Ночь длинных зубов

— Зуббл, ну почему ты вечно отказываешься участвовать в приключениях, которые я для вас устраиваю? — громко произнёс Кейн, и в его голосе явственно зазвенели нотки раздражения. Зуббл лишь тяжело закатила глаза, будто этот разговор повторялся уже сотни раз, и резко бросила в ответ: — Потому что твои «приключения» давно перестали быть интересными! Они безумные, опасные и выматывают нас до последней капли! — её взгляд метнулся к поникшей Гэнгл. — Иногда мне кажется, что ты нарочно пытаешься вытянуть из нас всю жизнь. Как какой-то вампир… Честное слово, это уже пугает! После этих слов в воздухе будто что-то надломилось. У Кейна дёрнулся глаз, а зрачки опасно сузились. Его кулак медленно сжался с такой силой, что белые кожаные перчатки жалобно заскрипели под натиском напряжённых пальцев. Никто не осмеливался произнести ни слова. Цирк, ещё недавно наполненный шумом и хаосом, погрузился в тяжёлую, почти могильную тишину. — Довольно, Зуббл! — внезапно выкрикнул Кейн, и его голос эхом раскатился по залу. — Хотите чего-то другого? Что ж… Я вам это устрою! В следующее мгновение он щёлкнул пальцами. Мир вокруг дрогнул и рассыпался, словно разбитое зеркало. Пол ушёл из-под ног, воздух стал ледяным, а пространство исказилось тёмными тенями. Через секунду все оказались посреди мрачного леса, утопающего во тьме. Искривлённые ветви деревьев тянулись к ним, точно костлявые руки чудовищ, жаждущих схватить свою добычу, а между стволами шевелился густой туман, скрывающий нечто зловещее. — О божечки… Где мы вообще?! — из груди Рогаты вырвался пронзительный, почти истерический визг, который эхом разлетелся между чёрных стволов. Она судорожно прижала лапы к груди, озираясь по сторонам так, словно из тумана вот-вот должно было выскочить нечто ужасающее. — Браво, Зуббл! Просто великолепно! — язвительно фыркнул Джекс, закатив глаза. — Теперь мы чёрт знает где, и ещё неизвестно, какая дрянь может скрываться в этой дыре! Ты, как всегда, в своём репертуаре. Довела Кейна — а расхлёбывать теперь всем нам! Он раздражённо пнул носком ботинка торчащий из земли корень и стал внимательно осматриваться. Его ухмылка оставалась привычно наглой, но напряжённый взгляд выдавал куда больше, чем ему хотелось показать. — Я всё же считаю, что ситуация не настолько безнадёжна, как кажется на первый взгляд, — спокойно произнёс Королёр своим привычным мягким тоном, будто пытался удержать остальных от паники. — Кейн редко делает что-то совсем уж бессмысленное. Возможно, если мы осмотримся, то найдём здесь нечто… интересное. Он сделал шаг вперёд и указал рукой на старое высохшее дерево, стоявшее неподалёку. Его искривлённый силуэт больше напоминал сгорбленное существо, замершее во тьме в ожидании добычи. — Тут не так уж и страшно. Вот, например… — Божечки! А вдруг это вовсе не дерево?! — вскрикнула Рогата, мгновенно перебивая его. Джекс растянул губы в хищной ухмылке. — Конечно, куколка. Это злобный вендиго, — зловеще протянул он почти шёпотом. — Сейчас он оторвёт твои плюшевые лапки, а весь наполнитель засунет себе поглубже в очко, чтобы прочувствовать тебя полностью… На секунду он замолчал, удивлённо моргнув. — Ого… А я ведь смог выругаться, — пробормотал он уже с искренним удивлением. — Значит, это какая-то слепая зона… М-да. Похоже, ты и правда сильно выбесила Кейна, Зуббл. Ушастый тихо усмехнулся и лениво обвёл взглядом остальных. Все выглядели напряжёнными: Рогата едва не дрожала от страха, Гэнгл нервно теребила свои ленточки, даже Зуббл казалась непривычно настороженной. И только Королёр, как всегда, будто существовал в собственном мире, сохраняя почти абсурдное спокойствие. Но спустя мгновение Джекс нахмурился. Среди знакомых силуэтов не хватало одного. Не было яркой пёстрой шапки. Не было маленького неугомонного гнома, который вечно пытался всех приободрить. — Эй… а где Помни? — встревоженно спросила Гэнгл, и в её голосе отчётливо прозвучал страх. Зуббл молча приобняла её за плечи, стараясь хоть немного успокоить. — Да не паникуйте вы раньше времени, — равнодушно бросил Джекс, хотя теперь даже он выглядел чуть менее уверенным. — Наверняка сидит где-нибудь неподалёку… Или вообще уснула в кустах. Шло время, а Помни всё не появлялась. Сначала никто не придал этому особого значения — мало ли, могла отстать, спрятаться или просто забрести не туда. Но чем дольше лес оставался безмолвным, тем сильнее тревога начинала сжимать всех изнутри. Рогата уже едва не срывалась на панику, громко выкрикивая её имя в густую темноту леса. Её дрожащий голос разлетался между деревьев и тут же тонул в вязкой тишине. — Помни-и-и! Божечки, пожалуйста, ответь! Зуббл и Гэнгл решили прочесать окрестности. Они медленно уходили всё дальше между чёрных стволов, стараясь не терять друг друга из виду. Джекс же, наблюдая за всей этой суетой, лишь раздражённо цокнул языком. — Ну конечно… Сейчас ещё коллективную истерику устроите, — пробормотал он себе под нос и, закатив глаза, пошёл в совершенно другую сторону. Он лениво брёл по узкой лесной тропе, пинком перекатывая мелкий камень перед собой. Под ногами неприятно хрустели сухие ветки, а над головой скрипели искривлённые деревья, будто тихо перешёптывались между собой. — Гениально… Просто великолепное приключение, — ворчал Джекс. — Тёмный лес, психованные куклы и, возможно, маньяк-людоед в кустах… Внезапно он остановился. Кусты справа едва заметно дрогнули. Любой другой решил бы, что это всего лишь ветер. Но ветер не умеет тихо всхлипывать. Джекс слегка прищурился. Без тени страха — скорее из чистого любопытства — он резко раздвинул густую листву. И застыл. На земле, прижавшись спиной к стволу дерева, сидела Помни. Одной рукой она судорожно держалась за ногу, а другой вытирала мокрые от слёз щёки. Услышав шум, девушка испуганно вскинула голову. Её огромные глаза были наполнены настоящим, почти животным страхом. Она даже перестала дышать на мгновение. Всхлипы тут же оборвались — словно Помни пыталась силой затолкать свой страх обратно внутрь. — О, Помни! А вот и ты, — протянул Джекс со своей привычной насмешливой ухмылкой. — А мы тебя уже обыскались. Думали, тебя тут кто-нибудь сожрал. Его глаза хитро сузились. — ЧТО?! — взвизгнула Помни, мгновенно побледнев ещё сильнее. — Тут правда есть кто-то, кто может нас сожрать?! — Тише-тише! — Джекс тут же зажал ей рот ладонью, едва сдерживая смешок. — Не ори так… А то он нас услышит. Помни замерла в ужасе. А ушастый лишь довольно ухмыльнулся. Её реакция явно доставляла ему искреннее удовольствие, но спустя пару секунд он всё-таки убрал руку. — Да успокойся ты, нет здесь никого, — лениво бросил он. — Наверное. А что с ногой? Чего ты вцепилась в неё так, будто это последний кусок хлеба в мире? Помни нервно сглотнула и отвела взгляд. — Когда нас сюда перенесло… меня отбросило дальше остальных, — тихо начала она. — А я… я боюсь темноты. Ну и побежала куда глаза глядят. Потом не заметила палку и… Она осторожно убрала ладонь с ноги. На коже виднелась рваная царапина, из которой всё ещё медленно стекала кровь. — Уже не так больно, — пробормотала Помни. — Но кровь почему-то всё ещё идёт… Кроличьей нос Джекса едва заметно дёрнулся. следующую секунду он неожиданно почувствовал, как во рту начало стремительно скапливаться слишком много слюны. Странное ощущение. Неприятное. Живот внутри будто на мгновение скрутило. Сам Джекс не понял, что именно с ним произошло, и тут же мысленно списал всё на обычное отвращение. — Фу… убери это, — скривился он, демонстративно прикрывая нос рукой. — И почему это так мерзко воняет? Помни удивлённо моргнула. — Воняет?.. — она осторожно наклонилась к ране и принюхалась. — Да вроде ничем не пахнет… — Ладно, хрен с тобой, — раздражённо буркнул Джекс, резко отворачиваясь. — Пошли к остальным, пока Рогата себе пятый инфаркт не заработала.

***

— Я нашел потеряшку! — выкрикнул Джекс, ступая на поляну, где остальные, вымотанные до костей, уже сидели на промерзшей земле. — Помни! Слава богу! Я так переживала! — радостно вскрикнула Рогата, стиснув подругу в крепких дружеских оковах, но, заметив, что та припадает на ногу, попытавшись устроиться поудобнее, тут же добавила: — А что с ногой?! — Да, история долгая. Не бери в голову — отмахнулась Помни. — Главное, сейчас уже почти не болит. Компания встала, будто солдаты в шеренгу, и принялась оглядываться. — Ну и чё делать-то будем? — сказала Рогата, с тревогой покосившись на Помни. — Эй, народ... А что это там? — пропищала Гэнгл, глядя в противоположную сторону. — Хм... На мой взгляд — это какой-то замок! — выкрикнул Королер, вскинув палец кверху. Все переглянулись и потянулись прямиком к таинственному зданию, которое отчего-то внушало им смутную тревогу и напряжение. Компания выглянула из-за густых кустов и принялась разглядывать дворец издалека. Величественное здание стояло на самом краю леса, там, где кончались последние робкие березы и начиналась гнилая, никем не меренная пустошь. Замок был далеко — так далеко, что его очертания сливались с дымным, тяжелым небом, и сначала путник подумал бы: просто скопление грозовых туч, случайно принявших форму твердыни. Но тучи не бывают такими острыми. С такого расстояния замок казался не строением, а болезнью ландшафта — злокачественным наростом на теле холма, обнажившим свои каменные позвонки. Багровая черепица сливалась в единое кровавое пятно, а грязно-белые стены походили на старую потрескавшуюся кость, высунувшуюся из могилы. Три красных окна в верхней башне горели тремя неровными точками — точно рубины в глазницах скелета. Даже отсюда было видно: это не свет, а три застывших кровавых следа на лике тьмы. Меж лесом и замком лежала полоса мертвой земли. Ни дерева, ни куста. Только серая, вылизанная ветрами грязь да редкие лужи, в которых отражалось то же багровое зарево, хотя вокруг не горело ни единого костра. Путник не мог объяснить себе, откуда берется это свечение — снизу ли, из-под земли, или сверху, с небес, — но оно обволакивало замок, словно саван, заставляя воздух над шпилями мерцать и плыть, будто преломляясь в горячем жире. Ветер доносил до них странные звуки. Не звон мечей и не крики — те слишком далеки. А низкий, тягучий гул, похожий на вздох гигантских кузнечных мехов. Это сам замок дышал. Его бойницы были ноздрями, провалы ворот — распахнутым ртом. А острые шпили — хитиновыми иглами, готовыми впрыснуть яд в небо. Джекс смотрел и чувствовал, как по спине стекает холодный пот. Что-то внутри подсказывало ему: замок тоже смотрит. Не окнами — всем своим чудовищным телом. Даже отсюда, за многие версты, он ощущал тяжесть этого взгляда, точно гигантский паук замер в центре паутины и ждал, когда нить дрогнет от первого неверного шага. Воронье, сидевшее на сухой ветке рядом с ним, вдруг сорвалось и полетело не прочь от замка — а прямиком к нему, стремительно и молчаливо, словно его позвали. Джекс проводил птицу взглядом и заметил: на полпути она исчезла. Не упала. Не свернула. Просто перестала быть — будто невидимая рука смахнула ее с мраморной доски. — Какая-то стремная херня... — тихо проговорила Помни и нервно сглотнула. — Ой, да посмотрите вы! Пом-Пом боится! Как мило, — Джекс ухмыльнулся и прищурился. — Да не ссыте вы! Это же супер-пупер приключение, которое приготовил для нас Кейн! Здесь нечего бояться. Но он сам понимал: что-то здесь не так. Он начал чувствовать это еще тогда, когда нашел раненую Помни. Что-то внутри будто толкнуло его вперед. К ней.

***

Подойдя к дверям — массивным, окованным почерневшим железом, — Джекс принялся долбиться в них по-хозяйски, будто к себе в сарай зашел. От каждого удара остальных обдавало холодным потом. Зуббл прошипела едва слышно, но зло: — Ты, еблан... Можно поаккуратнее, нет? — Да ладно, не ссы. Ничего не случится с твоей Гэнгл, с этой твоей… милашкой. Но договорить он не успел. Самодовольная усмешка сползла с его лица — а вместе с ней исчез и он сам. Пусто. Только воздух хлопнул, как парусина на ветру. Все ахнули. А потом начали лопаться, как мыльные пузыри, — один за другим. Через долю секунды они стояли уже внутри дворца. Холл встретил их тишиной. Не обычной тишиной, когда просто ничего не слышно, — а тяжелой, густой, словно под землей. Такая тишина давит на уши, закладывает их, как перед грозой, и от нее хочется кричать, лишь бы разорвать эту вязкую, гнилую немоту. Света здесь не было. Совсем. Ни луча солнца, ни отблеска луны. Огромные окна — стрельчатые, готические — наглухо заложили тяжелым черным бархатом. Бархат прибили к стенам ржавыми гвоздями: шляпки вылезли наружу, как суставы больных пальцев. Единственными живыми огнями здесь были свечи. Много. Сотни? Тысячи? Они теснились на массивных канделябрах из черненого серебра, расставленных вдоль стен на постаментах из красного дерева. Но света от них — кот наплакал. Ровно столько, чтобы сделать тьму еще более осязаемой, еще более близкой, еще более *личной*. Каждая свеча горела неровно, с красным, коптящим язычком. Язычок метался — то влево, то вправо, — будто кто-то невидимый дышал на него, то приближаясь, то отступая. Воск стекал по серебру многолетними белыми натеками. Похожими на сосульки. Похожими на слезы. Только слезы эти застыли давно и плакать уже не собирались. Тени не подчинялись законам природы. Они плясали не в такт пламени, а как будто под какую-то свою древнюю музыку — злую, ритмичную, бешеную. Они взбирались по стенам, где висели портреты в тяжелых рамах, и оживляли лица. Мертвые глаза на холстах начинали блестеть. Губы — кривиться в усмешке, в гримасе, в беззвучном крике. Но главной владычицей этого холла была люстра. Она висела под самым сводом, в центре, и казалась чудовищной черной медузой, застывшей в камне навечно. Огромная, ярусная, выкованная из черненого металла с вкраплениями позолоты. Только позолота давно потускнела и теперь напоминала не золото, а старые, желтые, рассыпающиеся зубы. На изогнутых рогах люстры, на хитиновых лапах, на ветвях, похожих на корни — сотни свечей. Двести? Триста? Они горели все разом. Но залу было все равно. Он глотал этот свет, как бездонная пасть, и не наедался. И тут, из ниоткуда — ни дверь не скрипнула, ни половица не ахнула, — появился Пузырек. — А ты что тут делаешь?! — Кейн сказал, сегодня я за главного, — пропел Пузырек и даже пританцовывать начал на месте от гордости. — Вы его обидели. Он сказал: никаких дел с вами не хочу иметь! Но вы не переживайте! Я сделаю это приключение… НЕ-ЗА-БЫ-ВА-Е-МЫМ! — О да, уже представляю, — усмехнулся Джекс, скрестив руки на груди. — И что там у нас будет? Пряничные домики? Феечки с крылышками? — Так вот! — Пузырек не заметил сарказма. — Вот что я придумал! Игра называется «Ночь длинных зубов». Я выбираю того, кто будет ведущим. А все остальные должны… — Подожди-подожди. То есть ты хочешь сказать, что… — возмущенно начала Зуббл, но Пузырек перебил ее, даже не глядя в ее сторону: — Заткнись, Зуббл! Так вот. Я выберу ведущего. А все остальные должны будут от него убегать! — То есть это как догонялки? Кошки-мышки? — Помни приподняла бровь, и в ее голосе проскользнуло что-то похожее на интерес. — Да! — Пузырек аж подпрыгнул. — Только вот остальные должны будут… пережить эту ночь. Голос его вдруг стал ниже. Гораздо ниже. Словно внутри него кто-то другой начал говорить. — Сейчас всё объясню подробно. Один из вас — вампир. Кто именно — узнаете через секунду. Я скажу. Вампир должен до рассвета выпить всю кровь у всех остальных. Если он это сделает — он выиграл. Остальные должны просто выжить. Дожить до рассвета. И тогда вы выиграли. Сейчас я назову, кто вампир. И вы начнете. — Погоди! Погоди-погоди! — Зуббл замотала головой. — То есть мы — обычные люди, а кто-то из нас — сверх-существо? Это не честно, блять! — Так! — Пузырек перевел свой згляд на Зуббл, в его глазах на секунду мелькнуло что-то жесткое. — Вампир — один. Он сильный. Быстрый. Опасный. Его цель: перебить вас всех по одному, выпить кровь. Он выигрывает, если не останется ни одного в живых. Остальные — группа. Вы слабее. Это факт. Но я, так уж и быть, дам вам всем по оружию. После того, как назову ведущего. Чтобы вы могли защищаться. Он обвел всех взглядом. Улыбнулся — но улыбка была не его. — Итак. Вампир сегодня — Джекс. Всем остальным — удачи не сдохнуть до утра. И запомните единственную подсказку. Не верьте тишине. Не верьте слезам. И если кто-то вдруг начнет говорить, что ему очень нужна ваша помощь… подумайте дважды. Щелчок. И Пузырька не стало. А в руках у каждого появилось оружие. У Королера — мачете. Тяжелое, с зазубринами на обухе, будто им уже не раз рубили не дрова. У Рогаты — револьвер. Красивый, с инкрустацией, но легкий, как погремушка. Она проверила барабан. Пусто. У Зуббл — нунчаки. Она покрутила их неумело, чуть не въехала себе по лицу и выругалась сквозь зубы. У Гэнгл — один-единственный осиновый кол. Острый, отполированный почти до стеклянного блеска, и такой маленький, что в ладони тонул. У Помни — бита. Обычная, бейсбольная, с намотанной у рукоятки изолентой. Помни взвесила ее в руке и усмехнулась одними губами: сойдёт. — Ну прекрасно, — промычала Рогата, глядя на бесполезный револьвер. — Просто замечательно. И тут из пустоты снова раздался голос Пузырька — веселый, как погребальный звон: — Ах да! Забыл сказать! Сейчас выключу свет везде. А ведущего перемещу в случайное место замка. Пусть ищет. Щелчок. Джекс, который в последнее мгновение успел бросить на Помни долгий, тяжелый, совершенно нечитаемый взгляд — исчез. Все шестеро остались стоять в темнеющем холле. Свечи моргнули раз. Другой. И начали гаснуть одна за другой, словно их сдували невидимые губы. — Так… Так, значит… — Гэнгл прижала кол к груди так крепко, что побелели костяшки. — Нам… нам нужно не попасться Джексу? В течение всей ночи? — Да, — ответила Рогата сухо, по-командирски. — Не попасться. И всё. — Тогда… может, просто спрячемся и переждем? — робко предложила Гэнгл. — Давай, — кивнула Рогата. — Только всем вместе нельзя. Сразу найдет, нас же как сельдь в бочке. — Согласна. — Помни перекинула биту с руки на руку. — Разделяемся. Каждый сам за себя. Или парами. Все закивали. Все, кроме Зуббл. Она уже стояла рядом с Гэнгл — плечо к плечу, локоть к локтю. — Гэнгл, — сказала она тихо, но твердо. — Пошли. Найдем какое-нибудь место потише. И переждем там. Гэнгл посмотрела на нее, помедлила секунду — и кивнула. И они вместе шагнули в темноту, откуда уже тянуло холодом и чем-то еще. Чем-то живым. Чем-то, что принюхивалось к ним из-за поворота.

***

Колокольчики на шутовской шапке предательски звенели в гробовой тишине темного коридора. Каждый шаг — дребезг. Каждый шаг — как заячья лапка по натянутой струне. Помни шла неспеша, сжимая биту в обеих руках, заведя её за голову, — изготовившись к удару. Тишина стояла такая всепоглощающая, что Помни слышала стук собственного сердца: словно кузнечный молот бил по раскалённому металлическому листу. Тук. Тук. Тук. И тут эхом пронёсся крик. Женский. Пронзительный, вперемешку с визгом и мольбой о помощи. — Рогата... — тихо, испуганно выдохнула Помни. И бросилась в ту сторону, откуда крик пришёл. Она бежала. Сердце с каждым метром начинало биться всё сильнее, всё громче — как будто хотело выпрыгнуть из груди и ускакать в темноту без неё. Девушка ворвалась на помощь. Добежала до развилки: два коридора расходились в разные стороны, и в голове, словно отрезвляющая пощёчина, пронеслось: …Не верьте тишине. Не верьте слезам. И если кто-то вдруг начнёт говорить, что ему очень нужна ваша помощь… подумайте дважды… Помни замерла на месте. Зрачки сузились. Затылок уловил чужое тяжёлое дыхание. Прямо за спиной. Не теряя ни секунды, она снова вцепилась в биту, замахнулась и резко развернулась. — Мне так нравится видеть в твоих глазах ярость и страсть... — прокатилось эхом по тёмному коридору. Голос обтекал стены, как масло по воде. — Это так завораживает... Помни судорожно вращала головой, шаря взглядом по углам, ища источник звука. — Ну же, Пом-Пом... — промурлыкал низкий голос, казалось, из самого воздуха. — Найди меня! Внезапно хрупкого плеча Помни коснулось что-то холодное — и она, не раздумывая, со всей силы рубанула битой. Звон! Она попала только в подсвечник. Тот покатился по каменному полу, высекая искры, а потом погас — и коридор стал ещё темнее. — Ой!.. — усмешка пронеслась прямо над ухом. Уже с другой стороны. Помни резко выдохнула — хлестко, как выстрел, — и нанесла удар в противоположную сторону. На этот раз она разнесла какую-то старинную картину. Осколки рамы и битого стекла веером рассыпались по полу, захрустели под ногами. — Упс, опять промах, Пом-Пом! Джекс открыто насмехался над ней. Злость вперемешку со страхом накрыли Помни с головой — и сбили крышку начисто. Она перестала целиться. Она перестала думать. Она просто стала размахивать битой во все стороны, раз за разом, чтобы не упустить ни единого угла, откуда доносился хоть шорох, хоть дыхание, хоть этот его гребанный смех. Она крушила подсвечники. Срывала портьеры. Одним ударом выбила из стены какой-то камень и тот улетел в темноту, громыхнув глухим, могильным стоном. И тут — финальным ударом, наотмашь, куда-то в непроглядную черноту — она всё же попала в кого-то. Удар пришёлся в тело. Плотно. Сочно. На лице Помни заиграла победоносная ухмылка. Она подошла ближе, уже предвкушая, как сейчас увидит скрючившегося Джекса, как наступит ему на грудь, как скажет что-то — и тут же споткнулась взглядом о то, что осталось на бите. Немного синтепона. Белого. Мягкого. Синтепона. Ухмылка сползла с её лица, как маска с мокрого лица. — Рогата! — Помни бросилась вперёд, упала на колени рядом с распластанной фигурой. — Господи, прости! Прости меня, блять! Рогата не отвечала. — Рогата?! — П-Помни... — Рогата закряхтела, пытаясь приподняться на локтях. Голос был слабый, сдавленный. — Больно же... — Лежи тут! — Помни вскочила, оглянулась по сторонам — темно, ничего не видно. — Лежи, не двигайся! Я сейчас кого-нибудь позову! Мы поможем тебе подняться и спрячем! Она развернулась и бросилась обратно в темноту, сжимая биту в одной руке, а другой вытирая с щеки что-то мокрое. Она не была уверена — пот это или слёзы. Она бежала вдоль коридора — готовая крушить всё на своём пути, лишь бы помочь Рогате. Бежала что есть мочи, сбивая дыхание, не чувствуя ног. Но тут начала замечать странное. Повторяющиеся моменты. Те же самые разбитые картины. Тот же самый подсвечник, валяющийся на полу. Шаг её стал замедляться сам собой. Она оглянулась — и пришла к ужасному осознанию. Она, казалось бы, бежала вперёд. Но на деле — это был зацикленный круг. Снова смех. Только теперь — ближе. Тягучий, как патока. — Выходи! Трусливый кролик! — грозно выкрикнула Помни, сжимая биту так, что костяшки побелели. — А ты обернись — и увидишь меня, — ответила усмешка. Прямо за спиной. Помни резко развернулась — и замерла на месте. Рогата. Почти без сознания, но всё ещё пытающаяся бороться — беспомощно дёргая руками и ногами. Её прижали к полу лицом вниз. Кукольные волосы распластались по каменным плитам. А сверху, держа её за эти самые волосы, приподнимая голову, как кошка приподнимает мышь перед тем, как перекусить хребет, — на ней сидел Джекс. — Малышка... — протянул он, не сводя с Помни своих глаз. Жёлтых. Ярких. Горящих. — Ты сделала всю работу за меня. Это так мило. Так... заботливо. Он слегка наклонил голову набок, и в этом движении было что-то жутко-грациозное. Хищное. — Я знал, что ты придёшь, Пом-Пом. Знал, что ты побежишь на крик. Ты всегда бежишь на крик. Такая... правильная. — Он почти мурлыкал, растягивая слова, словно пробовал их на вкус. — И такая вкусная. Знаешь, когда ты махала этой своей битой... когда злилась... твой запах становился совсем другим. Острым. Я чуть не кончил. Его глаза, жёлтые и узкие, сузились ещё сильнее. Оскал украшали два острых клыка — длинных, блестящих, влажных. Помни попыталась сделать шаг вперёд, но ноги не слушались. Словно приросли к полу. Словно сам воздух стал густым, как смола. — А ну отпусти её, хуесос, — выдавила она сквозь зубы. — Отпустить? — Джекс тихо рассмеялся, и смех этот вибрировал прямо в груди Помни. — О, я отпущу. Обязательно. Но сначала... я хочу, чтобы ты посмотрела. Он приблизился к шее Рогаты. Медленно. Подчёркнуто медленно. Как будто смаковал каждое мгновение. Как будто хотел, чтобы Помни запомнила каждую чёртову секунду. Рогата дёрнулась в последний раз. Её губы шевельнулись — без звука, почти без надежды. — П-Помни... — выдохнула она едва слышно. — Беги... Острые клыки — подобно лезвиям ножа, входящим в масло — резко воткнулись в плюшевую шею. Тело Рогаты дернулось один раз. Коротко. И обмякло. А глаза Джекса — всё так же пристально, не моргая, смотрели на Помни. В них не было ненависти. Не было злобы. Там было что-то другое. Голодное. Требовательное. Интимное. Он не спешил отрываться от шеи. Пил — и смотрел. Пил — и улыбался краем губ. Когда он наконец поднял голову, его подбородок и губы блестели в тусклом свете догорающих свечей. Он облизнулся. Медленно. Смакуя. Не отводя от Помни взгляда ни на секунду. — Какая же ты красивая, когда боишься, — прошептал он. Не насмешливо. Почти нежно. — И когда злишься. И когда вот так стоишь... и не знаешь, бежать тебе или броситься на меня с этой глупой битой. Он встал. Отшвырнул безвольное тело Рогаты в сторону, как ненужную куклу. Сделал шаг к Помни. Ещё один. — Не подходи, — предупредила она, и голос её дрогнул — всего на полтона, но Джекс услышал. — А что ты сделаешь? — он развёл руки в стороны, открывая грудь. Приглашая. — Ударишь меня? Убьёшь? Попробуй. Я разрешаю. — Губы его растянулись в улыбку, и на одном из клыков ещё алела капля. — Но знаешь что, Пом-Пом? Когда ты будешь заносить эту биту... твои глаза станут ещё ярче. А сердце — биться ещё быстрее. И я это услышу. Я всегда это слышу. Твоё сердечко... тук-тук-тук... оно поёт для меня. Он наклонил голову к плечу, прищурился — и в его взгляде мелькнуло что-то совсем не игровое. — Беги, — сказал он вдруг тихо. Почти ласково. — Беги, Пом-Пом. Мне нравится, когда моя еда убегает. Это делает её... вкусной. Он сказал это так, словно приглашал на танец. Словно не было в двух шагах тела Рогаты с прокушенной шеей. Помни смотрела в эти жёлтые глаза и чувствовала, как внутри неё всё переворачивается — от страха, от ярости и от чего-то ещё. Чего-то постыдного. Горячего. Того самого, что заставляет зверей в клетках метаться, когда хищник обходит их по кругу. — Пошёл ты нахуй, — прошептала она, пятясь назад. Бита ходила ходуном в её руках. Пальцы онемели. Ладони вспотели. — Уже был. Не понравилось, — Джекс сделал ещё шаг. Медленный. Неотвратимый. Как прилив. — Там слишком холодно. А ты... ты такая тёплая. Я чувствую твоё тепло отсюда. За метр. Лучше любой печки. Помни развернулась и побежала. Не туда, откуда пришла — она знала, что там ловушка, круг, вечный бег по спирали. Она рванула в боковой коридор, тот, что шёл под острым углом, где стены были уже, а потолок — ниже. На бегу она слышала его шаги. Не торопливые. Спокойные. Уверенные. Он не бежит. Он идёт. Как будто знает, что я никуда не денусь. — пронеслось у нее в голове. В конце коридора — дверь. Тяжёлая, дубовая, с заржавевшей ручкой. Помни навалилась всем телом, дёрнула — и та поддалась. Она влетела в комнату, захлопнула створку и задвинула засов, который каким-то чудом оказался на месте. Прислонилась спиной к холодному дереву. Сползла вниз. Сердце колотилось где-то в горле. В висках стучало так, что перед глазами плыли оранжевые круги. — Давай, давай, дыши, сука, — прошипела она себе под нос и зажала рот ладонью, чтобы не всхлипнуть слишком громко. Комната оказалась чьей-то бывшей спальней. Громадная кровать с балдахином — изодранным, висящим клочьями. Тяжёлые шторы на окнах, заколоченных снаружи. На стенах — зеркала в потрескавшихся рамах. Много зеркал. Слишком много. Помни избегала смотреть в них — боялась увидеть за своим плечом его улыбку. Тишина. Ни шагов. Ни дыхания. — Ну же... Где ты... — прошептала она. И тут из самого тёмного угла комнаты раздался голос. Не рядом. Нет. Казалось, он лился из стен, из пола, из воздуха: — Я здесь, Пом-Пом. Я всегда там, где ты меня не ждёшь. Она вскочила, выставив биту перед собой, как крест. Крутанулась на месте. — Выходи! Вы... выходи, падла! — Как грубо, — голос теперь звучал из-за левого плеча. Она ударила — пустота. Бита со свистом рассекла воздух и вонзилась в подушку на кровати. Из разорванной ткани вылетели перья, медленно оседая на пол. — Ты не боишься меня, Пом-Пом. Ты боишься себя. — Заткнись! — Своих мыслей. Своего... желания. — Голос теперь шёл из-под кровати. Помни отскочила, как ошпаренная. — Ты чувствуешь это, правда? То самое, от чего у тебя подкашиваются колени? Не ври себе. — Я тебя убью! — закричала она, но в голосе не было уверенности. — Убьёшь? — Джекс шагнул из темноты. Он был здесь. Всё это время был здесь. Сидел в кресле у камина, в котором не горел огонь, и просто ждал, когда она набегается. — Попробуй. Он поднялся. Медленно. Как зверь, который устал играть с едой и решил, что пора насыщаться. — Ты вся дрожишь. — Он приближался, и Помни пятилась, пока не упёрлась спиной в кровать. — Не от страха. Ну... не только от страха. — Не подходи ко мне. — А то что? Он оказался перед ней в одно мгновение. Раньше, чем она успела моргнуть. Его руки легли на её запястья — не сдавили, просто легли. Кончиками пальцев. Как угли. Ледяные и жгучие одновременно. — Отпусти! — она дёрнулась, но он не сжал — и от этого стало ещё страшнее. Он не держал её. Он просто... касался. — Могу отпустить, — сказал он, глядя ей прямо в зрачки. Его жёлтые глаза в темноте горели ровно и немигающе, как у змеи. — Могу уйти. Но ты знаешь, Пом-Пом... когда я уйду, ты останешься одна. В этом замке. В этой комнате. С этой... — он скользнул взглядом по её губам, по шее, по тому месту под ключицей, где билась жилка. Живая. Горячая. Пахнущая. — ...тягой. — Нет у меня никакой... — Есть. Он отпустил её руки и отступил ровно на шаг. Его лицо было в тени, но глаза горели — два уголька в черепе. — Докажи, — сказал он тихо. — Ударь меня. Прямо сейчас. Бей, не думай. Если сможешь. Помни подняла биту. Руки тряслись. Не от холода. Она замахнулась. Вложила всю силу — ярость, страх, отвращение, эту чёртову тягу, от которой хотелось то ли бить, то ли целовать, то ли делать что-то такое, от чего горят щёки и кружится голова. Джекс даже не шелохнулся. Он стоял, как статуя, с лёгкой усмешкой на губах — и принял удар в плечо. Бита отскочила с глухим стуком, как по мёрзлому дереву. — Слабовато, — протянул он. — Ты злилась сильнее. Что случилось? Во мне что-то изменилось за последние минуты? — Ты... ты её убил, — прохрипела Помни. — Рогату. Ты выпил её кровь у меня на глазах. — И ты всё ещё здесь. Не убежала. Не спряталась. Ты пришла за мной. — Чтобы убить. — Чтобы, чтобы, — согласился он легко, как с ребёнком. — Твоё «чтобы» плавает, малышка. Как поплавок. Оно то ныряет, то всплывает. И ты не знаешь, чего хочешь сильнее — забить меня до смерти или... Он снова шагнул вперёд. В этот раз — вплотную. Так близко, что она чувствовала его запах. Кровь. Железо. Холодную землю. И что-то пряное, вродье гвоздики. Ничего человеческого. Ни тепла. Ни дыхания. Его грудь не вздымалась. Потому что он не дышал. И это знание ударило Помни под дых сильнее, чем любой удар. Рядом с ней стояла мёртвая вещь, которая смотрела на неё голодными глазами и улыбалась клыками, всё ещё влажными от чужой крови. — Или чтобы я сам пришёл, — закончил он за неё шёпотом. — Сделал всю грязную работу. А тебе останется только... испачкаться. Помни подняла на него глаза. В них стояли слёзы. Злые, беспомощные, горячие. Она ненавидела его. Она хотела вонзить ему биту в живот, а потом — в глотку. А потом — провалиться сквозь землю. Но одна её рука — левая — вдруг... разжалась. Сама. Против воли. Пальцы легли на его грудь. Там, где под рубашкой у живого должно было биться сердце. Там было пусто. Холодно. И никакого тук-тук-тук. Только давящая тишина, от которой волосы вставали дыбом. — Видишь? — спросил он, и голос его стал тише, ниже, почти ласковый — от этого ещё страшнее. — Даже твоё тело меня не боится. Оно знает, что я не живой. Что я не могу согреть. Что у меня нет пульса. И всё равно... оно тянется. — Мы не одно и то же, — выдохнула Помни. Её пальцы дрожали на его ледяной груди, но она не убирала руку. Словно приросла. — Конечно, нет. — Он улыбнулся — и в этой улыбке не было насмешки. Только правда. Такая же острая, как его клыки. — Ты живая. Тёплая. Пахнешь жизнью, страхом... и ещё кое-чем. Тем, что течёт у тебя между ног, когда я смотрю на тебя вот так. Она дёрнулась, но он накрыл её ладонь своей — ледяной, сухой — и не дал убрать. Прижал её руку к своей мёртвой груди. — Чувствуешь? — прошептал он. — Ничего. Абсолютно ничего. Во мне нет крови, Пом-Пом. Кроме той, что я выпил. Там — пустота. И ты сейчас держишь её за руку. — Отпусти... — Не могу. — Он не врал. Его пальцы вдруг сжались — больно, до хруста. — Ты слишком... вкусная. Я пробовал чужую кровь. Она как вода. Твоя... твоя будет как вино. Я знаю. Я чувствую за метр. Он наклонился — медленно, давая ей время отшатнуться. Она не отшатнулась. Замерла, как кролик перед удавом. Его губы коснулись её шеи. Не укусили. Не укусили. Просто скользнули по коже — холодные, сухие, как пергамент. И Помни услышала собственный стон. Тот самый, который она ни за что не хотела бы издавать. — Тихо-тихо, — прошептал он в её шею, и его голос вибрировал прямо под кожей. — Я ничего не сделаю без твоего согласия, малышка. Кровь без желания — невкусная. Горькая. Я хочу, чтобы ты хотела. Чтобы ты сама попросила. Он провёл кончиками пальцев по её щеке. Ледяными. Скользкими от чужой крови. Джекс слишком увлёкся. Его ледяные пальцы скользили по её телу, собственнически сжимая бёдра, вжимая её спиной в край кровати. Он вживался в неё, не дыша, не моргая, наслаждаясь тем, как пахнет её страх — и её желание. Этот запах ударил ему в голову, застил рассудок, делал его глупым и жадным. Жадным до того, что он не заметил, как маленькая ручка Помни дотянулась до упавшей биты. Со всей силы — с мокрым от слёз и злости лицом — она ударила его в бок. Тупой удар пришёлся по рёбрам. Джекс даже не охнул — только дёрнулся, скорее от неожиданности. Этого рывка хватило, чтобы Помни выскользнула из его хватки, рванула к двери и вылетела в коридор. На бегу она закинула биту на плечо — ту самую, что ещё минуту назад казалась игрушкой, а сейчас весила как бревно. Дыхание сбилось, в лёгких жгло, а в голове — рваный, рваный ритм: беги, беги, беги. Чувство погони повисло на спине, как мокрый саван. Оно не давало сфокусировать взгляд — всё плыло, распадалось на цветные разводы. Помни бежала так, словно под её ногами трескался лёд и надо было успеть до того, как вода сомкнётся над головой. Но хуже всего было то, что творилось внутри. Там, внизу, между стройных ног, пульсировало. Горячо. Навязчиво. Противно и сладко одновременно. Каждый шаг отдавался тупой, тягучей волной — и Помни ненавидела себя за то, что её тело отзывалось на этого мёртвого ублюдка. За то, что его ледяные пальцы оставили следы, которые не смыть холодной водой. За то, что она помнила его голос, нашёптанный в шею. Он был так близко. Трогал её. Говорил такие вещи, от которых у неё сейчас подкашивались колени — и виновата была не только усталость. — Далеко не убежишь, сучка! — прозвучало за спиной. Не громко. Почти лениво. Он даже не бежал. Он шёл. Потому что знал: она никуда не денется. — Всё равно догоню. Ты слишком вкусно пахнешь, Пом-Пом. У тебя сейчас трусы насквозь мокрые, да? Я чую за двадцать метров. Помни зажмурилась, отгоняя его голос, его слова, эту гребанную правду, которая разливалась у неё между ног. Она старалась думать только о том, чтобы спастись. Но тут что-то образовалось у неё под ногами — то ли камень, то ли пустая рама от разбитой картины. Она споткнулась, подвернула лодыжку и полетела вперёд, больно ударившись коленями о холодный каменный пол. А когда подняла голову — поняла, что лежит прямо у его ног. Джекс стоял над ней. Сверху вниз. Не дыша. Не моргая. Жёлтые глаза горели в темноте, как два очага в преисподней. Он наклонил голову набок — и улыбнулся. Медленно. Со вкусом. — Н-но... как... — прошептала Помни, пытаясь отползти назад. Бита выпала из ослабевших пальцев и с грохотом покатилась куда-то в сторону. — Ты же был далеко... — Был, — он опустился на корточки перед ней, как хищник, который решил поиграть с добычей перед финальным рывком. — А теперь я здесь. Его пальцы легли на её лодыжку — ту самую, которую она подвернула. Ледяные, скользкие, чёртовы льдинки. Провели вверх по икре. Медленно. Как по струне. — Да... — выдохнул он, глядя ей в глаза. В этих жёлтых зрачках плавилось что-то тёмное, голодное, нечеловеческое. — Вот этот взгляд... Помни замерла. Её губы дрожали. Между ног пульсировало так сильно, что она боялась: он услышит. Он всё слышит. — Малышка... — Джекс наклонился ближе. Обхватил её лицо ледяной ладонью, большим пальцем провёл по нижней губе — влажной, распухшей от его же поцелуя минуту назад. — Ты даже не представляешь, как я тебя хочу сейчас. Он перехватил её руку — ту самую, которой она его ударила — и поднёс к своим губам. Поцеловал костяшки. Холодными, мёртвыми губами. Пристально глядя ей в глаза. — Ты ударила меня. Меня! — в его голосе не было злости. Только восторг. Извращённый, больной, дикий. — Ты знаешь, как это заводит? Когда в жертве есть стержень? Когда она не просто падает и плачет, а бьёт? Он отпустил её руку — и вдруг оказался ещё ближе. Его лицо нависло над ней, его лоб коснулся её лба. Холодный, как могильная плита. Она почувствовала, как её дыхание конденсируется на его мёртвой коже. — Я хочу попробовать тебя, — прошептал он. Каждое слово — как лезвие, которое входит под кожу. — Всю. Его рука легла ей на живот. Холодная, широкая, властная. Не спрашивая разрешения. Ниже. Ещё ниже. Замерла там, где ткань штанов натянулась от жара её тела. — Какая же ты горячая, — он почти застонал — низко, глухо, так, что это отдалось в её позвоночнике. — Я чувствую тебя через ткань. Я чувствую, как ты горишь. Помни вцепилась в его запястье. Дёрнула. Слабо. Просто потому, что надо было хоть что-то сделать — иначе она бы сейчас сама потянулась к нему. — Не... не надо... — выдохнула она, и это прозвучало как угодно, но не как отказ. — Не надо чего? — он усмехнулся прямо в её губы. — Не надо трогать? Не надо целовать? Или не надо останавливаться? Его нос скользнул по её шее, вдыхая — глубоко, жадно, как будто он пробовал её на вкус носом. — Ты пахнешь как моя первая смерть, Пом-Пом, — сказал он почти нежно. — Сладко и страшно. Он вжал её в пол своим телом — холодным, тяжёлым, неживым. Прижал так, что она чувствовала каждый дюйм этой ледяной плоти. Между её ног — его бедро. Твёрдое. Недвижное. — Я могу взять тебя прямо здесь, — прошептал он ей в ухо. — На холодном полу. Среди осколков. Никто не придёт. Никто не помешает. И ты даже не пикнешь. — Его рука скользнула под её футболку. Ледяная ладонь легла на голый живот. Выше. К рёбрам. К груди. — Потому что ты хочешь этого так же сильно, как и я, — закончил он. — Нет... — прошептала она. Но её тело выгнулось навстречу его руке. Само. Без приказа. Джекс улыбнулся — и в этой улыбке было всё: торжество, голод, и какая-то странная, почти человеческая нежность к этой девчонке, которая дрожала под ним, вся мокрая от страха и желания. — Твои губы говорят «нет», Пом-Пом, — он поцеловал её шею — холодно, собственнически, оставляя на коже следы-отпечатки. — А твоё тело... оно говорит «давай уже, ёбаный в рот». Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза. Его зрачки расширились, заполнив почти всю жёлтую радужку — чёрные, бездонные, голодные. — Скажи мне «да», — потребовал он. — И я сделаю с тобой такое, от чего ты забудешь своё имя. Или продолжай говорить «нет». Это веселит меня ещё больше. Он ждал. И Помни, тяжело дыша, чувствуя, как он давит на неё своим ледяным весом, чувствуя, как пульсирует низ живота, как горят щёки, как слёзы смешиваются с этой грязной, животной тягой... — Джекс... — выдохнула она. Не «да». Не «нет». Просто его имя. И этого оказалось достаточно. Он улыбнулся — широко, страшно, прекрасно — и припал к её губам холодным ртом. Помни захлебнулась его поцелуем. Ледяной рот вгрызался в её губы — без нежности, без прелюдий. Жестко. Собственнически. Джекс не целовал — он брал. Её дыхание, её слюну, её тепло — всё это утекало в него, и он становился жаднее с каждым мгновением. Одной рукой он держал её за затылок — пальцы вплелись в волосы, сжались, чуть потянули, заставляя запрокинуть голову. Второй — скользнул ниже по животу, сбил резинку штанов, полез внутрь, не спрашивая. Помни дернулась было — и тут же замерла, когда его холодные пальцы оказались там, где до него никто не был. О, как же он издевался. Не спешил. Не совал грубо. Проводил кончиками — медленно, мучительно, от одного горячего края до другого. Она была мокрой. Настолько, что это слышалось в каждом его движении. — Господи, Пом-Пом, — прошептал он ей в губы, не отрывая рта, просто шевеля ими по её распухшим, искусанным губам. — Там будто тропики. Я палец сейчас обожгу. — Заткнись... — прохрипела она. — А то что? — он слегка надавил — и её выгнуло дугой. Она не сдержала звука: короткого, сдавленного, стыдного. — Ударишь меня ещё раз? Ебашь, детка, да я за этим и пришёл. Он отстранился от её губ — чтобы посмотреть на неё сверху вниз. Жёлтые глаза в темноте. Кровь на подбородке — не Помни, чужая, старая, высохшая коркой. Два длинных клыка блеснули в отблеске свечей с другой стороны коридора. Он всё ещё был внутри неё, когда она почувствовала, как его пальцы сжались на её затылке. Не ласково. Властно. Собственнически. — Не торопись, — прошептал он ей в затылок, медленно выходя из неё. Она вздрогнула от пустоты, от холода, который вдруг исчез, оставив после себя жжение и сладкую боль. — Ещё не всё. Джекс перевернул её на спину. Резко. Без церемоний. Каменный пол впился в лопатки, но Помни даже не почувствовала — всё тело горело, пульсировало, требовало продолжения. Он встал над ней на колени. Навис. Его тень укрыла её целиком — широкие плечи, ледяная кожа, жёлтые глаза, которые в темноте светились как у зверя. Он смотрел на неё сверху вниз. Голодно. Повелительно. — Ты думала, всё? — он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то животное, опасное. — Нет, Пом-Пом. Ты только разогрелась. Он взял её за подбородок — жёстко, пальцами впился в щёки, заставляя смотреть прямо на себя. — Ты знаешь, чего я хочу сейчас. — Н-нет... — Врёшь, — он провёл большим пальцем по её нижней губе — влажной, искусанной, припухшей. — Твои глаза говорят "да". Твои губы говорят "да". Даже твои сраные слёзы — и те говорят "да". Он отпустил её лицо — и отстранился. Сел на корточки. Его глаза оказались ровно напротив её лица. — На колени, — сказал он. Не попросил. Приказал. Помни замерла. — Я сказал — на колени, сучка. Она медленно, сбивая локти в кровь о каменный пол, приподнялась. Встала на колени перед ним. Её голова была на уровне его пояса. Она смотрела в его живот, на тёмную ткань штанов, которые он так и не снял до конца — только расстегнул, только освободил себя. — Смотри на меня, — велел он. Она подняла глаза. Жёлтые. Горящие. Бездонные. — Развяжи ремень, — голос низкий, хриплый, почти рык. — Не зубами. Руками. Не торопись. Я хочу смотреть, как твои пальцы трясутся. Помни опустила взгляд. Пальцы действительно тряслись. Она потянулась к пряжке — холодный металл, тугой ремень. Дёрнула раз, второй. Язычок не поддавался. — Слабо, — протянул Джекс, и в голосе его скользнуло удовольствие. — Такая маленькая, такая неумелая. И такая красивая, когда пытается. Он накрыл её ладони своими — ледяными, огромными — и помог. Щёлкнула пряжка. Ремень упал на пол с глухим стуком. — Теперь пуговицу, — приказал он. Она расстегнула. Молнию. Не спеша. Слышала, как он дышит над ней — вернее, не дышит. Вампиры не дышат. Но этот звук — низкий, грудной, похожий на рык — вырывался откуда-то изнутри, из пустоты, где раньше было сердце. — Выхватывай, — скомандовал он. Помни опустила край его штанов. И замерла. Он стоял перед ней — огромный, тяжёлый. Не как у живого. Бледный, с синеватым отливом, как мрамор в склепе. Каждая вена проступала под тонкой кожей — тёмная, мёртвая сетка. И пульсировало там что-то — глухо, медленно, нечеловечески. — Нравится? — спросил он, и в голосе зазвучала плотоядная усмешка. — Я не знаю... — прошептала она. — Узнаешь, — пообещал он. — Открой рот. Она подняла на него глаза. В них стояли слёзы — и что-то ещё. Тёмное. Горячее. Стыдное. — Я сказал — открой рот, Помни. Она открыла. Он взял себя в руку — медленно, демонстративно провёл от основания до головки. И поднёс к её губам. Не касаясь. На расстоянии волоска. Она чувствовала холод, исходящий от него. И запах — металл, кровь, что-то солёное и чужое. — Возьми, — приказал он. — Медленно. Я хочу чувствовать, как ты боишься. Помни подалась вперёд сама. Сама. Её губы коснулись его головки — ледяной, гладкой, пульсирующей. Она лизнула — робко, неумело. Кончиком языка провела по влажному отверстию. Джекс выдохнул — громко, сквозь зубы, и его пальцы вцепились в её волосы. — Ещё, — велел он. Она взяла глубже. Губы скользнули по стволу — холодному, твёрдому, пугающе огромному. Она не знала, как это делать. Она никогда не делала этого. Но её тело слушалось его голода, а не её страха. Он слегка толкнулся бёдрами — и его член вошёл глубже, к горлу. Помни захрипела, дёрнулась, но он держал её за волосы крепко. — Терпи, — сказал он сверху. — Ты хотела грубо. Ты это получишь. Работай ртом, сучка. Она двигала головой — медленно, неуклюже, давясь, задыхаясь. Её слюна текла по подбородку, смешиваясь со слезами. Она чувствовала его вкус — холодный, острый, как лёд на языке. — Смотри на меня, — велел он. Она подняла глаза — красные, полные слёз. Он смотрел на неё сверху вниз, и в его жёлтых глазах горело чистое, животное удовольствие. — Ты даже не представляешь, как ты сейчас выглядишь, — прошептал он. — На коленях. Вся мокрая. С моим членом во рту. Идеально. Он начал двигаться сам — вбивался в её горло короткими, жёсткими толчками. Не глубоко — пока не глубоко. Давал ей привыкнуть. Дразнил. Играл. — Обхвати губами плотнее, — приказал он. — Не зубами, сучка, иначе я сделаю больно. И тебе это не понравится. Она послушалась. Втянула щёки, сжала губы вокруг его ствола. Он замер на секунду — и выдохнул с хрипом. — Вот так, — прошептал он. — Вот так, Пом-Пом. Ты учишься. Он отпустил её волосы — и она продолжала сама. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Набирая ритм. Глубже. Быстрее. Дав себе в горло. Кашляя, задыхаясь, слюна текла по подбородку, по шее, по груди. — Глотай, — приказал он. — Каждый раз, когда доходишь до основания — глотай. Я хочу чувствовать, как твоё горло сжимается. Она глотала. Он стонал — глухо, сдавленно, как зверь в клетке. — Ещё, — хрипел он. — Ещё, маленькая. Почти... почти... Его пальцы снова вцепились в её волосы — на этот раз больно, до искр из глаз. Он толкнулся бёдрами — глубоко, до упора. Она захрипела, вцепилась ногтями в его бёдра, но не отстранилась. Не посмела. — Прими всё, — прошептал он ей прямо в макушку. — Прими, как хорошая девочка. И кончил ей в горло. Холодный, густой, тягучий. Она глотала. Давилась. Глотала снова. По её щекам текли слёзы, смешиваясь со слюной и чем-то ещё. Вкус — солёный, металлический, чужой. Вкус смерти, смешанной с желанием. Он стоял над ней, тяжело дыша — нет, не дыша, вибрируя — и смотрел, как она судорожно сглатывает последнее. — Открой рот, — велел он. Она открыла. Пусто. — Хорошая девочка, — он провёл большим пальцем по её нижней губе, стирая белую каплю в углу рта. — Хорошая, грязная, послушная девочка. Он наклонился, схватил её за подбородок и поцеловал. Грубо. Вкусом себя на её губах. — А теперь, — прошептал он, — теперь я покажу тебе, что бывает с теми, кто так хорошо сосёт. Вставай к стене спиной ко мне. Ножки раздвинь. Широко. И сними штаны, — сказал он. Не попросил. Сказал. — Нет... — Я сказал — вставай к стене и снимай штаны, — повторил он, и его голос стал глубже, ниже, опаснее. — Либо ты сама. Либо я разорву их нахер. Ткань тонкая. С одним рывком справлюсь. А ты будешь бегать по этому замку с голой задницей. И мне это очень понравится. Помни смотрела на него. Дышала рвано, часто. Стыд боролся с тем, что творилось внизу живота. Помни стояла перед ним — трясущаяся, мокрая, вся красная от стыда и того жара, который разливался по всему телу. Её пальцы всё ещё дрожали, когда она расстегнула джинсы. Молния предательски громко звякнула в тишине коридора. Она стянула их вниз — неуклюже, цепляясь тканью о влажные бёдра, о колени, о лодыжки — и наконец отбросила в сторону. Один кусок одежды упал на каменный пол. Потом второй. Она осталась в одной футболке — длинной, тонкой, почти прозрачной от пота и его слюны, которая всё ещё блестела на её шее. Футболка доходила едва до середины бедра, но даже так не прикрывала ничего. Чёрные кружевные трусики — единственное, что осталось между ней и его голодными глазами. Тонкая полоска ткани, уже насквозь мокрая, прилипшая к телу так, что он видел каждый изгиб, каждую складочку. Помни мялась с ноги на ногу. Её бёдра сжимались — то ли от холода, то ли от стыда, то ли от того, что внизу пульсировало так сильно, что стоять было почти невозможно. Она краснела. Сильно. Вся — от корней волос до ключиц, до груди, которая тяжело вздымалась под тонкой тканью. Джекс смотрел на неё, не моргая. — Блять... — выдохнул он тихо, почти благоговейно. — До чего же ты милая, Пом-Пом... Его голос звучал низко, хрипло, словно он сдерживал себя из последних сил. Но в этом "милая" не было ни грамма нежности. Это было то, как хищник говорит о трепещущей добыче, которая сама забрела в его логово. Он сделал шаг к ней. Один. Второй. Она попятилась — и тут же упёрлась спиной в холодную каменную стену. Отступать было некуда. — Ты даже не представляешь, — он подошёл вплотную, навис над ней, упёршись ладонями в стену по обе стороны от её головы, — как я хочу разорвать эти трусы и трахнуть тебя прямо здесь. Прямо сейчас. Пока ты дрожишь и смотришь на меня своими испуганными глазами. Он опустил взгляд. Смотрел на её грудь — соски затвердели под тканью, их было видно даже в темноте. На её живот — плоский, напряжённый, подрагивающий. На то место между ног, где кружево уже ничего не скрывало — мокрое пятно расползлось по ткани, тёмное, откровенное. — Ты даже не в трусиках, — констатировал он. — Ты в мокрой тряпке, и я вижу всё. Каждую чёртову складочку. Он опустил одну руку — медленно, дразняще — и провёл пальцем по влажной полоске ткани. Сверху вниз. По самому центру. Надавил — и Помни вцепилась в его плечи, выгнулась, всхлипнула. — Влажная, — протянул он, поднося палец к своим губам и облизывая. — Сладкая. Я хочу больше. Он схватил её за край трусов — двумя пальцами — и резко дёрнул вниз. Кружево треснуло по шву. Разорванная ткань упала к её ногам. Помни осталась совершенно голой под футболкой. Футболка задралась сама — от того, как она дёрнулась, — и теперь висела на плечах, открывая всё: маленькую грудь с твёрдыми, набухшими сосками, плоский живот — и там, ниже, влажные, припухшие, раскрытые губы, которые пульсировали от каждого его взгляда. — Раздвинь ноги, — приказал он. Она не пошевелилась. — Я сказал — раздвинь ноги, сучка. Или мне прижать тебя к стене и раздвинуть самому? Мне несложно. Тебе — больно. Помни медленно развернулась к нему спиной, дрожа, развела бёдра. Широко. Так широко, что почувствовала холодный воздух на самом сокровенном месте. Джекс опустился на корточки перед ней. Его лицо оказалось ровно напротив её промежности. Она чувствовала его дыхание — нет, у него не было дыхания, это был просто холод, который щекотал кожу. Он смотрел. Просто смотрел — долго, пристально, не отрываясь. — Красивая, — сказал он наконец. — Грязная, мокрая, красивая киска. Я хочу её попробовать. И он сделал это. Его язык — холодный, длинный, острый — провёл по всей длине, снизу вверх, от входа до клитора. Один раз. Медленно. Со вкусом. Помни закричала — и тут же зажала рот ладонью, чтобы не разбудить весь замок. — Не смей закрываться, — он отстранился на секунду и прижался к нее уху. — Я хочу слышать каждый твой звук. Каждый всхлип. Каждый стон. Иначе я остановлюсь, и ты будешь стоять здесь мокрая и неудовлетворённая до утра. Договорились? Она убрала руку. Он снова опустил лицо между её ног. На этот раз — без нежности. Его язык ворвался в неё — грубо, глубоко, как маленький холодный член. Он лизал её изнутри, вылизывал каждый миллиметр, всасывал её соки, которые текли по его подбородку, смешиваясь со слюной. Помни вцепилась в холодную стену — не пытаясь сбежать, наоборот, прижимая к его лицуближе, сильнее. Её бёдра дрожали. Колени подкашивались. — Джекс... — простонала она. — Джекс, блядь... — Что? — промычал он, не отрываясь, вибрируя языком у неё внутри. — Что, Пом-Пом? Скажи. — Ещё... не останавливайся... Он усмехнулся — и эта усмешка отдалась вибрацией прямо в её клиторе. Он обхватил его губами — холодными, влажными — и начал сосать. Медленно. С нажимом. То втягивая, то отпуская. То покусывая — остро, почти до боли. Она кончила. Неожиданно для себя. Взрывно. Всё тело свело судорогой, ноги подкосились, и она сползла по стене вниз, прямо на него, на его лицо, которое всё ещё было между её бёдер. Джекс поймал её — подхватил под задницу, приподнял, не отрывая рта. Она тряслась в его руках, кончая, сжимая бёдрами его голову, не в силах вымолвить ни слова. Он пил её — не кровь, нет, то, что текло из неё сейчас, — жадно, глубоко, урча от удовольствия. Когда оргазм наконец отпустил, Помни обмякла. Повисла на нём, как тряпичная кукла. Её голова упала ему на плечо, дыхание — рваное, хриплое. Джекс, развернув ее обратно лицо к нему, поднялся, держа её на руках. Её трусики — разорванные, бесполезные — остались лежать на полу. Он прижал её к стене — спиной к холодному камню — и она заскулила от контраста: холод сзади, жар спереди, его твёрдый, ледяной член упирается ей в живот. — Теперь моя очередь, — прошептал он ей на ухо. — Ты кончила. А я — хочу еще. Одной рукой он держал её под задницу, приподнимая. Второй — направил себя. — Обхвати меня ногами, — приказал он. — Крепко. И не отпускай, иначе я войду слишком глубоко и порву тебя. Помни обвила его талию дрожащими бёдрами. Пятки скрестились у него на пояснице. Он вошёл в неё одним движением — резко, глубоко, до конца. Никакой нежности. Никакой подготовки. Просто взял — то, что принадлежало ему с той секунды, как она сказала его имя. Помни закричала — громко, не сдерживаясь. Её голос эхом разнёсся по коридору, отразился от стен, от потолка, от разбитых картин в старых рамах. — Кричи, — прорычал он, вбиваясь в неё снова и снова. — Кричи, сучка. Пусть все слышат, как я ебу тебя у стены, как мокрую шлюху. Каждый толчок был жёстким. До основания. Он выходил почти полностью — и врезался снова, растягивая её, наполняя своим ледяным, огромным членом. Помни цеплялась за его плечи, царапала спину, оставляя красные полосы на его мёртвой бледной коже. Она сжималась вокруг него — каждый раз, когда он входил, её внутренние мышцы судорожно сжимались, не пускали, но он прорывался, грубо, властно, не спрашивая разрешения. — Ты чувствуешь? — прохрипел он ей в шею. — Как я растягиваю тебя? Как глубоко я внутри? — Да... — выдохнула она. — Да, блять... — Скажи, что ты моя. — Я твоя... — Громче. — Я ТВОЯ! Он задвигался быстрее. Жестче. Стена билась о её спину, холод проникал сквозь футболку, сквозь кожу, до самых костей. — Повернись, — приказал он, выходя из неё резко. Она едва стояла на ногах. Он развернул её обратно сам — поставил лицом к стене, нагнул, заставил упереться ладонями в холодный камень. — Ноги шире, — скомандовал он, пнув её лодыжки носком ботинка. — Ещё шире, Пом-Пом. Я хочу видеть, как ты принимаешь меня сзади. Она подчинилась. Ноги дрожали, колени почти подкашивались, но она стояла — широкая, открытая, доступная. Он вошёл сзади. Одним движением — глубоко, грубо, до крика. Одной рукой Джекс держал её за бедро — впивался пальцами в мягкую плоть, оставляя синяки. Второй — намотал её волосы на кулак, потянул назад, выгибая спину колесом. — Смотри на меня, — велел он. Она повернула голову, насколько могла. — Видишь, какая ты сейчас? Растрёпанная. Мокрая. С членом в заднице. Твои подруги где-то прячутся в темноте, а ты — на коленях, и тебя ебёт тот, кого боится весь замок. Он вколачивался в неё. Ритмично. Беспощадно. Каждый толчок сопровождался хлюпающим звуком — настолько мокрой она была. — Будешь кончать на мой член, Пом-Пом? — спросил он, наклоняясь к её уху. — Будешь сжиматься вокруг меня, пока я не залью тебя изнутри? — Да... — простонала она. — Да, да, да... — Тогда работай сама, — неожиданно он замер. Перестал двигаться. Просто стоял внутри неё, не шевелясь. — Я не буду двигаться. Если хочешь кончить — скачи на моём члене сама. Как шлюха. Помни замерла на секунду. Потом начала двигаться. Медленно, неумело — подаваясь назад, на него, и вперёд. Её собственный ритм — неловкий, жадный, отчаянный. Он смотрел на неё сверху вниз, не помогая, не подталкивая. Просто стоял и наслаждался видом. — Быстрее, — велел он. Она ускорилась. — Глубже. Она вжималась в него так, что чувствовала каждую деталь его члена — каждый изгиб, каждую пульсирующую вену. — Кончай, — приказал он. И она кончила. Судорожно, с хриплым криком, сжимаясь вокруг него так сильно, что он замер с открытым ртом — и кончил следом. Глубоко. Холодно. Пульсируя внутри неё, заливая её своим мёртвым, густым семенем. Они стояли так несколько секунд. Или минут. Помни не знала. Её сознание плыло. Джекс медленно вышел из неё. Посмотрел на то, как из её растянутого, покрасневшего отверстия вытекает сперма, смешиваясь с её собственными соками, стекает по внутренней стороне бедра, капает на пол. Он опустился на колено — и провёл пальцем по её влажной ноге, собирая эту смесь. — Открой рот, — велел он. Она открыла. Он вложил пальцы ей в рот — и она послушно облизала их, чувствуя вкус себя и его. — Хорошая девочка, — прошептал он, поцеловав её в лоб. И вдруг его взгляд изменился. Потемнел. Стал тяжёлым. — Ты думала, это всё? — спросил он, и его голос снова упал на октаву. — Нет, Пом-Пом. Ночь только началась. А у меня есть ещё одно место... которое я хочу попробовать. Он перевернул её на живот — резко, без предупреждения. — На колени, — приказал он. — Лицом в пол. Задницу подними. Я хочу трахнуть тебя раком. Помни замерла. — Я сказал — задницу подними, сучка. Или ты забыла, кто здесь главный? На колени, — повторил он, и в голосе зазвенело железо. — Быстро. Помни опустилась на четвереньки. Её руки дрожали так сильно, что ладони скользили по холодному камню. Колени тут же промокли — от её собственных соков, которые всё ещё текли по внутренней стороне бёдер. Джекс встал позади неё. Она чувствовала его — даже не касаясь. Холод, который исходил от его тела, окутывал её спину, её ягодицы, её влажную, пульсирующую промежность. — Выше задницу, — скомандовал он и толкнул её таз вверх носком ботинка. — Я хочу видеть, как ты открываешься для меня. Помни прогнулась в пояснице. Её лицо оказалось в нескольких сантиметрах от каменного пола, а задница — высоко поднята, выставлена на показ. Она чувствовала, как холодный воздух касается её влажных губ, как они пульсируют, как всё внутри сжимается в ожидании. — Блядь, — выдохнул Джекс у неё за спиной. — Какая же ты грязная, малышка. Вся мокрая. Вся раскрытая. Ты даже не представляешь, как я хочу войти в тебя еще раз прямо сейчас. Он опустился на колени позади неё. Его бёдра коснулись её ягодиц — ледяные, твёрдые. Она вздрогнула. Его член упёрся ей между ног — скользнул по влажным губам, по клитору, по входу. Он дразнил её, двигая бёдрами вперёд-назад, заставляя свой ствол скользить по её мокрой щели, но не входя. — Хочешь? — прошептал он ей в затылок, наклоняясь всем телом. — Да... — Как сильно? — Очень... — Скажи это. Скажи, что ты хочешь, чтобы я трахнул тебя раком, как самую последнюю шлюху. Помни сглотнула. Слёзы смешивались со слюной на её губах. — Трахни меня, — прошептала она. — Трахни меня раком, Джекс. Как шлюху... — Громче. — ТРАХНИ МЕНЯ РАКОМ, КАК ШЛЮХУ! Он вошёл. Резко. Глубоко. До самого основания. Помни закричала — не от боли, нет, боль прошла ещё после первого раза. Сейчас это было что-то другое. Ощущение полноты. Он заполнил её всю — каждую складку, каждый миллиметр. Ледяной, твёрдый, огромный член распирал её изнутри, и она чувствовала, как её стенки сжимаются вокруг него, не пускают, но он прорывался всё глубже. — Бля... — выдохнул он, и в его голосе не было ничего человеческого. — Какая же ты тёплая внутри... Я сейчас растаю, нахуй. Он замер на секунду — давая ей привыкнуть. Но не из нежности. Из расчёта. Он хотел, чтобы она чувствовала каждый его толчок. Чтобы ни один не прошёл мимо. Потом начал двигаться. Медленно. Глубоко. Выходил почти полностью — так, что она чувствовала пустоту, — и снова врезался в неё, до самого конца. — Считай, — приказал он. — Что? — Считай толчки. Вслух. Я хочу слышать твой голос, когда ты будешь считать, как я тебя имею. — Раз, — выдохнула она, когда он вошёл. — Два. Три. — Громче. — ЧЕТЫРЕ. ПЯТЬ. ШЕСТЬ. Он ускорился. Его бёдра врезались в её ягодицы с мокрым, хлюпающим звуком. Каждый толчок сопровождался её криком — сорванным, хриплым, отчаянным. — СЕМЬ. ВОСЕМЬ. ДЕВЯТЬ. Он схватил её за волосы — намотал на кулак, потянул назад. Её спина выгнулась дугой, голова запрокинулась, и она увидела его — жёлтые глаза, оскал, капли пота на лбу. У вампиров не бывает пота. Это была её влага. Она была на нём везде — на лице, на шее, на груди. — Десять, — прошептала она, глядя в его глаза. — Хорошая девочка, — прорычал он и вонзился в неё с такой силой, что её ладони проехали по камню, сдирая кожу. Он отпустил её волосы — и схватил за бёдра. Обеими руками. Впился пальцами в мягкую плоть так сильно, что на утро останутся синяки в форме его рук. — Сама двигайся, — приказал он, замирая внутри неё. — Я больше не буду. Хочешь кончить — работай сама. Насаживайся на мой член, как шлюха. Помни начала двигаться. Сначала медленно — подаваясь назад, на его ствол, и вперёд, почти выскальзывая. Он стоял неподвижно, как каменное изваяние, и смотрел на неё сверху вниз. — Быстрее, — снова велел он. Она ускорилась. — Глубже. Она вжималась в него так, что он упирался в самое нёбо, в ту точку, от которой темнело в глазах. — Не останавливайся. Она не останавливалась. Её бёдра двигались в бешеном ритме — вверх-вниз, вверх-вниз. Из неё текло так сильно, что соки стекали по его яйцам, по её ногам, капали на каменный пол, образуя маленькую лужицу. — Ты слышишь? — спросил он, наклоняясь к её уху. — Как твоя киска хлюпает на моём члене? Какая же ты мокрая шлюха, Пом-Пом. — Да, — простонала она, не прекращая двигаться. — Да, я шлюха. Твоя шлюха. — Чья? — ТВОЯ! Он не выдержал. Схватил её за бёдра — и начал вбиваться сам. Жёстко. Глубоко. Быстро. Каждый толчок — как удар молотом. Она вцепилась в каменный пол, царапая его ногтями, и кричала — громко, не сдерживаясь. — Кончай, — приказал он. — Кончай сейчас же, иначе я вытащу и оставлю тебя мокрой и пустой до утра. — Не могу... — Можешь. Ты на грани уже минуту. Просто отпусти. Она закрыла глаза. Расслабила мышцы. И её накрыло. Оргазм пришёл так внезапно — как цунами. Он начался где-то в глубине живота, разлился по всему телу, ударил в голову, в кончики пальцев, в каждый волосок на её теле. Она закричала — долго, на одной ноте, срывая голос. Её тело выгнулось дугой, мышцы свело судорогой, и она сжалась вокруг его члена с такой силой, что он замер на секунду, приоткрыв рот. — Блядь... — выдохнул он, чувствуя, как её стенки пульсируют вокруг него. Он продолжал двигаться — через её оргазм, через её крики, через её судорожные попытки отползти. Он держал её за бёдра и вбивался снова и снова, продлевая её удовольствие, делая его почти болезненным. — Ещё, — прошептал он. — Ещё один. Ты можешь. — Не... не могу... — МОЖЕШЬ. Он ускорился. Жёстко. Беспощадно. Его член двигался в ней как поршень — ритмично, глубоко, без остановки. И она кончила снова. Второй раз подряд. Без перерыва. Её тело билось в конвульсиях, глаза закатились, изо рта вырвался хриплый, почти беззвучный стон. Она потеряла контроль над собой — над своим телом, над своими мышцами, над тем, что говорила. — Внутрь, — прошептала она, сама не понимая, что говорит. — Кончи в меня. Пожалуйста... — Пожалуйста — кого? — Пожалуйста, хозяин. Джекс замер на секунду. Его глаза вспыхнули — жёлтым, голодным, безумным светом. — Хорошая девочка, — прошептал он. — Очень хорошая девочка. Он вонзился в неё в последний раз — глубоко, до основания. Его член пульсировал внутри неё, готовясь извергнуться. И в этот самый момент, когда напряжение достигло пика, когда его тело замерло в сладкой судороге, он наклонился к её шее. — Одну секунду, Пом-Пом, — прошептал он ей прямо в кожу. — Я хочу попробовать тебя. Настоящую. Его клыки коснулись её шеи — холодные, острые, как лезвия. Не впились. Просто коснулись. Она почувствовала лёгкий укол — как от иглы, как от укуса комара. И замерла. — Не бойся, — прошептал он, чувствуя, как её пульс участился под его губами. — Совсем чуть-чуть. Я хочу почувствовать, какая ты на вкус, когда кончаешь на мой член. Он укусил. Слегка. Аккуратно. Его клыки вошли в её шею — не глубоко, ровно настолько, чтобы открыть тонкую кожу и почувствовать, что течёт под ней. Помни вскрикнула — не от боли, нет. От неожиданности. И от того, как это ощущалось. Как будто всё её тело стало одним сплошным эрогенным местом. Каждый нерв горел. Каждая клетка кричала. Джекс застонал — низко, гортанно, вибрируя губами на её ране. — Бля... — выдохнул он, и в голосе его не было ничего человеческого. — Ты даже не представляешь... Какая же ты... Господи... Он пил. Маленькими глотками. Медленно. Смакуя. Вкус её крови заполнил его рот — тёплый, сладкий, пряный. Как самое дорогое вино. Как огонь, который разливался по его мёртвому, ледяному телу, заставляя его чувствовать себя живым. — Ты как наркотик, — прошептал он, не отрываясь от её шеи. Его язык скользнул по ранке, собирая выступившие капли. — Я никогда не пробовал ничего подобного. Твоя кровь... она как ты сама. Горячая, сладкая, дикая. Он сделал ещё глоток. И ещё. Каждый глоток сопровождался пульсацией его члена внутри неё — он всё ещё был там, твёрдый, огромный, готовый кончить в любую секунду. Помни чувствовала, как он пьёт. Не больно — странно. Как будто что-то вытекало из неё, что-то важное, но при этом она чувствовала себя наполненной им. Его холодом. Его желанием. Его голодом. — Ты моя, — прошептал он в её кровоточащую ранку, и его голос вибрировал прямо под её кожей. — Теперь ты моя навсегда. Я выпил тебя. Ты выпила меня. Мы связаны. Он оторвался от её шеи — но не полностью. Его губы всё ещё касались ранки, язык скользил по ней, зализывая, собирая последние капли. — А теперь, — прошептал он, — кончи со мной. Сейчас. Он начал двигаться внутри неё — последние, самые глубокие толчки. Его член пульсировал, набухал, готовясь извергнуться. И он кончил. Одновременно с тем, как его язык в последний раз лизнул её шею, одновременно с тем, как её тело сжалось вокруг него в предпоследней судороге — его семя хлынуло внутрь неё. Горячо. Обильно. Пульсируя в такт его сердцу — которого у него не было. Он укусил её снова. Сильнее. Вкус её крови смешался со вкусом его собственного оргазма, и это было самое прекрасное, самое грязное, самое божественное, что он когда-либо пробовал. Помни кончила в тот же миг. В третий раз за ночь. Её тело выгнулось, она закричала — громко, отчаянно — и почувствовала, как его клыки всё ещё в её шее, как он пьёт её кровь, смешанную с её собственным удовольствием. Когда всё кончилось, он медленно вытащил клыки из её шеи. Провёл языком по ранке — заживляя, успокаивая. Поцеловал — нежно, почти благоговейно. — Сладкая, — прошептал он, облизывая губы. — Самая сладкая из всех, кого я пробовал. Он остался внутри неё. Обнял. Прижал к себе — холодный, сильный, чужой. А Помни, обессиленная, мокрая, с маленькими ранками на шее и с его семенем внутри, провалилась в темноту.

***

Они стояли в холле замка. Все. Рассвет только начал пробиваться сквозь тяжёлые бархатные шторы — грязно-серый, усталый, как после похорон. Свечи догорели почти до конца, оплывшие, чадящие. Воздух был спертый, холодный — и тяжёлый от того, чего никто не произносил вслух. Рогата лежала в углу, накрытая пледом. Её лицо было бледным, почти белым, на шее темнели две маленькие ранки. Живая. Слабая, но живая. Гэнгл сидела рядом с ней, держала её за плюшевую руку и не поднимала глаз. Все сгрудились у стены, подальше от двери, от лестницы — и друг от друга. Только двое стояли чуть в стороне. Помни — прислонившись к каменному столбу, с битой в опущенной руке — выглядела так, будто только что вышла из боя. Волосы — спутанные, мокрые у висков, торчали во все стороны, как после долгой беготни. Футболка была задрана на боку, открывая полоску бледной кожи с тёмным, расплывчатым синяком — следом от чьих-то жадных пальцев. На шее, на самом виду, красовался яркий, ещё алеющий укус — две аккуратные ранки, припухшие, окружённые тёмно-фиолетовым засосом, который сползал на ключицу, как клеймо. Губы Помни опухли. Не до крови, не разбитые в мясо, но припухшие, красные, будто она долго и жадно целовалась с кем-то, у кого вместо губ — лёд и железо. Она не прятала их, не облизывала, не сжимала. Смотрела на всех спокойно, и в этом спокойствии было что-то новое — сытая, ленивая уверенность. Её глаза, обычно такие испуганные, сейчас блестели ровно и тяжело, как у кошки, которая наелась и теперь просто наблюдает за суетой вокруг. Она стояла странно — чуть шире, чем обычно, расставив ноги, будто внизу всё ещё саднило и ныло, и ей было удобнее так — с опорой на биту, с расслабленными бёдрами. Каждое движение было медленным, чуть скованным, но не от боли — от усталости. Хорошей усталости. Рядом с ней — на расстоянии вытянутой руки, но как будто ближе, чем кто-либо из них был друг к другу — стоял Джекс. Шапка с колокольчиками, которая принадлежала Помни болталась у него на поясе. Волосы растрёпаны — но иначе, чем у неё. Если у Помни это выглядело как хаос, то у него — как нарочитая небрежность хищника, который только что умылся и теперь ждёт, когда высохнет. На его губах — лёгкая, почти незаметная улыбка. Не злая. Не насмешливая. Довольная. Как у пса, который отыграл свою партию и теперь может отдыхать, глядя, как суетятся остальные. Его жёлтые глаза скользили по комнате лениво, без напряжения, и каждый раз, когда взгляд касался Помни, он задерживался на ней на секунду дольше, чем следовало. Они не смотрели друг на друга. Но воздух между ними был какой-то другой. Более плотный, что ли. Более горячий. Королер стоял в углу и смотрел на них тяжёлым, изучающим взглядом. Он видел всё: как Помни опирается на биту чуть шире обычного, как она ставит ноги, как трогает свой затылок и морщится от боли в запястьях, на которых темнеют красные полосы — следы чужой хватки. Видел, как Джекс поправляет ремень, и как на его бледных пальцах — ссадины, будто кто-то вцепился в них ногтями и не отпускал долго-долго. Он ничего не сказал. Зуббл смотрела иначе. Она сжимала плечо Гэнгл и сверлила Помни глазами — злыми, ревнивыми, брезгливыми и восхищёнными одновременно. Она видела этот взгляд Помни — довольный, расслабленный, какой бывает у тех, кому не надо никому ничего доказывать. Она видела, как Помни провела рукой по своим волосам и улыбнулась — одними уголками губ, никому конкретно, просто так — и как Джекс в тот же момент чуть повернул голову, словно почувствовал эту улыбку кожей. — Что с твоей шеей, Помни? — спросила Гэнгл вдруг тоненьким, дрожащим голосом, не поднимая головы. Она всё ещё смотрела на Рогату, но вопрос был не ей. Помни медленно подняла руку, дотронулась до укуса. Провела пальцами по припухшим ранкам. Улыбнулась — криво, чуть виновато, но не отводя глаз. — Комары, — сказала она. — В этом замке до хрена комаров. Гэнгл подняла голову. Посмотрела на укус. На синяки на бёдрах, видневшиеся из-под края футболки. На то, как Помни стоит — ноги чуть шире плеч, опираясь на биту как на трость. В её глазах мелькнуло понимание — детское, испуганное, но точное. Она снова опустила взгляд и ничего не ответила. Зуббл усмехнулась — жёстко, через нос. — Комары, значит, — повторила она, глядя прямо на Джекса. — Крупные такие комары. С клыками. Джекс не ответил. Поправил воротник рубашки. У него на шее не было укусов. Зато на груди, там, где ворот расходился, виднелись длинные красные царапины — четыре параллельные полосы, свежие, ещё не зажившие. — А это что? — не унималась Зуббл, кивнув на его грудь. — Кошки, — ответил Джекс спокойно, и его жёлтые глаза блеснули. — Дикие. В замке завелись. Помни опустила голову, пряча улыбку, от которой щёки стали красными, и поправила ворот футболки, пытаясь прикрыть укус. Неудачно. Синяк был слишком большим, слишком ярким. Как заявление. Как подпись. Королер громко выдохнул и кивнул в сторону выхода. — Надо выбираться отсюда, — сказал он глухо. — Рогата не в себе, ей нужна помощь. И... — Он запнулся, посмотрев на Помни, на её трясущиеся руки, на то, как она поставила ногу чуть вперёд, будто не решаясь сделать шаг. — И некоторым из нас... тоже. Помни подняла на него глаза. В них не было благодарности. Только спокойная, чуть усталая уверенность. — Я в порядке, — сказала она. И её голос звучал твёрже, чем должно было после такой ночи. Джекс, не оборачиваясь, протянул руку назад — просто так, в воздух. Не глядя. Помни помедлила секунду. Потом вложила свою ладонь в его — и он сжал её пальцы, холодные и сухие, не выпуская. В холле повисла тишина. Зуббл отвернулась. Гэнгл заплакала без звука. Королер покачал головой — и первым пошёл к выходу. А они остались стоять — двое, связанные чем-то таким, о чём остальные предпочитали не спрашивать. Джекс шлёпнул девушку по заднице — крепко, со вкусом, оставляя ладонь на ягодице чуть дольше, чем следовало. Пальцы впились в мягкую плоть через ткань джинс — и она вздрогнула, но не отстранилась. — Я выиграл, Пом-Пом, — протянул он с ленивой, сытой усмешкой. Его жёлтые глаза блеснули в утреннем полумраке. — Приключение… и тебя. Она опустила глаза, пряча улыбку, а между ног — тянущая, сладкая боль, которая будет напоминать о нём ещё несколько дней. Она ничего не ответила. Только взяла его за палец. И он сжал её ладонь. Джекс выиграл. Но Помни почему-то была совсем не против.