Все и так знают, чем всё закончится

Солнце этой поздней весной светит ярко, но обманчиво. Глаза ничего не видят ясно, стоит только войти в затемненное помещение, а когда привыкнут – уже время выходить на улицу снова, пусть этого времени прошло немерено. И тогда – за пределами здания сплошная, заряженная, уплотненная темнота. Всё. Всё закончилось. Сейчас, на этом пути. Все и так знали, чем всё закончится, в общем-то. Анзор всё ещё думает в этот момент: признавать ли, отпуская всё с лёгкостью и, однако, с долей того самого «наконец-то», или же загнать себя дальше, пока ровная осанка не навредит самому же себе от чрезмерного и безрезультатного усилия. Ночь одинаково насыщенна в эту пору. Грузин на мгновение останавливается у подъезда, так далеко от своего истинного дома, вдыхая этот насыщенный воздух, и уверенно решает идти дальше: зайти, подняться наверх, где энергетика ведьмака ощущается сейчас слегка взволнованной, обозначая, что медлить не стоит больше. Всё и так рано или поздно к чему-то бы привело. Семён открывает дверь почти сразу. Он не был уверен, как и не был уверен в последнее время в себе (и изображать на экране себе не свойственное), что, кажется, в мужчину напротив он верил больше. Лесков сейчас не уверен, что это всё похоже на правду: на те данные обещания, слова. Он не уверен в том, что осталось позади на этом проекте, в том, что его больше не касается уже как больше недели. И всё же это происходит. Ведьмак улыбается слабо, когда ловит взгляд, тот самый «всё», но, прежде всего, «прости», когда Одишария снимает пальто, моет руки и присаживается за диван в единственной комнате. Всё ведь закончилось, да? Но сейчас – это не конец. – Прости меня, Сэмён, – оторвавшись от ладоней, на которые сам и облокотился в тяжелой позе «сдавшимуся гравитации», начинает (не с того, возможно) грузин. – Я должна это сказат’, пуст’ не ошушаю негатива от тебя. – Это всё? Действительно: всё? – не с подвохом или сарказмом, а больше уточнённо-обречённо спрашивает самого себя будто бы ведьмак. – Да, – заключает и переводит взгляд в глаза грузин. – Пойдём, – борясь со сдержанностью подступает Семён, дотрагиваясь «незащищенными» руками до предплечий коллеги, поддерживая того (а то и помогая, ведь сейчас сил у ведьмака явно больше), чтобы грузину встать. И Одишария встаёт, после инерциально, сразу же, падает чуть вперёд, обнимая Лескова. – Анзор… – ведьмак хочет сказать «всё закончилось же» (и новое – начинается), но это не менее пафосно и радикально, чем то, что всё, в общем-то, наоборот, начинается. – Пойдём отдыхать. Или сначала поужинаешь, хоть уже и поздно. – Только ради тебя немного. Ведь ты – всё, что осталось рядом с того самого, только что законченного пути. … Тёплая, почти горячая вода позволила вдохнуть глубже, необычный по насыщенным вкусовым ощущениям сибирский борщ действительно согрел где-то от горла и ниже, через всю грудную клетку. В эту ночь спать было невозможно. После яркого Солнца днём была слишком яркая Луна на небе ночью. Слишком яркие были остаточные переживания, но и новые – тоже. – И ты прости, что думал о том, что… тебе кроме «Битвы» ничего не важно, – зная, что Анзор рядом не спит, негромко говорит Семён, но ещё не поворачиваясь к грузину. Но ощущения – меняются, теплая рука ложится на грудь Лескова, и через секунды – нет, он сдерживает себя, чтобы не взорваться – оборачивается, ясно видя темные глаза грузина. – Уже нет, давно… Я обешал и … – Одишария не успевает договорить, он моментально улавливает: ответ, разрешение, безусловное согласие. Я хотел бы. Наконец-то. То всё – закончилось, все так думают и уверены. Всё только начинается. Все прекрасно знают, чем всё это, в общем-то заканчивается. В момент Семён зарывается пальцами, легко покалывающими от жара в естественно завившиеся кудри Анзора, притягивает его сам к себе. Под внезапно растаявшим скованным естеством ведьмака, грузин размыкает челюсть и горячо выдыхает в губы Лескова. Это ещё не «слишком», это вполне можно вынести чрезмерной чувствительностью. Это ещё – не предел, не конец. Не конец, но наконец-то – можно. Одишария почти наваливается сверху на парня, удерживаясь на локте одной руки и коленях по обе стороны от худощавого ведьмака, целует непомерно сдержанно. На секунду отрываясь, Семён не видит в этом сдержанности, видит то самое «наконец-то», «всё впереди», «мы не потеряли друг друга» и… пора заканчивать, в общем-то с этим пафосом, накрученным и заученным ещё с «Битвы». Грузин, отстранившись, смотрит несколько секунд в глаза Лескову, для которого это ощущается затянутым мгновением, но стоит Анзору только опустить бедра на бедра Семёна, то неожиданно смущённо опускается на младшего (удерживая остаточного «себя» на упирающихся по обе стороны от ведьмака руках), зарываясь носом в острое плечо через тёмную футболку. Лесков выдыхает и почти теряется снова в довольно близких ощущениях. Он забывает, что это, в общем-то, неожиданно и немного не соответствует стереотипу о кавказцах. Он вообще об этом не думает, даже если и сквозь ощущения это улавливает, то… Это ещё больше трогает и задевает. Семён обхватывает широкую спину своими «незащищёнными» руками, и понимает, наконец, что больше не теряется в «близких ощущениях», делится ими через вот такое влияние на Анзора. Что-то там давно закончилось: в любом случае, надо продолжать. Нет пути назад. И неожиданно грузин, выдыхая, почти испепеляя плечо ведьмаку, отстраняется. А тонкие пальцы на спине – действительно немного охлаждают этот взбушевавшийся пыл. Одишария смотрит прямо в глаза. Если совсем недавно кто-то в чём-то был не уверен, то сейчас – всё предельно и отчётливо ясно. Мы продолжаем, как и обещали. Всем известно, что к этому рано или поздно всё дойдёт. Грузин смотрит всё ещё и не передумал, озвучивая это в этом же положении: – Ты сделат’ это… со мной. Я прошу. Семён сокрушается, разрывая связь: убирает руки, но не взгляд. Где-то он улавливает не неуверенность (наоборот), а то самое признание, принятие – сдаться. Не перед трудностями, не перед тем, что только что прошло, завершилось, а во имя того, что будет дальше. – Я никогда… – «ты и сам прекрасно знаешь, ощущаешь», не сказал вслух Семён, но ощутил вдруг эту давно забытую уверенность. – Нельзя без подготовки. К чему-то всё же стоит готовится заранее. Все же ведь прекрасно знали, чем всё закончится. – Я готовился… для этого. Я вед’ знала, чем всё… – Анзор, опустившись рядом, не отпуская руки (иронично) Семёна, немного всё же волнуясь, подтверждает эту витающую двузначную мысль. Лесков нехотя отпускает руку, чтобы подойти к шкафу, но там слишком темно, чтобы искать глазами необходимое. Так или иначе, две минуты спустя палец с явно ощутимой прохладой отдаётся Анзору в позвоночник, потом – в головной мозг. Слишком ярко. Такое бывает не только завершение. На этот раз оно вышло фееричным падением, потому яркое будет именно продолжение. Боль становится приятной, даже, когда пальцы уверенно «отступают». Выдержка Семёна на тотальных чрезмерно чувствительных ощущениях. Он входит слишком плавно, и не слишком плавно даёт первые толчки. Не секунду он жалеет, что не может видеть взгляда мужчины, который ему позволил, в том числе – приобрести эту уверенность снова. Желание, которое почти погибло из-за того, что… Все же и так знали, чем всё закончится, для чего были эти собственно придуманные испытания дистанцией? Разные части тела грузина немеют от переизбытка ощущений и долгожданных эмоций. Сейчас для него желание и движения Семёна сменились каким-то сожалением… И Одишария догадался, какими именно: его забытыми, практически однократными, когда для него, кавказца, первым действительно оказался мужчина, но это было колоссально разрушительным, и ввиду чрезмерно молодого возраста. После Анзор действительно хотел бы женщину и семью, но… возможным оказалось для него всё, только не это. Потому это – показное. – Всё, перестань, пожалуйста, – Лесков прекратил движения, разрывая физиологическую связь. Всё в момент успокоилось, слишком явно он ощутил своего… связующего с ним. – Я не вижу тебя… и того, что сейчас важно и нужно. Прошу, смотри на меня. – Я не смогу это выдержат’, – сокрушительно, дрожащим голосом говорит, не поворачиваясь, Анзор. – Ты сможешь и даже больше, я уверен. Семён никогда не был мастером внушать и успокаивать. Это же – ни то, ни другое. Одишария переворачивается, уверенно и с благодарностью протягивает руку и прижимает на секунды Семёна к себе. – Ты тоже… Продолжай, – грузин выдыхает куда-то в макушку ведьмака. Всё заново… Нет, всё ещё – продолжается, и это – что-то новое. Не резко: очень плавно, но оно сейчас так и нужно в этот первый, совершенно новый раз. Лесков загорается, но в меру, грузин удерживает себя, но не в том самом «чересчур», а умеренно, улавливая, наконец, в своём теле и сознании положительные, восторженные и жаркие, приятные ощущения. Он забывает оба словесных языка, которые знает, когда Семён завершает начатое, также ощущая спазмы и ощущения, где-то проскальзывающие не чересчур, а… Так, как надо. Как, пожалуй, всем всё известно. Как необычно пора: признать, что битва была за совершенно, в общем-то, другое. Пусть все думают, что всё прекрасно знают и понимают. Но никто из них двоих не понимал эти ощущения, пока не приблизились к ним. Лесков ощущает сейчас необходимость этого немного себе позволенного ускорения. Анзор теряется в этой реальности, но не теряет себя, вновь притягивает к себе Семёна, закрепляя выдохом в губы эту свою уверенность. В происходящем, в происходящем «наконец-то», в чем-то новом. Сейчас никто не знает, что будет дальше: для каждого из них. И тем более: не «кто-то из всех» будет решать, что будет в этом «дальше». Ведьмак делает уверенный толчок вперёд, не думая, что этот взрыв будет… Не думая. Это так, как должно – чрезмерно прекрасно и ощутимо. Анзор взрывается изнутри сразу же, опаляя Семёна явными всплесками своей энергии извне. И пока текущая реальность приходит в состояние равновесия… Все действительно знали, чем всё закончится. Только без обширного представления. Ведьмак сразу легко падает своей третьей частью на грузина, но, на самом деле, отдав всего какое-то мгновение назад своего больше, чем он мог представить. И он не проиграл. И Анзор сейчас ни в чём не проиграл. Вообще ни разу. Просто система переиграна, перегружена. И она того не стоит. Одишария прижимает чуть послабевшей рукой к себе Лескова, соприкасаясь сбоку лбами. – Дальше – домой? – вдруг всё же спрашивает, больше риторически Семён. Но и он сам прекрасно знает ответ, что они уже дома. И это – то, что только что было – не ошибка. Это должно было быть, все прекрасно об этом знают. Кто-то не рискнет для этого, но у слишком многих – не получалось даже дойти до середины. Как об этом можно сожалеть? Ведь всё закончилось. И все прекрасно знают об этом. Но только не о том, что будет.