анархия

Йокогама дышала ночью, как уставший зверь — глубоко и влажно. С залива тянуло солью и мазутом, неоновые огни Минато Мирай дробились в чёрной воде каналов, а над всем этим, в узких переулках Мото-мати, висел запах мокрого асфальта и отцветающей сакуры. Город никогда не спал по-настоящему, он лишь притворялся спящим, пряча под глянцевой шкурой мегаполиса медленное гниение окраин. Здесь, среди обшарпанных стен, расписанных граффити, и круглосуточных баров, где наливали до утра, смерть чувствовала себя как дома. Дазай Осаму стоял на мосту над Накамура-гавой, облокотившись на перила, и смотрел в тёмную воду. Бинты, выглядывающие из-под расстёгнутого воротника пальто, намокли от вечерней измороси, но он не замечал этого. Он вообще мало что замечал в последнее время — вкус еды стал картонным, голоса людей превратились в белый шум, а мир выцвел до оттенков серого. Смерть ходила за ним по пятам, дышала в затылок тёплым, почти интимным шёпотом, и Дазай давно перестал бояться её присутствия. Она была его единственной постоянной спутницей, его извращённой музой, его любовницей, с которой он делил постель чаще, чем с живыми людьми. «Сегодня ты снова опоздала», — подумал он, провожая взглядом плывущий по воде лепесток сакуры. Тот кружился в водовороте у опоры моста, не в силах вырваться, и это зрелище отозвалось где-то внутри глухой, почти забытой болью. Дазай знал этот танец. Он сам танцевал его каждый день — кружил на грани, замирал, но никогда не падал. Что-то всегда удерживало его, выталкивало обратно в жизнь, и он ненавидел это «что-то» почти так же сильно, как саму жизнь. Полицейская мигалка всё ещё вращалась где-то за спиной, окрашивая мокрые стены в синий и красный. Очередное тело нашли в подворотне у порта — бледное, обескровленное, с аккуратными ранками на шее. Четвёртое за месяц. Коронер уже увёз труп в морг при муниципальной больнице, а полицейские, перебрасываясь ленивыми фразами про наркоманов и некачественный героин, заканчивали осмотр. Им было плевать. Для них это просто статистика, просто ещё один отброс, ушедший в мир иной самым предсказуемым способом. Дазай не был полицейским. Он был консультантом с особыми полномочиями — формулировка, которую начальник отдела Куникида выбил ему с огромным трудом, глядя в непроницаемое лицо старого друга. «Ты самый блестящий аналитик, которого я знаю. Но ради всего святого, Дазай, прекрати лезть в петлю каждые выходные». Дазай не прекратил. Он просто стал лучше скрывать следы от верёвки. — Опять этот псих, — буркнул один из полицейских, проходя мимо. — Смотрит на воду, как на женщину. Жуткий тип. — Дазай улыбнулся краем губ. Если бы они знали, насколько они правы. Вода действительно была похожа на женщину — тёмную, манящую, обещающую покой в своих глубинах. Но сегодня она не звала его. Сегодня что-то другое витало в воздухе — смутное предчувствие, от которого покалывало кончики пальцев. Он наклонился, подбирая с асфальта окурок — тонкий, чёрный, с золотым ободком. Французские сигареты. Тот же след он видел у двух предыдущих тел: едва уловимый запах дорогого табака, чужеродный среди вони портовых доков. Никто из полицейских не обратил на это внимания, но Дазай обратил. Он всегда обращал внимание на детали — это была его работа. И его проклятие. — Ты снова здесь, — прошептал он, сжимая окурок в пальцах. Смерть за его плечом шевельнулась, и Дазай почти физически ощутил её любопытство. Тишина была ему ответом. Но тишина тоже умеет говорить — нужно только знать её язык. ➤ Накахара Чуя стоял на крыше заброшенного пакгауза и смотрел вниз, на маленькую фигурку в светлом пальто. Ветер трепал его рыжие волосы, бросал их на лицо, и Чуя небрежным жестом убирал пряди за ухо, не отрывая взгляда от человека у моста. Он замечал этого типа уже не в первый раз — сначала на местах тех странных смертей в порту, потом ещё где-то, на окраинах. Высокий, нескладный, замотанный в бинты, как ходячий покойник, с глазами, в которых плескалась такая бездна, что даже Чуе — а он за свою долгую жизнь повидал всякое — становилось не по себе. Забавный тип: тонет в воде, вешается на стропилах, глотает таблетки горстями, но всякий раз остаётся жив. Словно смерть сама отказывается принимать этого неуклюжего самоубийцу в свои объятия, оберегая для чего-то большего. Или для кого-то. Чуя знал этот танец. Он сам танцевал его несколько веков, с тех пор как чужая воля и чужая жажда превратили его в то, чем он стал. Он стал вампиром не по своему желанию. Это произошло так давно, что подробности стёрлись из памяти, оставив лишь общее впечатление — боль, унижение, чьи-то горячие руки на шее и голос, шепчущий слова, похожие на проклятие. Тот, кто обратил его, давно обратился в прах, а Чуя всё жил, всё длил своё бесконечное существование, не в силах ни оборвать его, ни принять. Он не убивал тех, кого находили в порту. Он вообще старался не убивать без нужды — древняя кровь позволяла ему обходиться малым, а гордость не позволяла опускаться до уровня зверя. Но он знал, кто или что оставляет эти обескровленные тела. Знал и молчал, потому что вмешиваться в дела людей было не в его правилах. До тех пор, пока на горизонте не появился этот странный человек в бинтах. Внизу Дазай вдруг поднял голову и посмотрел прямо на крышу пакгауза. Их взгляды встретились — карие глаза цвета разбавленного виски и голубые, отливающие потусторонней синевой. Чуя не отвёл взгляд. Что-то в этом человеке завораживало его — может быть, эта спокойная обречённость, может быть, то, как он держал в пальцах подобранный окурок, словно чётки, словно ключ к разгадке. Но Чуя не был готов открываться. Он не был готов ни к чему. Он отступил в тень, растворяясь в ночи, и только эхо его шагов прошелестело по ржавой крыше, затихая где-то над портовыми кранами. Дазай моргнул. На крыше никого не было. Только ветер, только дождь, только далёкий гул ночного города. Но он готов был поклясться, что видел фигуру — стройную, в тёмном пальто, с копной рыжих волос, похожих на осенний пожар. И взгляд. Холодный, изучающий, нечеловеческий взгляд, от которого по спине бежали мурашки. — Ну, здравствуй, — прошептал Дазай, чувствуя, как в груди, впервые за долгие месяцы, разгорается что-то похожее на интерес. — И кто же ты такой? Смерть за его плечом промолчала. Но в её молчании ему почудилась усмешка. ➤ Они столкнулись в городе через три дня. Без предупреждения, без договорённостей — просто пересеклись в кофейне на Мото-мати, куда Дазай забрёл, спасаясь от внезапного ливня, и где Чуя сидел за дальним столиком с чашкой чёрного кофе. Дазай заметил его сразу — невозможно было не заметить эти рыжие волосы, это бледное лицо, эту хищную грацию, с которой он держал чашку. Чуя тоже заметил Дазая, и на секунду в его глазах промелькнуло что-то вроде узнавания. Дазай подошёл сам. Он никогда не отличался осторожностью — смерть всё равно не брала его, так чего бояться? — Простите, — сказал он, останавливаясь у столика. — Мы не встречались раньше? Мне кажется, я видел вас где-то... в порту, кажется. Или на крыше. Чуя поднял на него взгляд, и Дазай снова ощутил этот холод — древний, запредельный, как дыхание склепа. Но голос, которым ответил незнакомец, был совершенно обычным — глубоким, с лёгкой хрипотцой, и звучал он почти дружелюбно. — Возможно. Я часто бываю в порту. Люблю смотреть на воду. — Он сделал глоток кофе и чуть склонил голову набок. — А вы? Тоже любите воду? Или что-то другое? — Я люблю разгадывать загадки, — ответил Дазай и без приглашения сел напротив. — Например, почему на местах преступлений пахнет французскими сигаретами. Или почему некоторые люди стоят на крышах заброшенных складов в три часа ночи. Или почему у этих людей такие красивые глаза. Чуя усмехнулся — одними уголками губ, без тени смущения. Этот человек ему определённо нравился. Наглый, умный, совершенно не боящийся смерти. Или, наоборот, слишком сильно её жаждущий. — Вы слишком любопытны, — сказал Чуя. — Это опасно. — Мне нечего терять, — пожал плечами Дазай. — Кроме, может быть, жизни. А она мне порядком надоела. Чуя долго смотрел на него, изучая. Потом кивнул каким-то своим мыслям и поднялся из-за стола. — Накахара Чуя, — сказал он, протягивая руку. Рукопожатие было коротким, но Дазай успел отметить, какая у него холодная кожа. Словно он только что держал в пальцах лёд. — Дазай Осаму. Консультант полиции. Специалист по всему странному. — Тогда, возможно, мы ещё увидимся, Дазай Осаму. — Чуя надел шляпу, низко надвинув её на лоб, и направился к выходу. У двери он на секунду задержался и бросил через плечо: — И будьте осторожнее. В этом городе водятся хищники. Звякнул колокольчик, и он исчез — растворился в потоках дождя, оставив Дазая одного за пустым столиком. Хищники. Дазай усмехнулся, доставая сигарету. Он сам был хищником — только в другом смысле. Он охотился за правдой, и эта правда только что назвала ему своё имя. «Накахара Чуя», — повторил он про себя, пробуя имя на вкус. Оно отдавало чем-то старым, как пыльные книги в библиотеке, и чем-то опасным, как лезвие ножа в темноте. Дазай знал, что должен держаться от него подальше. Знал и уже понимал, что не сможет. Смерть за его плечом удовлетворённо вздохнула. Она ждала. ➤ Ночь укрыла Йокогаму чёрным бархатом, и луна, бледная и равнодушная, смотрела на город, как на старую, давно надоевшую картину. Где-то на колокольне церкви Святого Сердца пробило полночь, и звук этот, глухой и тяжёлый, поплыл над крышами, смешиваясь с собачьим лаем и далёким гулом последних электричек. Дазай сидел в своём кабинете в полицейском участке и перебирал фотографии с мест преступлений. Четыре тела. Одинаковые ранки на шее — две маленькие точки, расстояние между которыми соответствовало человеческому прикусу. Обескровливание почти полное, но не абсолютное — словно кто-то пил, а не просто убивал. Никаких следов борьбы, никаких улик, кроме запаха французских сигарет, который он почувствовал на двух местах из четырёх. Чуя курил французские сигареты. Дазай заметил это в кофейне — пачка «Gitanes» торчала из кармана его пальто. Но значит ли это, что он убийца? Или просто свидетель? Или кто-то ещё, связанный с происходящим какой-то непонятной Дазаю связью? Он откинулся в кресле и закрыл глаза. Перед внутренним взором встало лицо Чуи — бледное, аристократичное, с этими невозможными голубыми глазами, в которых мерцало что-то древнее. Вампиры — это сказка. Дазай знал это так же твёрдо, как то, что земля круглая. Но рациональное объяснение не приходило, а то, что он видел и чувствовал, в рациональные рамки не укладывалось. Впрочем, Дазай не любил рамки. Они мешали думать. Он встал, надел пальто и вышел в ночь. Йокогама встретила его моросящим дождём и запахом моря. Где-то там, в лабиринте портовых складов и неоновых улиц, бродил человек, которого смерть, кажется, обходила стороной так же старательно, как и самого Дазая. И Дазай намеревался выяснить, почему. За его спиной, невидимая и терпеливая, улыбалась его единственная любовница — та, что всегда была рядом. Она знала то, чего Дазай ещё не понимал: их пути с Накахарой Чуей уже переплелись. И распутать этот узел не смогли бы ни время, ни смерть, ни что-либо иное.