Permission

      Для Мартина настоящие пятницы начинались не звонком с последней пары. И даже не днём на календаре. Они начинались предвкушением и ожиданием. Желанием скорее приблизить конец недели. И не ради отдыха или кутежа с одноклассниками.              Всё начиналось с одной маленькой, некогда незначительной фразы отца. А потом всё полетело к чёртовой матери, которую он уже и не помнил.              «Джеймс заедет в пятницу вечером. Приберись в гостиной хотя бы.»              Когда Мартину было пятнадцать, эта фраза ассоциировалась с раздражающим шумом в гараже и очень громким смехом за окном. Если к отцу приезжали друзья, это всегда означало одно и то же — барбекю на заднем дворе, ремонт очередной поломанной херни и бесконечные разговоры о работе. Ему это не было интересно. Интереснее было созваниваться с друзьями по голосовому чату и играть в онлайн игры.              Когда Мартину было шестнадцать, раздражение немножко сместилось. Всё ещё бесили попытки отца заинтересовать сына внутренностями автомобилей и прочей техники с моторами и колёсами, но младшего Эдвардса это цепляло ровно до момента окончания официального ужина. Потом же он скрывался в стенах своей комнаты или оказывался позванным друзьями на ночёвку с фильмами.              Когда Мартину было семнадцать, интересы необъяснимым образом стали разниться с мышлением одногодок. Резкий скачок за год произошёл по многим причинам — и по большему счету из-за учёбы. Близилось окончание старшей школы, надо было думать о поступлении дальше. Одноклассники — кто на что был горазд, — кто-то собирался сразу идти работать, похер кем, кто-то уже вовсю брал дополнительные занятия для высших учебных, а кто-то планировал заграницу. Сам Мартин усердно учился, чтобы поступить на бюджетное. Отец хоть и успокаивал тем, что займётся финансированием почти любого выбранного университета, хотелось иметь какую-то самостоятельность. Хоть в чём-то. И не только её.              Когда Мартину наконец исполнилось восемнадцать, характер окончательно устаканился. Во всех смыслах. Складывалось впечатление, что с наступлением совершеннолетия и его громким празднованием, последний стакан окончательно расставил всё по своим местам. Вставил мозги на место и открыл третий глаз. Почти. Очень близко, но не совсем.              Дело сыграла одна вещь, которая никак не должна была произойти. Но произошла, потому что Мартин абсолютно не умел пить. И именно по этой причине, — когда состояние было как у новичка на судне, поэтому не получалось вызвать такси, — единственным выходом из проблемы оказался отец. А если быть точнее — его друг, потому что сам батя оказался занят работой. Как обычно, фыркнул тогда Мартин, но всё равно был благодарен, что если и заблюёт салон, то сам же потом и отмоет. В том состоянии было совершенно похеру кто именно за ним заедет. Стефан, Крис, Джордж — просто дайте закинуть своё тело на ряд задних сидений и подавить чувство тошноты.              Это оказался Джеймс. На которого также было плевать. Ровно до того момента, пока он не помог усесться назад и протянул бутылку с минеральной водой. Мартин хотел съязвить в своей привычной манере, — мол, отцовский бизнес-класс удивляет. Но слова застряли в горле от того, как свет уличных огней лёг на его лицо.              Конечно, на протяжении последних трёх лет Мартин наблюдал за Джеймсом не только, как фитиль динамита на подожжённую спичку. Да, его раздражало местонахождение чужого человека в родном доме дольше, чем два часа, и чаще, чем раз в три недели. Но каждый раз, когда отец предупреждал о вечернем визите своих друзей и в списке оглашённых оказывался Джеймс, внутри что-то шкрябало. И возмущение, и тихая радость. Противоречивые эмоции, но они были вызваны одним человеком — и это уже что-то да значило. Хотя бы то, что, если бы его действительно бесили друзья отца, он бы не сидел с ними до поздней ночи в гараже и не интересовался вещами, которые ему в жизни нахер не всрались. Какая разница что там с форсунками и какой у них производитель?              Этот рык мотора младший Эдвардс узнавал издалека и из десятка прочих машин, нередко проезжающих по жилому району. Рыхлый, тяжёлый, пытающийся быть тише, но неудачно. Honda NSX — прямо из девяностых. Плоская, как лягушка. С дебильными поднимающимися фарами. Вытянутая и футуристичная — точно скопированная из чьего-то бредового сна. Отец её ненавидел всей душой и раз в пару месяцев настаивал продать какому-нибудь коллекционеру, потому что машине уже по возрасту было стоять на пьедестале. Джеймс только отшучивался, что она переживёт их обоих. И, возможно, был прав, потому что фору она давала многим новым моделям. Во всяком случае, такие фразы проскакивали в их взрослых разговорах.              Подорвавшись с высокого кухонного табурета, Мартин выглянул в окно и вдохнул. Он был похож на идиота, что с замиранием сердца ждал, когда у их забора припаркуется тёмно-синяя жабка. И откровенно это ненавидел. Но ничего поделать с этим не мог. Как только он перешагнул порог дома после уроков, на него накатило предвкушение сегодняшнего вечера. Так как никогда такого не было, чтобы он с особой тщательностью перемыл оставленную утром посуду и вынес мусор. Смешно, хотелось произвести хорошее впечатление.              Блядь, кого он обманывал. Впечатление он произвести хотел. Ну, конечно. Тупое волнение перед встречей наедине, потому что отец написал, что задержится на часа-полтора. Не больше — не меньше. И дело даже не в том, как Мартин украдкой рассматривал Джеймса после пьяной поездки с улицы клубов и баров. Совершенно нет.              — Привет! — с улыбкой поздоровался Мартин, открыв дверь до того, как раздался бы звонок.              — Ого, ты меня ждал? — глухо рассмеялся Джеймс, и от этого смеха захотелось скрыться за дверью в свою комнату. Потому что взгляд сам потянулся на приоткрытый рот и линию челюсти. Первоначальный подкол остался неотвеченным. Не незамеченным, потому что вопрос так же направлял на второй этаж их дома, дабы побыть со своими мыслями взаперти. — Привет. Майкл дома?              — Я был на кухне и услышал твою машину, — улыбка исказилась хреново прикрытой нервозностью. Типичная подростковая реакция на свой предмет воздыханий. — Отец задержится немного. Опоздавший клиент, пробки и всё остальное по списку.              — Окей, я тогда пойду в гараж, — ответно улыбнулся Джеймс и уже собирался сойти с крыльца, чтобы обойти дом в нужную отдельную пристройку.              — Заходи, чего там торчать, — выпалил Мартин и сдвинулся в бок, освобождая проход. — Майкл же потом мне все мозги проест тем, что я негостеприимный.              — Ладно, не буду тебя подставлять, — Чжао переступил порог и ставшим уже привычным жестом повесил на крючок кожаную куртку.              — Пиво? Чай? Кофе? — поинтересовался младший Эдвардс. Держать тишину было сложно, хотя и голос звучал недостаточно спокойно и уверенно. Подрагивал волнением и смущением.              — Пить пиво без твоего отца опасно, — и снова этот смех, который вышибал из сознания подростка всю адекватную реакцию. — Давай кофе.              — С молоком? Сахаром? — пиздец, домашний официант нашёлся. Лишь бы не молчать, а то руки принялись бы дрожать, пока включали чайник и насыпали растворимый в кружку.              — Без молока, две ложки сахара, — Джеймс прыснул смешком от того, с каким удивлением Мартин оглянулся на него через плечо. — Надо побольше энергии, прежде чем твой отец вернётся. Нам ещё мясо жарить и чинить газонокосилку.              — Ты записан в его личные мастера? — шутка звучала натянуто, но её встретили улыбкой, и это того стоило. Эдвардс сам не понял в какой именно момент смирился с тем, что его воспринимают, как дурачка, но, если это позволяло поддержать диалог, он был к этому готов. — Что-то Стефан не так часто заезжает к нам.              — Я ему обязан, — послышалось за спиной слишком спокойно на фоне ранее озвученных шуток и смеха. Пальцы сжались на рукояти закипевшего чайника. — Да и мне не сложно заскочить к нему лишний раз.              — Да? Почему? — только после озвучивания Мартин осознал, что вопрос был слишком личным. И лучшим решением было принято снова перевести это всё в шутку. — Я бы не сказал, что Майкл самый приятный человек в общении. Скорее в могилу сведёт.              — Он мне почти как отец, — ответил Джеймс, и на его лице отразилось то самое тепло, которое проскакивает при лучах солнца.              Младший Эдвардс на минуту опешил, отпечатывая в себе лёгкость, с которой друг отца это произнёс. Но после взял себя в руки. И кружку в пальцы, чтобы поставить её напротив гостя.              — Надеюсь, я тебе не как брат, — фыркнул Мартин вслух, а хотелось в мыслях. Посмаковать её со всех сторон, чтобы успеть на неё обидеться и разозлиться. Не вышло. Подростковые гормоны подводили со скоростью ебучего космолёта.              — Думаешь, я был бы плохим старшим братом? — с улыбкой проговорил Юйфань, глядя на него поверх керамического края.              Этот взгляд тёмных глаз исподлобья наперевес с поставленным вопросом были гораздо хуже, чем если бы он откровенно шутил над ним. Со стороны старшего, конечно, это всё выглядело иначе. Дружеское подначивание младшего. Но от этого у Мартина внутри всё томилось и бурлило. Накалялось. Отвратительно.              — Да, — быстро ответил младший Эдвардс и спохватился, заметив откровенные огоньки в глазах напротив. Господи, помоги, что я несу? — В смысле, нет. Ты был бы хорошим старшим братом.              — Откуда такая уверенность? — после глотка кружка тихо вернулась на стол, но Мартин следил не за ней, а за тем, как кончик языка облизал пухлые губы. — Твой отец говорит, что я невыносимый.              — Как минимум, ты заботливый, — выпалил подросток, всё больше ощущая себя заходящим в вязкое болото. И не столько из него вытаскивали провокационными вопросами слова, сколько он сам туда шёл. — Ну, то есть, твоей машине больше лет, чем мне, а ты всё равно её бережёшь.              Джеймс рассмеялся. Просто взял и рассмеялся. Открыто. Искренне. Чуть запрокидывая голову назад и размыкая рот. Юмор зашёл на пять с плюсом, Мартин даже похвалил себя в первую секунду. А потом застыдился, как юнец на первом свидании. Хотя, почему «как»? Для него это было первым трезвым общением с Джеймсом наедине.              — Хорошо сказал, — подуспокоившись, ответил Джеймс и снова сделал глоток из кружки. — Иногда я правда забываю, сколько тебе лет.              А Мартину-то как этого хотелось. Чтобы на него перестали смотреть, как на сына друга. Как на ребёнка, который младше всего на несколько лет, судя по удалённо слышанным разговорам. Как на того, за кем нужно приехать после пьянки и отвести домой. Детская обида на мгновение царапнулась о внутреннюю сторону лёгких и сжала внутренности. Ещё бы, Джеймс видел, как он рос, каким он рос. Видел его несдержанные проявления характера. Помнил об этом. Не напоминал каждый раз, но всё равно это было. Мартин мысленно соглашался, что вёл себя тогда придурошно. Но кто остаётся адекватным во время переходного возраста? По сравнению со сверстниками, он эту фазу прошёл ещё очень и очень мягко. Не мягко пришла влюблённость в человека, который не воспринимал его всерьёз.              — И что мне надо сделать, чтобы ты забыл об этом окончательно? — ровным тоном задал вопрос Мартин. Даже не почувствовал и капли стыда. Слишком долго внутри тлело то, что оборачивалось пламенем, когда рык знакомого японца стихал у забора.              — Прости? — Джеймс перевёл на него взгляд и несколько раз моргнул.              — Что мне надо сделать, чтобы ты забыл сколько мне лет? — повторил Мартин уже более уверенно.              Челюсть напряглась настолько, что лицо больше не выглядело подростковым и гладким, как когда он жизнерадостно улыбался. Совершенно другое проявление младшего Эдвардса. Глянь он на себя в зеркало, удивился бы не меньше.              — Ничего, — Чжао тихо рассмеялся. Попытался этим разрядить накаливающуюся снихуя обстановку. Наверное, уже пожалел о том, что согласился зайти. Гораздо уютнее было бы в компании барахлящей косилки. — Ты для меня всегда будешь мелким, — слова звучали мягко, с той самой заботой, которая в обычной ситуации должна была радовать.              — В том-то и дело, что я уже не мелкий, — тихо выдохнул Мартин.              — Тебя это обижает? Прости, — уголки губ виновато дрогнули, но взгляд оставался таким же тёплым. Интересно, Джеймс так же смотрел, когда держал за предплечье и опускал в свою машину под запах перегара? — Не буду так больше.              — Я не это имел в виду.              Мысли крутились с бешеной скоростью — и ни одну не удавалось схватить за клюв. Он уже и так много чего сказал, что можно было рассмотреть со всех явных сторон. А самое главное всё равно оставалось неозвученным. Как же сложно было просто взять и произнести три заветных слова. Не мучать себя этим томлением. Увидеть реакцию — и стушеваться после. Сродни вызова — самому себе и иногда дрянному характеру. И, конечно же, подростковый максимализм. Вот эта паскуда подталкивала сильнее всего.              — Если ты о… — начал было говорить Джеймс, и снова слышать его оправдания или взрослые разъяснения не хотелось от слова вообще.              — Ты мне нравишься.              Коротко и понятно. Доходчиво. В четырёх стенах кухни отцовского дома. Под звуки мирно гудящего холодильника и машин с улицы. С подкатывающим румянцем к щекам и почти скрежетом зубов от того, что сам долбоёб.              Джеймс не смотрел ошарашенно. Даже не хмурился. Едва заметно вскинул правую бровь и замер с приподнятой над столешницей кружкой. Хорошо, что заведомо не решил сделать глоток, а то, скорее всего, подавился бы. Он медленно поставил её обратно и развернулся на табурете к стоявшему в паре метров подростку. Не смотрел прямо на него, но всем видом дал понять, что думает. Мать его, думает, а не избегает.              Это с самого начала было хуёвой идеей. Не плохой, а именно хуёвейшей. Мартин это прекрасно осознавал и давал этому отчёт. Но именно та черта характера, за которую отец иногда отвешивал ему подзатыльник, в этот раз решила проверить свой максимум.              — Мне очень приятно, конечно, — рука поднялась к лицу, и Джеймс прикрыл рот с подбородком. Елозящим, немного нервным жестом потирая кожу. — Но, скорее всего, ты немного заблуждаешься в этом.              — Заблуждаюсь? — Мартин искренне нахмурился и оттолкнулся от кухонной тумбы, у которой всё это время стоял, прижавшись поясницей.              — Ты просто привык ко мне, — утешающе улыбнулся Чжао, и эта взрослая сдержанность разозлила ещё больше. — Привязался. Поэтому и путаешь это с симпатией.              — Ничего я не путаю, — почти огрызнулся Эдвардс и дёрнулся в сторону гостя, на что тот ответно выпрямился в спине. Поза больше не была такой расслабленной, как в начале их диалога.              — Послушай…              Конечно, никто не собирался слушать. Уж Мартин точно. И так достаточно наслушался. Что он — ребёнок, — от друзей родителя. О том, что он — растущий организм, — от самого отца. О том, что у него — откровенный недотрах, и это естественно, — от уже собственных друзей. В совокупности, это всё было правдой. Но правдой было ещё и то, что за последние три года Мартин никак не мог завести отношения хотя бы на недельку, потому что каждую пятницу на их пороге появлялся человек, при виде которого сердце пропускало стук.              — Нет, — оборвал его Мартин и неровным шагом, словно ещё сражаясь с самим собой, прошёл к столу. — Теперь послушай ты.              — Мартин, остановись, — проговорил Чжао, пытаясь звучать собранно и строго.              — Я несколько лет смотрю на тебя и вздыхаю, как придурок.              Откровение началось без передышки и пауз. Как заученная речь, которая, на самом деле, была спонтанной и на эмоциях. Ладонь легла на столешницу, чтобы хоть как-то держать равновесие, потому что ноги действительно подкашивались. От всего. От волнения. От освобождения. От нервов. Очередь из дробовика. Неужели это не было так заметно?              — Даже готов был слушать ваши с отцом невыносимые разговоры о моторном масле, лишь бы подольше находиться с тобой рядом. А когда ты приехал за мной на день рождения? Ты реально не видел, как я всю дорогу взгляда с тебя не сводил?              — Ты был пьян, — уклончиво ответил Джеймс, чтобы хотя бы на секунду остановить эмоциональный поток.              — Единичный случай, — пробурчал Мартин и сделал ещё шаг вперёд, останавливаясь перед коленями Чжао. — Всё остальное было по трезвости.              — Это не отменяет того, что… — и снова этот рационализм и отгораживание себя от очевидного.              — Это отменяет всё, — оборвал его Эдвардс и склонился корпусом вниз.              Взгляд тёмных глаз упёрся в лицо напротив. Не злые, не холодные — но напряжение можно было черпать ложкой. Густое сомнение вперемешку с щепоткой страха перед тем, что у подростка взбунтовались гормоны и воображение. Неуют от того, что этот же самый подросток был на голову выше самого Джеймса и теперь нависал над ним, как маятник в напольных антикварных часах. Только, разве что, не шатался из стороны в сторону.              — Лучше отойди, — чётко проговорил Чжао, но то, как дрогнули его ресницы при очередном моргании, — Господи, как близко он находился, — мешало исполнить его же просьбу.              — А если не отойду? — холодно ухмыльнулся краем губ почти бесящийся внутри подросток.              — Тогда я уйду, — ответил Джеймс, и эти слова действительно заставили на секунду замереть. Даже отпрянуть на пару сантиметров. Как будто это ударило на каком-то очень глубоком уровне. По факту, так и было.              Этого до боли не хотелось. Тем более, после сорвавшегося признания. И, уж тем более, не хотелось, чтобы после этого Джеймс стал приезжать реже. Но и держаться дальше было невыносимо. Стоило испытать удачу. Как обидно, что её остаток Мартин потратил на свой рост, но никак не на обаятельность.              — Ты даже шанс мне не дашь?.. — с едва скрываемой болью спросил Эдвардс, а глаза его продолжали водить по лицу напротив.              Так близко к нему он был разве что… никогда. Впитывал в себя каждую тонкую линию. Запоминал каждую черту. Каждую мелочь. Даже чувствовал запах его уже выветрившегося за день одеколона. Немного — кожаной куртки. И самого Джеймса. Это он чуял особенно чётко.              — Мартин, какой шанс? — выдохнул Чжао, и от этого жеста внутри всё перехватило. — Я — друг твоего отца. Я старше тебя. У тебя ещё вся жизнь впереди. А ты… ты пытаешься её сломать в самом расцвете.              Вот оно. Конечно. Как же он сразу этого не понял. Джеймс не столько переживал за себя и связь с подростком, сколько действительно проникся им. Оберегал от глупостей, которые восемнадцатилетние дети совершают десятками в своём ажиотаже. Не отвращение или полноценное нежелание. Опасение за того, кто ещё толком на ноги своей жизни не встал.              От этой правды, всплывшей на поверхность взрослости, стало легче. Не окончательно, но хотя бы не давило на бронхи сдавленной болью. Теперь это снова было тепло под рёбрами и разогревающееся желание.              — Тогда сделаем вид, что это не шанс, — совсем тихо проговорил Мартин и снова поддался вперёд.              Останавливаясь на расстоянии выдоха и его осязания. Осознавая, что ведёт себя слишком настойчиво. Напрашивающимся. Желая и опасаясь — одновременно. Горя изнутри неконтролируемым вожделением и воздерживаясь страхом, что окажется оттолкнутым. С другой стороны — а какая нахер разница? Теперь? Он и так уже произнёс слишком много очевидных и голых вещей, куда ниже падать? Если Джеймс и вправду перестанет посещать их дом — то хотя бы Эдвардс не будет морально убивать себя тем, что не попытал удачу. Нагнул её, так сказать.              Прикосновение к губам случилось без задних размышлений. Да пошло оно всё к чёрту, когда чёрные зрачки напротив дрожали от непонимания и ожидания. Явно не выглядели такими же безумными, как у самого Мартина. Но тянули к себе. Манили. Джеймс сам напросился. Нельзя было быть таким красивым и лёгким. Таким простым и завораживающим. Уж точно не в стенах дома, где жил подросток с романтичной душой страдальца и мечтателя.              Это сложно было назвать поцелуем. Односторонним — да. Но без ответа. Однако, Мартин настолько вошёл во вкус кофейных мягких губ, что не заострял на этом внимания. Его не отталкивали — и на этом спасибо. Более того — он отчётливо слышал и ощущал, как обрывались чужие вдохи. Как совсем мелко, но вздрогнули бёдра, когда он отвёл острое колено в сторону. Чтобы подойти ещё ближе. Буквально вжаться в натянутое стройное тело и сильнее склониться. Прислонить собственные ладони к вытянутой шее и не насильным, но просящим жестом запрокинуть голову назад. Для углубления поцелуя. Для попытки сделать это так, как мечталось перед снами и в них же.              Дыхание становилось тяжелее — и уже не только у себя. Вся эта дебильная собранность старшего тоже начала давать сбой. И когда тёплые ладони — с ещё небольшим сомнением — легли на худые бока, Мартин победно улыбнулся. Прямо над влажными раскрасневшимися губами. Широко. Счастливо. Так, будто выиграл весь мир без последствий.              — Доволен?.. — сохранение спокойствия разбилось прерывистым выдохом.              — Недостаточно, — с радостной улыбкой прошептал Мартин, прислоняясь лбом ко лбу.              — Марти, скоро твой отец вернётся, — Джеймс попытался высвободиться, но по тому, как лениво он это делал, становилось ясно, что это всего лишь приличие и ответственность за сына друга. Хреновое и бессмысленное оправдание.              — Где-то через час, — младший настойчивее прижался к крепкому торсу напротив, почти млея от его тепла и исходящей силы. Совершенно не похожее на его тело. Не такое мягкое — уже сформировавшееся и собранное. Желанное для прикосновений. Мозги плыли по реке Стикс. — Да и я услышу его катафалк.              — Только при нём не говори это слово.              От шутки Чжао заметно расслабился, и Мартин не смог этим не воспользоваться. Потому что его снова не отталкивали. Как будто сами наслаждались. Неумелыми, но искренними поцелуями. Слишком горячей нежной кожей. Неконтролируемым дыханием. Пальцы крепко сжались на тонкой талии, и Эдвардса будто окатило. Не ледяной водой. Кипятком, блядь. Потому что лицо Джеймса было настолько открытым, а глаза — заплывшими, что это можно было назвать нарушением закона. И хотелось нарушить его ещё больше. Если дозволен поцелуй и следуют ответные прикосновения, то почему нельзя?..              Губы заскользили ниже. С нажимом, с настойчивостью. С палящим дыханием по острой челюсти и линии шеи. Мартин не думал вообще — не осталось чем. Вся кровь отлила в другую часть тела. Но о ней он собирался позаботиться потом. Или вообще нахуй послать. Времени оставалось действительно немного, а воспользоваться моментом подталкивали свои дрожащие пальцы и задерживающееся дыхание напротив.              — Блядь, Мартин!..              Стул со скрипом отодвинулся назад, когда Джеймс с него слез. В попытке остановить того, кто — по его мнению, — либо разума лишился, либо не давал отчёт своим действиям. Смысл один и тот же, но подходы разные. А у Мартина был один заход с одной попыткой. Встать перед ним на колени и показать, что он уже не ребёнок. Так себе идейка, конечно, но времени уламывать длинными разговорами ещё и на это становилось всё меньше и меньше.              — Прекрати, — голос звучал смято после длинных поцелуев, но уже возвышающееся тело не отдалялось. Как будто специально встал на ноги, чтобы было удобнее. Спасибо. — Это уже чересчур.              — Всего лишь один раз, и я больше к тебе не полезу, — собственный же тон на пару секунд окрасился очередной печалью. Как будто эти грустные круглые глаза были слабым местом для хёна. А может, так оно и было? — Пожалуйста.              — Марти, блин… — словарный запас взрослого человека сыпался обрывками букв, нежели адекватными объяснениями, почему они должны остановиться. А раз списка фактов нет, значит, всё в порядке.              — Если тебе не понравится, я остановлюсь.              Он поднял взгляд вверх и замер. Такое расположение вещей, где он не смотрел на Джеймса вниз было непривычным. Но как же оно палило изнутри и сворачивалось узлом в животе. Мартин сидел на собственных коленях, на полу — перед человеком, на которого откровенно дрочил в собственной постели почти каждые пару дней. Смотрел с немой просьбой в глазах и нервно покусывал губы, ещё помнящие мягкость чужих. От такой картины сжалились бы даже звёзды.              — Честно.              — Ты сам вообще осознаёшь, что делаешь? — устало, но ласково спросил Чжао, и взгляд его снова стал не отрешённым, а тем самым. От которого младший Эдвардс плыл. А когда взрослая рука легла ему на щёку и медленно провела пальцем по скуле, он чуть не ткнулся в неё лицом.              — Нет, — тихо съязвил Мартин, но только затем, чтобы показать себя хоть немного здравым. Привычным. Чтобы не казалось, будто часом раньше он нажрался виагры и теперь пытался совокупиться с первым встречным. — Я же просто так полез целоваться. Просто так встал перед тобой на колени.              — Мне до сих пор не нравится эта затея, — Джеймс покачал головой, но его голос оборвался, когда тонкие пальцы легли поверх ремня его джинс. — Мартин.              — Что ещё? — раздражение новой волной накатывало на то, как чёртов хён возвращался к своей роли. Ещё минуту назад он почти задыхался от поцелуев. А теперь снова хотел вернуть всё к моменту кофи-тайма.              — Ты точно этого хочешь? — аккуратный вопрос, с тем же смыслом, что и предыдущий. Но ладонь на щеке, медленно погрузившаяся в отросшие светлые волосы, успокаивала злость.              — Если ты боишься, что тебе могут приписать домогательства, то помни, что я совершеннолетний, — усмехнулся краем губ Мартин и сощурил глаза.              Намеренно продолжая смотреть в потемневшие напротив, пока пальцы суетливо расстёгивали ебучую пряжку и молнию. Не стягивая джинсы сразу — ладонями, с нажимом проведя по плоскому животу перед собой. Потому что до этого Эдвардса отвлекали идиотскими вопросами. А теперь наконец заткнулись и позволили делать, что душе угодно. А душа просила прильнуть ртом к прессу и выдохнуть. Играючи прикусить, но не до боли. Подпалить чужое возбуждение голодными ласками ещё больше, ибо на то была возможность. Услышать шумное дыхание сверху. И задержку грудной клетки, когда пальцы всё же ухватились за край джинсы с бельём и оттянули их вниз.              У Мартина опыта было ровно нихуя. Хотя, если опытом считать просмотренный порно-материал в интернете, то он был профессором. Но по факту — всё равно нихуя. Он представлял это всё иначе, даже на фоне того, что по собственным ощущениям примерно понимал, как двигаться и что делать. Но теперь это было предоставлено не самому себе. А тому, перед кем не хотелось облажаться. Перед кем хотелось показаться с лучшей стороны. Желание ахуенное — а вот исполнение не очень.              Тонкая ладонь аккуратно легла по уже напряжённому члену, и Мартина прошибло почти восхищением. Не увиденного — хотя этого тоже, — а того, как Джеймс вздрогнул, а плоть дёрнулась. Сам сдерживался всё это время, прикрываясь рациональностью старшего. Блядь, вот нет сразу бы не ломаться, как девственник — коим из них двоих был как раз младший Эдвардс, — и согласиться на всё. Нет же, надо было взывать к разуму.              Тонкая кожа под собственными пальцами казалась непозволительно нежной и горячей. Не такой, какую он представлял в фантазиях, — лучше. Он видел каждую набухшую венку, и рот буквально наполнялся слюной, как сильно хотелось провести по ним языком. Обвести каждую. И обязательно широко плашмя лизнуть ствол по всей длине. Не оставить ни один миллиметр без своего внимания и жадности. Натянуть кожу сильнее и уже откровенно захлебнуться от того, как раскрывалась головка с просачивающимся предэякулятом. Нет, такое Мартин видел. И у себя, и в порнухе. Но так близко — бросая короткие взгляды вверх, на Джеймса, который выглядел ещё прекраснее в этой распалённой нарастающей близости, — Господи-Боже, спаси и сохрани. Слишком красиво и желанно. Тысячекратно в сравнении с ожидаемым.              Терпеть больше было нереально. Не с тем рвением, которое в Мартине не угасало вообще. А когда его губы сомкнулись вокруг горячей головки и машинально облизали её во рту, сверху сорвался такой сдавленный хрип, что можно было писать завещание на имя подростковой адекватности. Заводило абсолютно всё. Насколько бы это было непривычно и вызывало тошноту поначалу — всё равно заводило. Солоноватый привкус в глотке. Натянутая тонкая кожа члена на языке. Широко разинутая челюсть, сводящая болью с непривычки, из-за чего Мартин периодически выпускал плоть изо рта, но не из пальцев. Сменял свой язык надрачиванием ладонью и ощущал, как пальцы Чжао сильнее сжимаются в своих волосах, — то ли чтобы ощущать реальность, то ли чтобы тот не отпрянул дальше. Ещё чего. Размечтался. Ты себя видел, когда тебе дрочат? Это настолько ахуенно красиво, что хотелось бы продолжать это, как можно, дольше.              Мартин пытался заглатывать глубже — сделать приятнее. Воплотить вживую эти профессиональные минеты, кои миллионами хранились в интернете. Но это оказалось сложнее, чем представлялось. Каждый раз, когда он продвигался глубже по длине ствола, и тот проходил чуть дальше мягкого нёба, начинались рвотные позывы. За это было неимоверно стыдно. Мартин пытался расслабить глотку, как это советовали на форумах, которые он тоже излазил вдоль и поперёк, но посоветовать текстом проще, чем проделать это в реальности. И от этого легче не становилось. Глаза застилали короткие слёзы от неприятных позывов, но ощущение горячего члена во рту и учащённое дыхание сверху, не позволяли признать свой тупизм и проигрыш. Хотя, в своей неопытности тоже был плюс. Когда горло в очередной раз сжалось от тошноты, Мартин непроизвольно сглотнул и мазнул языком по члену так, что Джеймс буквально сорвался на сдавленный стон. Это было не усладой для ушей. Это было райским звуком для души. Обалденно. Ахуенно. Ради этого можно было бы пережить возможный стыд в будущем, если последуют поддёвки со стороны хёна.              — Если устал, не продолжай… — хрипло прошептал Чжао, и Мартин снова ощутил его ладонь на своей щеке.              Пытался приподнять его лицо, чтобы заглянуть в глаза. Как же он был красив. Хотелось это бесконечно повторять. И мысленно. И вслух тоже заодно. А по тому, как Джеймс скользил взглядом по нему самому, — походу, младший Эдвардс выглядел не хуже. Наверное. Весь распаренный, размазанный. С откровенно влажными губами и мокрыми ресницами. С высунутыми кончиком языка, который машинально лизнул головку.              — Если я начал, то закончу, — сбито ответил Мартин и склонился вбок.              Чтобы поцеловать линию члена. Прямо в чётко видную венку. Опаляя чувствительную кожу горячим дыханием. Чувствуя приятный распаренный запах и дрожь. Да, первый в его жизни минет оказался крайне хуёвым в исполнении. Зато по ощущениям для себя лично — незабываемым. Хотелось, чтобы и Джеймс не особо сильно смеялся над ним после. И не исчез из его жизни вовсе.              — Стой, подожди… я уже сейчас… — послышалось сверху, когда Мартин возобновил и даже сумел ускорить свои неумелые движения головой. Почти в расслабленное горло, хоть и не до конца. Но разница уже ощущалась, и это было маленькой победой.              Джеймс снова попытался в порыве своей взрослой благодетели остановить старания Эдвардса. Опустил руку под его подбородок и хотел было отстраниться. Большим пальцем надавил на уголок рта, оттянув немного нижнюю губу. Жест не особо был понятен, как попытка сдержанности, но Мартину понравилось. И то, как пальцы хёна чувствовались на собственном лице, — уверенно и контролем, — и то, что, в конце концов, тот не отпрянул, а лишь легонько сменил ритм движений. Совсем чуть-чуть. Так, как ему надо было, а Мартин ещё не до конца понимал. Зато теперь понимал. И впитывал в себя эти мелочи, как самые дорогие уроки жизни.              Потому что сорвавшийся низкий стон был чем-то запредельным. Тем, что запало глубоко внутри, под самые рёбра. Потому что содрогнувшийся живот перед самыми глазами выглядел незаконно. Потому что скользкая жидкость во рту не была неприятной на вкус — непривычной, да, но не отвратительной. Наоборот, горячесть и скользкость на нёбе показались слишком правильными для того, как этот вечер начинался.              Мартин шумно сглотнул, не выпуская члена изо рта, и аккуратно вылизал его. Хотелось ещё обсосать нежную кожу по всей длине, но то, как Джеймс вздрагивал, заставило выпустить его. По собственному опыту знал, насколько чувствительной плоть становится после оргазма.              Повисла тишина. Ожидаемая и невольно тяжёлая. Губы горели от трения после минета. Горло немного саднило. Глаза были мокрыми, но благо слёзы не катились по лицу. Колени уже порядком заболели от сидения на полу, а ноги вовсе были готовы отвалиться.              Мартин даже не смотрел на то, как руки с тонкими запястьями принялись застёгивать ремень и поправлять майку. После чувства победы и почти-счастья от долгожданного полученного появились те самые мерзкие дружки, которые закрадывались в подростковое сознание при любой удобной возможности. Смущение. Стыд. Желание сорваться на бег и закрыться в своей комнате.              И всё это давило со всех сторон и изнутри. Припечатывало обратно к кухонному полу, не позволяя встать на ноги. Ровно до того момента, пока тёплые пальцы не опустились на макушку растрёпанных волос. После того, как за них держались и пропускали пряди. Младший Эдвардс поднял лицо вверх и столкнулся с неожиданно мягкой улыбкой. И тёплым взглядом, немного уморённого после едва сошедшей эйфории.              — Совсем плохо? Или терпимо? — собственный голос звучал хрипло после неумелого минета, но как-то надо было разрядить неловкую обстановку. Мартин пытался держать эмоции на лице, но выходило хреново.              — Достаточно хорошо, — не менее тихо ответил Джеймс, а его ладонь скользнула по контуру лица. Нежно погладила по нижнему веку, видимо стирая всё же скатившуюся влагу с ресниц.              — И… что ты скажешь? — вопрос не блестел умом и логикой, но заткнуть свой максимализм было сложно. Голова сама склонилась к ладони ближе, потираясь виском. — Жалеешь?              — Пока не знаю, — честно ответил Чжао, и на этом Мартин уже был благодарен ему. Что не сказал сразу «да». Что дал призрачный шанс на то, что когда-нибудь он сможет снова прикоснуться к его губам поцелуем.              — Прости, что настоял, — стыдливо выдохнул Эдвардс, пряча глаза от испытывающего взгляда хёна. — Мне просто… очень давно хотелось.              — Не извиняйся, мне же тоже было приятно.              От этого внутри будто бенгальский огонёк подожгли. От слов. От улыбки напротив. От того, как другая ладонь легла со второй стороны лица и так же мягко огладила висок. Как теперь Джеймс склонился и тепло прикоснулся к ещё горящим губам. Не целуя так жадно, как это делал сам Мартин, но вкладывая в это благодарность и что-то ещё.              — Иди умойся, пока Майкл не приехал, — коротко рассмеялся Чжао, когда оторвался от его губ и уловил рывок вверх, желающий не обрывать близость. — Я после тебя схожу.              — Ты… не расскажешь ему? — с глупой детской надеждой спросил младший Эдвардс, вставая на ватных ногах.              — Я не настолько вредный, как говорит твой отец, — улыбчиво ответил Джеймс, уже снова смотря на него снизу вверх. — Сохраню наш маленький секрет.              И наконец лицо Мартина тоже озарила улыбка. Лучезарная, широкая — такая, какой он одарял не всех, но искренне. Маленький секрет. Их. Только. Это отозвалось приятным огоньком в районе сердца и живота. Не возбуждением, а принятием его влюблённости. Прильнув к лицу напротив, Эдвардс коротко чмокнул щёку Чжао и быстрым шагом направился вон из кухни. Задерживаясь в ведущей в коридор арке, когда за спиной послышалось:              — …только в следующий раз не ошарашивай меня так сильно своими признаниями.              На небе россыпью бисера подмигивали звёзды. Мелкое пламя гриля доносило своё тепло. В воздухе стоял запах свежих овощей и жареного мяса. Отец в очередной раз заинтересованно обсуждал с Джеймсом мотор чьего-то байка. А Мартин впервые сидел с ними до самого позднего часа и уже без стеснения смотрел на хёна дольше положенного. Прикрываясь тем, что ну очень интересный разговор. А по факту — вспоминая заботливый поцелуй украдкой, когда на улице послышался грохот отцовского пикапа.