Нас здесь похоронят

Готье Первый месяц был самый сложный. Ломки не было, но каждый гребаный день на этой заправке, в маленькой комнате, в которой приходилось находиться каждый день, я хотел ширнуться, просто чтобы забыть обо всех своих проблемах. Но я держался. Я не хочу возвращаться на трассу, в подворотни и отдавать свое тело каким-то придуркам за 2 евро. Не хочу жить в притонах среди разбросанных игл. Не хочу, чтоб меня пиздили ради того, чтобы не платить. Не хочу. Я держался из последних сил. Денег не хватало, а жрать хотелось. Под веществами голода особо не чувствуешь, но результат на лицо: минус 15 кг. На собраниях анонимных наркоманов я никогда ничего не говорил. Просто слушал и понимал, что все в этой комнате совершенно разные, но по итогу мы все в одном месте из-за одной проблемы. Один парень, как и я, всегда молчал. Он сидел, смотря в пол, на свои ноги, в дорогом свитере, в котором почти утонул — видимо, тоже во время зависимости много сбросил. Мне была интересна каждая история человека. Это отвлекало и показывало, что я не один сломался и не выдержал. Спустя три месяца бороться было чуть легче. Мне все реже снилось, как я обдолбанный стою на коленях перед мужиком в переулке и удовлетворяю его, но все равно порой снилось. Я смог найти работу в кафе официантом. Платили уже чуть больше, чем на заправке, и плюсом были чаевые. Тогда-то у меня и появилось желание высказаться. Мне было стыдно говорить о том, чем я два года занимался, но уже было тяжело держать все в себе. Ощущение, будто если я сейчас все не расскажу, не выплесну все эмоции, то просто потону в них сам. Всю неделю я ходил с мыслью о том, что пора рассказать и свою историю.

***

Была суббота. В кафе много людей, крупные чаевые. Вечером была запара: куча людей, все голодные, шумные. Зато чаевых хоть отбавляй. Придя на вечернее собрание, я как обычно сел назад, решив, что послушаю других и потом выйду сам. Первым же вышел тот самый парень в дорогом свитере. Он был невероятно красив: уже отросшие светлые волосы, янтарные глаза, четкие линии лица. Такие парни мне всегда и нравились. Впервые я влюбился в своего одноклассника в 6 классе, но он был одним из тех, кто меня травил. После него я влюблялся еще несколько раз, и всегда они были чем-то похожи друг на друга. Тогда я и понял, что у меня есть свой типаж парней, хотя думал, что не привередлив. Парень встал у стойки и, выдохнув, начал еле слышно: — Я Вивьен, и я наркоман. Полтора года назад моей матери поставили рак четвертой степени. Я никогда не сталкивался с проблемами. Все мои 17 лет родители оберегали меня от всего, а тут самый близкий мне человек умирает. Я не смог это пережить и начал пить. Потом узнала сестра и рассказала отцу. Он поговорил со мной, я реально бросил пить, но… начал употреблять. Мой, как я думал, лучший друг дал мне первую дозу кокаина. Мне понравилось, и я продолжил. На протяжении двух или, может, трех месяцев никто не замечал моего состояния — ни дома, ни в школе. Когда не хватало денег на дозу, я начинал красть обезболивающие матери, и в один из таких дней на этом деле меня поймал отец. Он закрыл доступ ко всем картам, поставил на меня охрану, но я все равно сбегал, крал вещи из дома, продавал их и покупал наркотики. Так продолжалось 11 месяцев, пока мама не умерла. Я был обдолбанный даже в момент ее смерти. Отец отправил меня в клинику, и вот я здесь. Мне пиздецки стыдно перед отцом, сестрой, умершей матерью. Вместо того чтобы быть рядом с ней, я глотал таблетки, чтобы даже не думать о ней. Стыдно сейчас это все рассказать, ведь я понимаю, что все кого-то теряют, а я, такой богатенький мальчик, не справился с этим и, как типичный сын богатых родителей, начал употреблять. Но я уже ничего не поменяю. Только продолжу чувствовать свою вину и стыд, наверное, пока сам не сдохну. Я видел, как у парня тряслись руки, как он старался не поднимать голову, чтобы не смотреть на всех этим взглядом, как у него подрагивали колени. И я не считаю, что он слабее других. Ведь мы все не справились с жизненными трудностями и стали наркоманами. Он не хуже других, уж точно. Когда он сел, я набрал полную грудь воздуха и, встав, пошел к стойке. На меня устремилось куча взглядов, но я, как и прошлый парень, опустил взгляд и начал говорить: — Я Готье, и я наркоман. Мне всегда говорили, что шанса на счастливое будущее у меня нет. Мать с отцом — алкоголики и наркоманы. Я никогда не видел их трезвыми. Они били меня. Отец был намного сильнее, поэтому отбиться от него у меня получалось редко. В школе меня травили, учителя оценки занижали. Короче, все всегда было по пизде. В шестом примерно классе я начал думать о самовыпиле… — голос дрогнул. Такие мысли посещают меня и по сей день. Говорить было тяжело, было ощущение, что сейчас всем глубоко насрать, что я говорю, но я продолжил: — Я начал резаться. В девятом классе начал пить. Бухой приходил в школу, но так как всем было на меня насрать, никто не замечал. Ну а потом мне стало этого недостаточно, и я начал пиздить наркоту у родителей. Иногда покупал на свои деньги — я работал официантом на тот момент. Приходил обдолбанный в школу, на работу. Еле-еле сдал экзамены в девятом классе, и тут меня уволили с работы, потому что поняли, что я употребляю. На тот момент я уже давно перешел на мет и героин. — С каждым словом мне становилось все тяжелее говорить, ком в горле. Хотелось рыдать, кричать, сбежать отсюда, но я старался изо всех сил держаться. Ноги дрожали, а руки вцепились в стойку. — Мне тогда было, получается, 16, что ли, лет. Я ушел от родителей. Денег не было, и я спросил у дилера, знает ли он какую-то работу. Он предложил… проституцию. Я, естественно, согласился. Других вариантов не было — уже тогда по мне было видно, что я нарик. Я продавался всем, кто заплатит. Бывало, конечно, и не платили. Сосал за деньги, занимался интимом с мужиками, женщинами — мне было глубоко похуй, главное, что я мог после этого купить дозу. В общем, так прошли два года моей жизни. Я жил в притонах, на улице. И однажды, оказавшись на более оживленной улице, я вырубился, а очнулся уже в больнице. Там меня арестовали, но суд вместо того, чтобы отправить в тюрьму, отправил меня в клинику. Там меня вылечили от букета венерических болезней, и вот теперь я здесь. Три сраных месяца я не употребляю. Мне очень стыдно говорить об этом всем, но держать в себе я уже не могу — эти эмоции уже переполняют меня. На негнущихся ногах я пошел обратно на место. Я чувствовал на себе кучу взглядов, и когда сел, встретился с некоторыми из них. Один из этих взглядов принадлежал, кажется, Вивьену. Я не увидел ни в одних глазах осуждения, и это радовало.