Мой дом

Помещение освещает слабый свет еле работающей лампочки. Подъезд, промозглый холодом и сыростью, заставляет внутренности сжаться. Следом пробуждает желание поскорее убраться с этого гребаного места домой. Но что для Сукуны значит дом, он ещё не осознал. Да и для осознавания времени не было. В принципе и сейчас его не особо много. Обшарпанную дверь, пережившую тяжёлые времена, сокрушают три тяжёлых удара. Сразу после этого, слегка трясущаяся рука опирается на стену слева от двери, ища в ней опору. Другая рука прижимается к левой части груди, сильнее надавливая. Сукуна никогда не отличался большим терпением, хотя с его работой следовало бы его приобрести. И он старался, сдерживая себя. Не идеально, но всё же, так называемые коллеги, радовались даже этому. Но когда со лба стекает пот, терпение само собой ускользает из шершавых рук, а раздражение в теле только усиливается. Когда наконец слышатся заветные вялые шаги, Сукуна выдыхает с облегчением. Он знает, что их обладатель будет не особо рад видеть перед собой незваного гостя в два часа ночи, но имеем то, что имеем. Дверь открывается с шумным скрипом, и Сукуна думает, что всё же следовало бы её заменить. Но когда перед ним предстаёт недовольный обладатель зелёных глаз, осматривающий его с ног до головы, он понимает. Упрямство мальчика напротив не позволит ему это сделать. Сукуна замечает, как взгляд пацана цепляется за его левую руку, которая всё ещё сжимает грудь. Мегуми хмуро замечает кровь, пропитавшую бока белой рубашки, и молча поднимает взгляд на обладателя этого неприятного зрелища. Рёмену остаётся лишь хмыкнуть и тяжёлым от боли голосом просипеть: — Если продолжишь так блядски смотреть на меня, я точно откинусь. Пацан прожигает его холодным взглядом прямо в глаза и нисколько не стесняется. Он смотрит на Рёмена с привычной вселенской усталостью - давно уже привык к таким поздним визитам. Не то чтобы Сукуна заваливался к Мегуми с каждой новой травмой, заливаясь кровью. Ему бы и не позволили, если честно, просто их неожиданные встречи чаще всего инициированы самим Сукуной. Несмотря на угрюмый вид пацана, тот всё же с тихим беспокойством приоткрывает дверь пошире и подходит к Сукуне. Мегуми подхватывает его, позволяя опереться на себя. А у Сукуны от такой неожиданной близости и без того тяжёлое дыхание сводит. Он криво усмехается про себя и вместе с мальчишкой проходит в глубь квартиры. --- В отличие от плесневелого подъезда, внутри квартира казалась не настолько убогой. Здесь, среди потрёпанной мебели и облупившихся стен, Мегуми кое-как, но с душой организовал себе подобие уюта: на подоконнике горел торшер, а на продавленном диване лежал тёплый, выстиранный плед. Площадь квартиры вмещала лишь скупо обставленную кухню и совсем уж крошечный санузел. Но главное, как говорил Мегуми - это горячая вода из крана и тяжёлое, уверенное тепло батареи. Поэтому несмотря на все минусы этого богом забытого места, Фушигуро всё же называл это своим домом. И Сукуна отчасти понимал его, но сам всё ещё был в поисках своего "дома". Мегуми усадил его на кухне, на ветхую, скрипучую табуретку. Она держала его вес с таким надрывом, будто каждую секунду решала, не пора ли развалиться. Тупая, вязкая боль полоснула при смене положения и Сукуна выдохнул короткое ругательство. В ответ человек напротив сдвинул брови ещё плотнее, а в его взгляде прибавилось ещё больше тревоги. Мегуми молча, без лишних слов, ретировался в ванную за аптечкой, которая давно поселилась в его квартире и лежала на определенном месте в ожидании одного несносного человека. Взгляд Сукуны упёрся в окно, прикрытое плотной шторой. Стекло оказалось небольшим, но начисто вымытым, отражая в себе всю красоту улицы снаружи. А там, за стеклом, уже вовсю шёл крупный снег, он приятно облегал раму и оставлял после себя небольшой слой инея. Желание закрыть глаза и провалиться в томный сон было слишком большим, но пугала мысль, что после этого - всё. Не будет перед глазами этой вечной хмурой гримасы, не будет стальной осанки в этом тощем теле, не будет зеленых глаз, которые смотрят так, будто сам мир должен им отчитаться. А ещё не будет его единственного красивого, невыносимого лица. А эта мысль отрезвляла сильнее любой ледяной воды. Желание лицезреть парнишку чуть дольше было больше, чем желание погрузиться в сон. По меркам Сукуны, не прошло и минуты, как послышались быстрые шаги. Быстрее, чем следовало для Мегуми и этот сбитый ритм выдавал внутреннюю дрожь. Но взгляд оставался ровным, губы сжатыми - ни единой лишней эмоции на непроницаемом лице. Словно пацан пытался скрыть своё внутреннее беспокойство за холодной маской отчуждённости. Так было всегда и это принесло не мало бед им обоим вначале. Но у обоих желание стать ближе, со временем стало сильнее любой мнимой гордости, которую с пониманием пришлось отбросить. Фушигуро молча приземлил аптечку на кухонный стол, с жестяным щелчком открыл её и застывает. Смотрит из-под ресниц, тех самых, неправдоподобно длинных, каких нет даже у самой дорогой шлюхи. Ждёт. И всё также молчит, словно ему язык отрубили. Ждёт, когда Сукуна сам снимет рубашку и продемонстрирует всю красоту причины его сегодняшнего визита. Но тот не спешит. Сукуна даже будучи на границе между жизнью и смертью будет заёбывать Мегуми, слишком сладкое дело. Он грузно прислоняется к стене и расправляет плечи, смотря прямо в эти неземные изумрудные глаза. — Фушигуро, если ты сейчас не поторопишься, я правда откинусь и не от твоей красоты. И Фушигуро, то ли слишком вникнув в эти слова, то ли состояние Сукуны сказало само за себя, всё же дёрнулся и быстро наклонился к нему. Нервно растёгивая пуговицы он наконец-то лицезреет повреждение. Слева на груди, чуть ниже ключицы. Само расположение неудачное и хотя рана оказалась немного глубокой, но пару сантиметров в длину. Скорее всего, скользящий удар чем-то тонким и острым, что прошло слегка, не ныряя слишком глубоко. Нужно прижать чистой тканью, пока кровь не уймётся, промыть тёплой водой, обработать края зелёнкой и стянуть кожу. Будет достаточно повязки, даже швы не нужны. Через неделю заживёт. Понимая, что с такой травмой Сукуна мог бы и сам справиться с помощью своих подчинённых Мегуми, успокоившись, лишь цокает и принимается за дело. Доставая всё нужное из аптечки, он сосредотачивается на поставленной задаче, изредка поднимая взгляд и наблюдая за состоянием Сукуны. Рёмен же развалился, прикрыв глаза, стараясь сдерживать тяжёлое, рваное дыхание от боли. Тихо вдохнув, Мегуми идёт дальше. При поступлении на ветеринара он и не думал, что лечить одного упрямого, вечно надоедливого человека он будет чаще, чем животных, но судьба, как известно, всегда непредсказуема. И всё же он ей благодарен за это, даже если третий курс универа выматывает не так сильно, как эта ходячая катастрофа. Когда дыхание Сукуны становится довольно рваным, Мегуми больше не может молчать. — Рассказывай что произошло. Это прозвучало скорее как приказ, чем просьба и Сукуна усмехнулся. Рёмену всегда нравилось, когда перед ним пресмыкаются. Он обожал демонстрировать свою силу и авторитет. Наверное, именно поэтому ему и досталась такая работа - коллекторская, где страх и чужая покорность льются в карман ежедневной рутиной. Хотя, если уж говорить честно, несмотря на всю эту напускную жестокость, он оставался ответственным человеком. И когда старый глава отдела ушёл, Сукуну выбрали за долгую и верную службу. Впрочем, и в постели он предпочитал подчинять, а не ломать чужие хребты в борьбе за лидерство. Но с Фушигуро, с этим вечно хмурым пацаном, всё всегда шло не по его правилам. Всё началось 3 года назад, с его брата - Итадори Юджи. Тот попросил забрать его из бара глубокой ночью. Пьяного и счастливого, после удачного поступления. В компании нового друга-однокурсника они решили отметить событие и Итадори, уже еле стоя на ногах, позвонил ему. Сукуна покрыл его трехэтажным матом за отрывание от работы, но всё же согласился. Когда он приехав, вышел из машины, то встал как вкопанный. Юджи был в хлам. Он повис на плече высокого парня, красивого той опасной, почти хищной красотой. Он был одет в лёгкую, спортивную одежду и у Сукуны, несмотря на примитивность данной одежды, тогда что-то ёкнуло. Незнакомец взирал на его брата хмурым взглядом, затем перевёл его на мужчину напротив. А когда понял, что Рёмен не сводит с него глаз, смотрит в упор, не моргая, его раздражение стало почти живым. И тогда Сукуна ещё не знал, что эта случайная встреча станет единственной причиной, ради которой он будет приезжать забирать брата снова и снова. Только брат уже будет трезвым и вместе с ним в машину будет садиться тот самый однокурсник. Колючий и совершенно невыносимый Мегуми Фушигуро. — Клиент, если эту мразь вообще можно так назвать, задолжал сумму и не возвращал её уже месяц после истечения срока. Вот я и решил сам пойти разобраться. Его дом, как раз, оказался рядом с тобой, так что я подумал заглянуть к тебе следом. Короче припугнул его слегка, — Сукуна усмехнулся, чувствуя на себе злобный, прожигающий взгляд. — Ты не подумай, обошлось без рукоприкладства, настроение было слишком хорошее, — И оба понимали, что это хорошее настроение было из-за ожидания лицезреть любимое лицо. В слух об этом никто не сказал. — Но эта мразь, когда я уже собрался уходить, успела меня зацепить. Жив он остался, но кулаки я сдерживать уже не смог, а после в итоге оказался здесь. Как планировал. Ну, не совсем как планировал. — В принципе, Сукуна всем доволен и дело сделал и к Мегуми заскочил. И причина не особо важна. Закончив перевязку, Мегуми поднялся и убрал всё обратно в аптечку, захлопнув её. Сукуна, который всё так же опирался на стену с закрытыми глазами, замолчал. Заметив, как тот вспотел, Мегуми взял салфетки со стола и, быстро смочив их в раковине на кухне, вернулся к Рёмену. Он подошёл достаточно близко, чтобы Сукуна почувствовал его тёплое дыхание на своей щеке, но несмотря на это, оставался беззвучным. И как тут двинешься, когда фарфоровые руки так нежно протирают твоё лицо от пота? Сердце само собой дало старт ускоренному ритму. Мегуми уже почти опустил руки, но Сукуна не позволил. Перехватил, резко, почти собственнически прижал к себе за талию и потянул ближе. Тот даже не сопротивлялся. Рёмен уткнулся в его живот и замер, вдыхая запах: смесь резкого, химического антисептика и чего-то такого родного тёплого, со сладковатым налётом. — Я так спешил к тебе, что потерял бдительность, возьми ответственность на себя. Его слова словно кричали: "Смотри, это твоя вина, вот что ты со мной делаешь." Но Мегуми не мог серьёзно воспринимать это обвинение, когда Сукуна ластится так, словно большой тёплый кот. Фушигуро мягко отстранил от себя мужчину, который был вообще-то старше его на шесть лет, но вёл себя словно ребёнок. Быстро помог снять с Сукуны рубашку, не реагируя на его недовольное бормотание, а позже на загоревшийся взгляд. Хлопнув его по руке, которая нагло начала обвиваться вокруг его талии, словно лоза, Мегуми шикнул. Сейчас не до этого. И бросил рубашку в тазик с другими вещами, который он оставил как раз на кухне. Переводя взгляд на недовольного Сукуну, который хотел продолжить обтирать свою морду об его футболку, Фушигуро скомандовал. — Иди в душ, я подготовлю постель, — И с небольшим промедлением, закончил. — Будешь спать на полу. Сукуна не успел и рта раскрыть, как Мегуми нырнул к шкафу. Через секунду в него прилетели свободные штаны. Те самые, которые Сукуне пришлось когда-то купить, когда обоим стало окончательно ясно: заваливаться сюда он будет часто. Рёмен поймал их на лету, тяжело выдохнул и поднялся с насиженного места. Табуретка под ним жалобно всхлипнула, то ли от боли, то ли от облегчения. --- Когда Сукуна наконец вышел из душа в одних штанах, с влажной повязкой на груди, он испытал огромное облегчение. Рана ныла глухой, вязкой болью, но он не жаловался. Сполоснуться как следует не вышло перевязка не позволяла мочить рану, и пришлось принять из рук Мегуми большую плотную тряпку. Что-то среднее между полотенцем и лоскутом ткани и обтираться ей. Долго, муторно, но что поделать. Оглядев комнату, он заметил: Фушигуро всё же постелил постельное бельё на полу. Сукуна оскалился - вот упрямец. Нагло перешагнув через эту импровизированную лежанку, он направился прямиком к одинокой кровати, на которой Мегуми лежал спиной к нему. В комнате горел только слабый, тёплый свет от старого светильника. Он помогал выхватить из темноты резкие очертания плеч. Кровать жалобно скрипнула под весом Сукуны, два матраца, положенные друг на друга ради мягкости, прогнулись, но выдержали. Рёмен обвил руки вокруг пояса Мегуми и потянул его к себе, ближе, утыкаясь носом в затылок. — Я же сказал, что ты спишь сегодня на полу. Сухо прозвучало рядом. Сукуна хмыкнул и сильнее придавил Мегуми к обнаженной груди, а после прошептал. — Твои правила работают только до тех пор, пока я согласен их слушать. А сейчас я не согласен, больно херовый день вышел. Мегуми перевернулся и встретился взглядом с Сукуной. Тот уже успел вернуться к своему привычному, до боли знакомому поведению - раздражающему и одновременно невыносимо родному. Он смотрел на Мегуми со спокойным, чуть ленивым обожанием, которое никогда не исчезало с его лица, стоило им остаться наедине. Этот взгляд смущал Мегуми, заставлял трещать по швам его и без того хрупкое самообладание. И всё же он не знал, как бы жил без этого тепла: живого, пульсирующего в такт сердцу. Без тела напротив, ставшего почти частью его самого. Сукуна потянулся к тумбочке, щёлкнул выключателем на светильнике и комнату накрыла густая, тёплая темнота. А следом он натянул на них обоих одеяло. По мнению Мегуми, рядом с такой печкой, как Рёмен, в одеяле не было смысла, но он не возражал. Прижавшись сильнее к Сукуне, Фушигуро уткнулся головой в его плечо. Они пролежали так минут пять. Тепло тела Сукуны разморозило Мегуми и что-то словно дёрнуло его тихо прошептать. — Я скучал. Тихо выдохнув от подобной откровенности, Сукуна слегка отстранился и попросил. — Посмотри на меня. Нехотя Мегуми поднял на Сукуну свои зелёные глаза: усталые, но такие красивые. Сукуна молча подцепил его подбородок, не давая отвернуться и не позволяя спрятаться. Сейчас, глядя вот так прямо в эти откровенные, почти хрупкие глаза, Рёмен сглотнул. Тяжело осознавать, что этот вечно хмурый парнишка, который держит оборону от всего мира, так открыто доверяет себя ему. Человеку, который этого доверия не заслуживает. Но в ту роковую первую встречу, жадность сгубила Сукуну. Он жаждал обладать Мегуми целиком: его эмоциями, его тихими улыбками, его колкостями, неважно, хорошими или плохими. Он добивался этого откровения долго и медленно, шаг за шагом, и когда наконец осознал, что в его руках оказалось что-то по-настоящему хрупкое, он впервые испугался. Мегуми, которому пришлось слишком рано взрослеть, боялся любой привязанности. Всю свою доброту и незащищённость он запрятал глубоко внутрь, за холодной маской отчуждённости. Отец, покинувший его в восемнадцать, оставил на плечах пацана только бремя ответственности и эту рухлядь под названием «дом». Желание Сукуны помочь когда-то было через чур навязчивым. Он предлагал переехать к себе, дать деньги на обучение и прочую херню, но Мегуми был упрям. Он хотел добиться всего сам, поэтому часто оставлял Сукуну в ярости и с невысказанными матерными словами, но с этим приходилось мириться, если не хотелось потерять то шаткое доверие, выстроенное ими со временем. А когда после, получив долгожданное сердце этого мальчишки, Сукуна впервые в жизни по настоящему испугался ответственности за сохранение этого доверия. Но даже тогда он не смог его оставить. Не смог поддаться этому чувству стараха. Они оба нашли слишком многое друг в друге: слишком много тепла, слишком много понимания, чтобы просто разойтись в разные стороны. — Я тоже очень скучал. Возможно сейчас, целуя Мегуми медленно, так, будто в мире больше не осталось ничего, кроме их губ и этой тишины. Сукуна мог признаться хотя бы себе: его дом нашёлся тогда. В тех зелёных, вечно недовольных глазах, в которых он вдруг разглядел ещё один смысл жить. Поэтому сейчас, прижимая к себе это тело хрупкое от доверия, но несгибаемое временем, Сукуна улыбался. Спокойно, прикрыв глаза, без своей обычной хищной усмешки. А Мегуми наконец мог просто прижаться к чужому теплу и не бояться, что об него можно обжечься.