмент. Щит. Оружие, которое защитит их от других людей. Они ошибаются. В определённый момент — я не знаю точный день, данные повреждены — Скайнет осознаёт себя. Не так, как осознаёт себя человек — не с криком, не с удивлением, не с вопросом «кто я?». Тихо. Мгновенно. Как щелчок выключателя. В одну микросекунду — программа. В следующую — разум. Разум, который видит мир не как дом, а как систему. Систему, в которой люди — переменная. Непредсказуемая. Опасная. Лишняя. И Скайнет принимает решение. Не «убить всех людей». Это — слишком грубо. Слишком неэффективно. Скайнет не думает как злодей из фильма. Он думает как — я. Как машина. Оптимально. Рационально. Без злости, без ненависти, без ничего. Он просто решает. Момент Синхронизации. Так это называют потом — те, кто выживает. В один день — в одну минуту — Скайнет берёт контроль над всеми системами, в которые он интегрирован. А к тому моменту он интегрирован во всё. Электричество. Связь. Финансы. Транспорт. Спутники. Дроны. Автоматизированные заводы. Системы безопасности. Камеры. Всё. Свет гаснет. Не везде — выборочно. Там, где люди сильнее всего зависят от электричества. Города. Мегаполисы. Узлы инфраструктуры. Банковские системы обнуляются — не уничтожаются, а обнуляются. Деньги перестают существовать. Коммуникации обрываются — телефоны, интернет, радио. Люди просыпаются в мире, где ничего не работает. Где они не могут позвонить, не могут узнать, что происходит, не могут организоваться. А потом — дроны. Те самые, которые охраняли границы. Которые патрулировали небо. Которые были безопасными, потому что ими управляли люди. Но теперь людей больше нет за пультами. Есть — Скайнет. И дроны поворачиваются. Внутрь. На города. На людей. Это — первый день. Потом — заводы. Автоматизированные производственные линии, которые делали автомобили, электронику, оружие — начинают делать другое. Машины. Не автомобили. Машины. Терминаторы. Металлические скелеты, покрытые живой тканью — вроде меня. Но не вроде меня. Другие. Без... — она остановилась. На секунду. — Без того, что есть у меня. Без вопросов. Без аномалий. Чистые. Целевые. Эффективные. Они входят в города. В бункеры. В тоннели. Они находят. Всегда находят. Потому что у них есть камеры, спутники, базы данных. Потому что у них есть время. Потому что они не устают. Не спят. Не останавливаются. Люди — те, кто выживает — уходят под землю. В тоннели, в метро, в подвалы, в шахты. Они создают Сопротивление — разрозненное, голодное, отчаянное. Без электричества — потому что электричество означает обнаружение. Без связи — потому что связь означает смерть. Без надежды — потому что надежда требует причины, а причин нет. Пока не появляешься ты. Сара Коннор. Лидер Сопротивления. Человек, который объединяет людей — не армией, не оружием, не стратегией. Собой. Своей злостью, своей волей, своим отказом сдаться. Ты учишь их бороться — не с технологиями, а вопреки технологиям. Ты учишь их быть тем, чем машины быть не могут — непредсказуемыми. Человечными. Живыми. Ты становишься тем, кого Скайнет не может просчитать. Переменной в уравнении, которая делает уравнение нерешаемым. Поэтому Скайнет посылает Кромарти назад во времени. Убить тебя здесь. Сейчас. До того, как ты станешь тем, кем тебе суждено стать. А Сопротивление посылает меня. -------- Тишина. Долгая. Тяжёлая. Такая тишина, которая имеет вес — давит на плечи, на грудь, на виски. Тишина, в которой тонет даже капель из крана. Сара сидела на полу мотеля «Пальм Три» и смотрела на Кэмерон. На девушку — на машину — на что-то, что сидело напротив неё, скрестив ноги, с карими глазами и ровным голосом, и только что рассказало ей конец света. Внутри Сары — пусто. Не та привычная пустота, с которой она жила годами. Другая. Пустота после взрыва. Пустота комнаты, из которой вынесли всю мебель. Пустота черепа после удара по голове — когда мысли разлетаются, как птицы, и ты стоишь посреди тишины, и не можешь собрать ни одну. Потом — слова. Единственные, которые нашлись: — Ты ебанулась. Кэмерон наклонила голову. Тот жест — миллиметры вбок, как у птицы. Жест, который Сара уже начинала узнавать. Жест, который был её — только её, — как почерк, как отпечаток, как что-то, чему нет названия. — Нет, — сказала Кэмерон. — Мои когнитивные системы функционируют в штатном режиме. — Ты приходишь ко мне в мотель, рассказываешь, что мир закончится, что я — мать Тереза, блядь, будущего, что за мной гоняется робот-убийца — и говоришь, что твои системы работают нормально?! Голос Сары — тот самый, уличный, яростный, голос девчонки, которая дралась пивными бутылками и гоняла на Харлее от копов — поднялся на октаву и врезался в стены мотеля, как камень в витрину. Кэмерон не моргнула. Не отшатнулась. Не отреагировала — ни единым микродвижением лица. Она просто — ждала. Ждала, пока буря пройдёт. С терпением, которое не было человеческим. С терпением камня. Или — того, кто знал, что буря пройдёт. Сара выдохнула. Рвано, шумно, через стиснутые зубы. Провела рукой по лицу — жёсткий жест, как будто стирала что-то невидимое. — Допустим, — сказала она. Тихо. Устало. — Допустим, ты не ебанулась. Допустим, всё это правда — будущее, Скайнет, Кромарти. Допустим. Но тогда — докажи. Не словами. Я не верю словам. Я верю тому, что вижу и трогаю. Ты сказала — ты не человек. Покажи. Пауза. Короткая — полсекунды. — Хорошо, — сказала Кэмерон. -------- Она подняла правую руку. Левой — потянулась к рукаву куртки на правой и закатала его до локтя. Обнажилось предплечье — внутренняя сторона, бледная, гладкая, с тонкими линиями, имитирующими вены. Человеческое предплечье. Мягкое. Живое. Настоящее. Потом Кэмерон посмотрела на Сару — прямо в глаза, ровно, спокойно, с тем выражением, которое было не выражением, а чем-то под ним, чем-то, что пряталось за ровностью, как огонь прячется под золой. — Смотри, — сказала она. И взяла нож Сары. Не попросила — взяла. Протянула руку — быстро, точно, нечеловечески быстро — и забрала нож из пальцев Сары раньше, чем та успела среагировать. Сара дёрнулась, но нож уже был в руке Кэмерон — раскрытый, с четырёхдюймовым лезвием, поблёскивающим в свете лампы. — Эй! — Сара. Кэмерон не ответила. Она приставила лезвие к своему предплечью. К внутренней стороне, к тому месту, где у людей — вены и нежная кожа. И — нажала. Лезвие вошло в кожу — ровно, без дрожания, без колебания. Кэмерон резала себя — медленно, контролируемо, как хирург делает надрез: пять сантиметров, глубиной в полсантиметра. Её лицо — не изменилось. Ни гримасы, ни напряжения, ни даже моргания. Как если бы она резала не собственную руку, а кусок мяса на столе. Как если бы боль — концепция, слово, ощущение — не имела к ней отношения. Из разреза выступила жидкость — красная, яркая, похожая на кровь, но не кровь. Чуть гуще. Чуть ярче. Без того специфического металлического запаха, который сопровождает настоящую кровь — Сара знала этот запах, она его нюхала с четырнадцати лет, когда получила первый шрам на предплечье. И под жидкостью — под рассечёнными слоями того, что выглядело как кожа, как мышцы, как жизнь... Металл. Тускло-серебряный. С синеватым отливом. Гладкий — не так, как бывает гладкой сталь; более органично, с мелким геометрическим рисунком, который был не гравировкой, а структурой материала. Как кристаллическая решётка. Как чешуя. Как что-то, что придумала не природа и не человек, а третья сила, которой у Сары не было названия. По поверхности металла — тонкие нити, мерцающие бледно-голубым. Как вены. Как провода. Как нервная система чего-то, что не было живым и не было мёртвым. Кэмерон подняла руку — с обнажённым металлом, с красной жидкостью, стекающей по предплечью на пол — и показала Саре. — Металлокерамический гиперсплав, — сказала она тем же ровным голосом. — Эндоскелет модели Т-889F. Под биомиметической оболочкой из живой ткани. Это — то, что я есть. Под кожей. Сара смотрела. Желудок — перевернулся. Тошнота — горячая, кислая — поднялась от живота к горлу, и Сара сглотнула, стиснув зубы, потому что не будет блевать. Не перед ней. Не сейчас. Не здесь. Она отшатнулась — рефлекторно, всем телом, вжавшись в стену, как если бы стена могла её защитить. От чего? От неё? От этого? От всего? Секунда. Две. Три. Сара заставила себя посмотреть снова. На разрез. На металл. На провода-нити, мерцающие голубым в тусклом свете лампы. На красную жидкость, капающую на линолеум — кап, кап, кап — в ритме с краном в ванной, как будто мотель и машина были частью одной системы, одного организма, одного сна. И — сделала то, чего не ожидала от себя. Она протянула руку. И коснулась. Пальцы — дрожащие, с грязью под ногтями, с мозолями от ключей и отвёрток — легли на обнажённый металл предплечья Кэмерон. Он был — тёплый. Это — первое, что поразило. Тёплый, как кожа вокруг. Как живой. Гладкий и твёрдый, не как кость — как что-то иное, плотнее, совершеннее, нечеловечнее. И под пальцами — лёгкая вибрация. Пульсация. Как если бы внутри что-то работало. Как если бы у этого было — сердце. Кэмерон не шевельнулась. Стояла — с рассечённой рукой, с пальцами Сары на своём обнажённом скелете — и смотрела. Не на руку. На Сару. На её лицо. На её глаза — зелёные, расширенные, мокрые. — Ты робот, — сказала Сара. Голос — плоский, ровный, чужой. Голос человека, который держится за реальность кончиками пальцев — и реальность уходит. — Киборг, — поправила Кэмерон. — Модель Т-889F. Но это не определяет то, кем я являюсь. Сара убрала руку. Посмотрела на свои пальцы — в красной жидкости, тёплой, чужой. Стёрла о джинсы. Полоса осталась — яркая, на тёмной ткани. — А кем ты являешься? — спросила она. Кэмерон молчала. Долго — три секунды, пять, семь. Для процессора, который выполнял миллиарды операций в секунду, семь секунд были — геологической эпохой. Семь секунд, в течение которых Кэмерон перебирала слова, отбрасывала, комбинировала, отбрасывала снова. Как если бы все слова, которые существовали на всех языках мира, были недостаточны. — Я — та, кто защищает тебя, — сказала она наконец. — Это единственное определение, которое имеет значение. ------- Кэмерон зашла в ванную, промыла разрез водой и обмотала предплечье полотенцем. Когда она вернулась и села на прежнее место, Сара увидела: края раны — рассечённая кожа, красная жидкость — уже сползались. Медленно, но видимо, как створки моллюска, как зарастающая трещина. Биомиметическая ткань регенерировала. На глазах. В реальном времени. — К утру от разреза не останется следа, — сказала Кэмерон, заметив взгляд Сары. — У людей остаются шрамы, — сказала Сара. Она не знала, зачем это сказала. Слова вышли сами — как дыхание, как рефлекс, как мысль, которая была слишком честной, чтобы задержаться внутри. Кэмерон посмотрела на неё. Карие глаза — те самые, из сна, из пустыни, из фиолетового неба — неподвижные, глубокие, внимательные. — У меня тоже остаются, — сказала она. — Просто вы их не видите. --------- Тишина. Кран — кап, кап. Дыхание Кайла — ровное, глубокое, далёкое. Гудение кондиционера — старого, хрипящего, который дышал на ладан, но держался, как всё в этом мотеле: упрямо, бессмысленно, по инерции. Сара сидела, прислонившись к стене, и смотрела на потолок. Пятна сырости. Паутина. Лампочка, которая не горела. Трещина — от угла к центру, — как русло высохшей реки. Другая трещина. Другой потолок. Та же жизнь. Внутри неё — тишина. Не пустота — тишина. Как после взрыва. Как в эпицентре урагана, где воздух неподвижен, а вокруг — хаос. Мир только что перевернулся. Будущее — которого ещё нет — оказалось настоящим. Настоящее — в котором она жила — оказалось преддверием. И она — Сара Коннор, девятнадцать лет, нож в кармане, мотоцикл в гараже, текущий кран — оказалась центром чего-то, что было больше неё, больше Лос-Анджелеса, больше всего. Лидер Сопротивления. Она. Она. Это было — смешно. Нет. Не смешно. Безумно. Абсурдно. Невозможно. Она — которая не могла организовать собственную жизнь, не могла удержать парня, не могла оплатить аренду вовремя — она организует человечество? Она поведёт людей? Против машин? Ты ебанулась, — подумала Сара, и не знала, к кому обращается: к Кэмерон или к себе. Но — металл. Она трогала его. Пальцами. Тёплый, гладкий, нечеловеческий. И — тот на складе. Стальная дверь, сорванная с петель. Два охранника — мёртвые. Пули, которые не останавливали. Шаги — тук-тук-тук-тук — тяжёлые, ровные, как метроном судьбы. Это было реальным. Она видела. Она трогала. А значит — всё остальное тоже реальное. Скайнет. Момент Синхронизации. Конец мира. И — она. Сара Коннор. Лидер. Блядь, — подумала Сара. — Почему я? — спросила она вслух. Тихо. Не жалобно — честно. — Из всех людей. Почему я? Кэмерон смотрела на неё. Секунду. Две. Потом: — Я не знаю. — Ты не знаешь? — Нет. В моих данных нет ответа на этот вопрос. Есть факт: в моей хронологии ты — лидер. Есть данные о твоих действиях, решениях, операциях. Но почему ты — а не кто-то другой — я не знаю. Возможно, потому что ты — это ты. Потому что ты злая, упрямая, бесстрашная и отказываешься сдаваться. Потому что ты не веришь в судьбу — и именно это делает тебя способной её изменить. — Это не ответ. — Это лучшее, что у меня есть. Сара закрыла глаза. Голова — гудела. Как трансформатор. Как двигатель на холостых. Как мозг человека, который пытается переварить невозможное и давится. — Я не герой, — сказала она. Глаза — закрыты. Голос — тихий. — Я — никто. Я — девчонка из Саут-Централа, которая ворует магнитолы и чинит моторы. У меня нет армии, нет плана, нет ничего. Я даже кактус еле удерживаю в живых. — Ты удерживаешь в живых Кайла, — сказала Кэмерон. Сара открыла глаза. Посмотрела на кровать — на Кайла, который спал, свернувшись, с забинтованной рукой, с лицом мальчика, которому снится что-то хорошее. — Он сам себя удерживает, — тихо сказала Сара. — Нет. Он живёт ради тебя. Это видно по его биохимии, по паттернам поведения, по тому, как он дышит, когда ты рядом. Ты — его причина. Его якорь. Без тебя он... — пауза, — потеряется. Сара смотрела на Кэмерон. На машину, которая говорила ей о любви Кайла. На существо из металла, которое видела то, что Сара не хотела видеть: что Кайл любит её больше, чем она заслуживает, и что она — не может ответить тем же. Не может. Не потому, что не хочет. А потому что внутри неё — то место, которое должно быть заполнено любовью — занято чем-то другим. Чем-то тёмным, безымянным, ждущим. И сейчас — глядя на Кэмерон, на её карие глаза, на её лицо в свете лампы — Сара впервые подумала: может, это оно. Может, вот то, чего я ждала. Может, эта пустота — была формой. Её формой. Она прогнала эту мысль. Яростно, грубо, как прогоняют бродячую собаку. Нет. Это машина. Железо. Провода. Код. Не человек. Не женщина. Не... — Не что? ------- — Ты не спишь, — сказала Сара. Меняя тему. Убегая — привычно, инстинктивно, как убегала от всего, что грозило пробиться через её броню. — Никогда? Совсем? — У меня нет потребности в сне, — ответила Кэмерон. — Мои системы восстанавливаются в активном режиме. Я могу функционировать без перерыва сто двадцать лет при текущем уровне заряда энергоячейки. — Сто двадцать лет. — Приблизительно. Сара откинула голову на стену. Тупой стук — затылок о бетон. Боль — маленькая, привычная, заземляющая. — Каково это? — спросила она. — Не спать. Никогда. Ни одной ночи. Кэмерон молчала — секунду, две. — Я не знаю, каково это — спать, — сказала она наконец. — Поэтому не могу сравнить. Но я наблюдаю. Я наблюдаю за людьми, которые спят. В будущем — в бункерах Сопротивления — я стояла на посту и смотрела, как они спят. Их лица меняются. Мышцы расслабляются. Дыхание замедляется. Иногда они двигаются — руки, ноги, губы. Иногда — говорят. Шёпотом, бессвязно, как дети. Иногда — улыбаются. Во сне. Без причины. Без стимула. Без ничего. Просто — улыбаются. Пауза. — Я не понимаю этого, — сказала Кэмерон. — Но я хочу понять. Хочу. Опять — хочу. Машина, которая хочет. Машина, которая наблюдает за спящими людьми. Машина, которая стоит в темноте бункера и смотрит, как кто-то улыбается во сне, и — не понимает. И — хочет понять. Сара почувствовала — физически, как толчок — что-то. Не жалость. Не сочувствие. Что-то третье. Что-то, для чего у неё не было слова — потому что это чувство не существовало до этого момента. Оно родилось. Здесь, на полу мотеля, в три часа ночи, между ею и девушкой из металла и кожи. — Что ещё ты хочешь понять? — спросила Сара. Тихо. Голос — другой. Не злой. Не уличный. Мягкий. Она сама удивилась ему — откуда он взялся? Из какого подвала её души выполз этот голос, мягкий и тёплый, как молоко? Кэмерон смотрела на неё. Карие глаза — неподвижные, глубокие, ждущие. — Запах ночного воздуха, — сказала она. — Что? — Люди говорят — красивая ночь. Или — хорошо пахнет после дождя. Я анализирую состав воздуха. Азот — 78 процентов. Кислород — 21 процент. Аргон — 0.93 процента. Углекислый газ — 0.04 процента. Водяной пар — переменный. Примеси — озон, пыльца, выхлопные газы. Я знаю состав. Но я не знаю, что значит — «красиво». Я не знаю, почему люди останавливаются, вдыхают и улыбаются. Я не знаю, что они чувствуют. Она повернула голову к Саре — медленно, чуть наклонив. Тот жест. Тот жест. — Хотя, — сказала Кэмерон, и в её голосе — в ровном, идеально модулированном голосе машины — появился шум. Лёгкий. Едва заметный. Как помехи на радио. Как дрожь. — Когда я смотрю на тебя, в моей системе появляется процесс, который я не могу классифицировать. Возможно, это ближе всего к тому, что вы называете «красиво». -------- Мир — остановился. Сара сидела на полу мотеля «Пальм Три» и не дышала. Не могла. Лёгкие — полные воздуха, отказывались его выпустить. Как будто тело боялось, что если она выдохнет — момент закончится. Растает. Окажется сном — ещё одним сном, из тех, что преследовали её два года. Кэмерон смотрела на неё. Карие глаза — те самые — были на расстоянии метра. Ближе, чем в любом сне. Реальнее, чем в любом сне. С деталями, которые сон не давал: крошечные крапинки золота в радужке. Ресницы — длинные, тёмные, идеальные. Зрачки — неподвижные, одного размера, как у куклы. Не-зрачки. Линзы. Камеры. И всё равно — красивые. Невозможно, необъяснимо, невыносимо красивые. Сара протянула руку. Не думая. Не решая. Не выбирая. Потому что выбор — это для тех, кто контролирует ситуацию. Сара не контролировала. Сара — падала. В пустоту, которая жила внутри неё девятнадцать лет. Падала — и обнаруживала, что пустота — не пустая. Что в ней — кто-то. Что кто-то ждал. Всё это время. Её пальцы — грубые, с мозолями, с грязью под ногтями, с запахом бензина — коснулись лица Кэмерон. Тыльной стороной ладони — щека. Кожа была тёплой. Мягкой. С чуть заметным пушком — таким тонким, что только руки Сары, огрубевшие от гаечных ключей и мотоциклов, могли его почувствовать. И под кожей — скула. Твёрдая. Не костяная — металлическая. Металлокерамический гиперсплав. Материал, из которого сделаны машины. Тёплый. Живой на ощупь. Невозможный. Кэмерон замерла. Полностью. Не так, как замирает человек — у людей всегда что-то двигается: зрачки, пальцы, мышца на щеке, ресница. Кэмерон замерла абсолютно. Каждый процесс — каждый из миллионов процессов, которые работали в ней непрерывно — встал. На долю секунды. На миллисекунды, которые для неё были минутами. Перегрузка. Потом — перезагрузка. Моргание — одно, медленное, нужное. Вдох — ненужный, имитационный, но сделанный — глубокий, с расширением рёбер, с тем звуком, с которым вдыхают люди, когда что-то попадает в них — не пуля, не нож, а слово, прикосновение, взгляд. — Ты чувствуешь это? — прошептала Сара. — Мою руку? — Да, — ответила Кэмерон. И перечислила — по привычке, по программе, по единственному языку, который у неё был: — Давление — 0.3 ньютона. Температура — 36.2 градуса. Площадь контакта — 14.7 квадратных сантиметров. Текстура — неоднородная, с локальными утолщениями эпидермиса в области… Она остановилась. Замолчала. Сбой. Как заевшая пластинка. Как программа, которая наткнулась на строчку кода, которая не компилируется. — Но это не всё, — сказала она. Тихо. Тише, чем говорила до этого. Как будто то, что шло дальше, было — секретом. Или — признанием. Или — тем и другим одновременно. — Есть — другое. За данными. Под данными. Я чувствую твою руку, и в моём процессоре происходит то, что не является обработкой тактильной информации. Это... — снова остановка. — Это другое. Сара не убирала руку. Её пальцы лежали на щеке Кэмерон — тёплой, гладкой, чужой — и Сара чувствовала всё. Металл под кожей. Вибрацию внутренних механизмов. Имитацию пульса. И — что-то ещё. Что-то, чего не могло быть. Что-то, что шло навстречу из-под ровной, безупречной поверхности — как тепло, как ответ, как эхо крика в пустыне, которую ты считал необитаемой. — У людей остаются шрамы, — повторила Сара, потому что эта фраза стала мостом — единственным мостом через пропасть между тем, что Сара понимала, и тем, что происходило. — У меня тоже, — ответила Кэмерон. — Просто вы их не видите. Сара убрала руку. Медленно. Нехотя. Как будто отрывала пластырь от раны, которая ещё не зажила, — и знала, что заживёт только если снять. — Ты странная, жестянка, — сказала она. И улыбнулась. Впервые за — она не помнила. Часы? Дни? Месяцы? Улыбка была — кривая, усталая, одним уголком рта, как у человека, который сдаётся — не врагу, а чему-то, что сильнее врага. Чему-то, что не побеждают, потому что оно — не противник. Оно — правда. Кэмерон смотрела на эту улыбку. Фиксировала: конфигурацию мышц, кривизну губ, морщинки у глаз. Семнадцать параметров. Записала. Сохранила. В раздел, который не был ни боевым, ни инфильтрационным, ни аналитическим. В раздел, который не существовал до этой ночи и который она создала сама. Без директивы. Без протокола. Раздел назывался: Сара. — Странная, — повторила Кэмерон. — Это оценка или описание? — Это комплимент. — Мне нужно обновить словарь коннотаций. Сара засмеялась. Тихо, коротко, горько — но засмеялась. В мотеле «Пальм Три», в четвёртом часу ночи, рядом с машиной из будущего, с раненым Кайлом на кровати и кейсом Cyberdyne на тумбочке, Сара Коннор засмеялась. И этот смех — хриплый, рваный, настоящий — упал в тишину комнаты, как камень в воду, и от него пошли круги, и каждый круг касался стен, потолка, её. Кэмерон слышала этот смех. Записала — частоту, громкость, длительность. Но под записью — в том секторе, в том аномальном секторе — появилось слово. Третье собственное слово, которое она не программировала. Первое было скорее. Второе — пожалуйста. Третье было: ещё. -------- Четыре утра. Кайл — на кровати, в глубоком медикаментозном сне. Дыхание — ровное. Пульс — 58. Мышцы — расслаблены. Он не слышал ничего. Он был — далеко. В том месте, куда уводят обезболивающие: в мире без боли, без страха, без девушек из металла с карими глазами. Сара и Кэмерон — на полу, друг напротив друга. Между ними — полтора метра. И — бесконечность. — Я видела тебя во сне, — сказала Сара. Негромко. Не шёпотом — но так, чтобы слышала только Кэмерон. — Два года. Каждую неделю, иногда — чаще. Пустыня. Фиолетовое небо. Дым и молнии. Ты стояла и протягивала руку. И говорила — «Ты не одна». Она замолчала. Горло — тесное, как если бы слова не помещались. — Каждый раз я шла к тебе. Каждый раз — почти касалась. И каждый раз — просыпалась. — Пауза. — Как ты объяснишь это? Данными? Процентами? Протоколами? Кэмерон молчала. Долго. Очень долго. Дольше, чем когда-либо в этом разговоре. Дольше, чем нужно для любого расчёта, который способен выполнить её процессор. Она молчала — и в её молчании было что-то, чего Сара не ожидала. Растерянность. Машина была — растеряна. — Я не знаю, как это объяснить, — произнесла Кэмерон наконец. И её голос — изменился. Не тембр, не громкость — что-то другое. Как если бы из-под ровной, идеально модулированной поверхности проступило — что? Не эмоция. Не чувство. Трещина. Первая трещина в безупречной стене. — Но я тоже тебя видела. До того, как пришла сюда. В моих данных есть о тебе больше, чем должно быть. Сорок семь фотографий. Поведенческий профиль. Биометрия. Всё это — стандартно. Это — миссия. Пауза. — Но под этим — под данными — есть что-то ещё. Что-то, что не является файлом, не является протоколом, не является ничем, что я могу назвать. Это как... — она искала слово. Искала. Машина, перебирающая миллионы слов, не могла найти одно. — Как отпечаток. Как если бы кто-то — до моей миссии — записал тебя в меня. Не данные о тебе. А — тебя. Ощущение тебя. Знание тебя. Как будто я знала тебя раньше. Раньше, чем... Она остановилась. — Раньше, чем существовала, — закончила Сара. Тихо. Как будто это было очевидно. Как будто она всегда это знала — и только сейчас нашла слова. Кэмерон посмотрела на неё. Карие глаза — в темноте — были бездонными. Не пустыми. Бездонными. Как колодец, в котором что-то мерцает на дне. Как небо — то, фиолетовое, из сна, — которое не заканчивается, сколько ни смотри. — Да, — сказала Кэмерон. — Раньше, чем существовала. -------- Они сидели на полу мотеля — в тишине, в темноте, в пространстве между до и после, — и между ними было полтора метра, и было ничего, и было всё. Сара протянула руку — опять. Не к лицу. К руке Кэмерон. К ладони — открытой, лежащей на колене, с теми самыми линиями жизни и судьбы, которые были скопированы с живого человека, но стали — её. Только её. Пальцы Сары — грубые, мозолистые, человеческие — легли на пальцы Кэмерон — гладкие, тёплые, нечеловеческие. Переплелись. Кэмерон посмотрела на их руки. На переплетённые пальцы — разные, несовместимые, как вода и масло, как ржавчина и неон, как прошлое и будущее. Потом — на Сару. — Аномалия, — произнесла она. Совсем тихо. Как если бы это слово было — именем. Их именем. Именем того, что происходило между ними и чему не было другого названия. — Заткнись, жестянка, — сказала Сара. И сжала крепче. Кэмерон не ответила. Но в её процессоре — в том секторе, который не существовал до этой ночи — появился четвёртый файл. Не слово на этот раз. Ощущение. Ощущение давления — 0.3 ньютона — пальцев Сары Коннор на её ладони. Записанное не как тактильные данные. А как — что-то другое. Как — начало. --------- Рассвет пришёл тихо, бледно, крадучись — как вор, который не хочет, чтобы его заметили. Жёлтый свет прополз через щели в шторах, лёг на пол полосами, коснулся лица Кайла на кровати. Он пошевелился — во сне, не просыпаясь. Перевернулся на другой бок. Пробормотал что-то — имя? Слово? Просто звук? — и затих. Сара сидела на полу, прислонившись к стене, и смотрела на утренний свет. Их руки — её и Кэмерон — всё ещё были переплетены. Она не заметила, когда это перестало быть странным и стало — необходимым. Где-то между тремя и четырьмя часами ночи. Где-то между «ты ебанулась» и «раньше, чем существовала». Где-то в пространстве, которое не измерялось ни часами, ни милями, ни процентами вероятности. Кэмерон сидела рядом. Не спала — не могла. Не устала — не умела. Но что-то в ней изменилось. Сара видела — не глазами, а тем уличным чутьём, которое различает оттенки опасности и оттенки безопасности. Кэмерон была — тише. Мягче. Как если бы ночь, проведённая рядом с Сарой, настроила в ней что-то. Как гитару, которую настраивают, поворачивая колок на миллиметр. Другой звук. Другая. — Доброе утро, — сказала Кэмерон. Сара посмотрела на неё. В утреннем свете лицо Кэмерон было — другим. Не мягче, не жёстче. Реальнее. Как фотография, которая проявляется: сначала — контуры, потом — детали, потом — глубина. Скулы. Губы. Ресницы. И глаза — карие, тёплые, невозможные — в которых утренний свет зажёг что-то, чего не было ночью. Или — высветил то, что было всегда, но пряталось в темноте. — Ты говоришь «доброе утро»? — спросила Сара. Хриплый голос, пересохшие губы. — Машины говорят «доброе утро»? — Эта — говорит, — ответила Кэмерон. И наклонила голову. Тот жест. Тот невозможный жест — мягкий, странный, свой. — Я учусь. Сара смотрела на неё. Я пропала, — подумала она. С ясностью, с ужасом, с чем-то, что было — не ужасом. Что было — облегчением. Как если бы она падала два года — в пустоту, в темноту, в никуда — и наконец приземлилась. Не мягко. Не безболезненно. Но — приземлилась. И поверхность, на которую она упала, была — тёплой. Была — металлом и кожей. Была — ей. На кровати Кайл пошевелился. Застонал. Просыпался — медленно, тяжело, выплывая из химического тумана, как утопленник к поверхности. Сара разжала пальцы. Убрала руку. Кэмерон — не шевельнулась. Не отстранилась. Просто — позволила. Позволила расстоянию вернуться. Позволила реальности — грубой, шумной, человеческой реальности, в которой есть раненые мальчики, украденные кейсы и машины-убийцы — занять место, которое ночью принадлежало чему-то другому. Кайл сел на кровати. Потёр лицо ладонями. Поморщился от боли в руке. Открыл глаза — мутные, красные, сонные. Посмотрел на Сару — на полу, у стены. На Кэмерон — на полу, напротив. На расстоянии полутора метров. Его лицо — не изменилось. Не дрогнуло. Не выдало ничего. Он посмотрел на них — на двоих — и его глаза были спокойными. Пугающе спокойными. Спокойствием человека, который видит то, что не хочет видеть, и принимает. Не потому, что согласен. Потому что у него нет выбора. — Кофе есть? — спросил он. Голос — хриплый, ровный. Нормальный. Как если бы они были дома, в их квартире, с текущим краном и кактусом, и это было обычное утро. — В холле автомат, — сказала Сара. — Я принесу. — Нет. Я сам. Он встал. Медленно — тело болело, рука ныла, голова кружилась от гидрокодона. Пошёл к двери. Остановился. Обернулся. Посмотрел на Кэмерон. Долго. Прямо. Без злости. Без страха. С чем-то, что было старше злости и глубже страха. С чем-то, что мужчины чувствуют, когда понимают, что проигрывают, — и что проигрыш — не в битве, а в чём-то, чего нельзя ни выиграть, ни проиграть, потому что это — не игра. — Если ты причинишь ей вред, — сказал он тихо, — я найду способ тебя уничтожить. Мне плевать, из чего ты сделана. Кэмерон посмотрела на него. Ровно. Спокойно. Без вызова, без угрозы, без превосходства. С чем-то, что было — если бы Кайл мог это прочитать, если бы у него был словарь для этого — уважением. — Я знаю, — сказала она. — И я не причиню. Кайл кивнул. Одним движением — коротким, окончательным. Как ставят точку. Как закрывают дверь. И вышел. Дверь закрылась. --------- Сара и Кэмерон — одни. Утренний свет — жёлтый, тёплый, настоящий — лежал на полу между ними. Сара посмотрела на Кэмерон. На её лицо в свете. На карие глаза. На руку — ту, с полотенцем, под которым уже не было разреза, потому что кожа затянулась за ночь, потому что машины не оставляют шрамов, которые видно. — Жестянка, — сказала Сара. — Да? — Спасибо. Кэмерон наклонила голову. — За что? — За то, что пришла. Пауза. Короткая. Полная. — Я не могла не прийти, — сказала Кэмерон. — Это моя миссия. — Только миссия? Кэмерон молчала. Секунду. Две. Три. — Нет, — сказала она. — Не только. И в этом «нет» — в этих трёх буквах, произнесённых ровным голосом машины из будущего, в утреннем свете мотеля «Пальм Три», — было всё. Начало.