I
29 мая 2026 г., 22:39
За всё время службы своей верной Фатуи, Феофан никогда не находил детей милыми или очаровательными.
Может, причина тому было суровое снежневское воспитание, из под которого выходили все шёлковые, с прямыми, как по команде спинами, полностью изувеченными красными следами от кнутов. Концепцию семьи и её важности, за которую в грудь били кулаками и простые псы, и занимавшие неплохие места чиновники, тоже он мало понимал, будто все эти сюжеты были роскошью, которую Делец позволить себе не мог.
Когда Розалина благоговейно и с упоением рассказывала о том, какие из под крыла Отца выходят покладистые ребята, какие они все талантливые, сколько стишков успели выучить и что им обязательно светит достойное будущее, которое даже самый страшный буран не затмит, он предпочитал её вежливо игнорировать. Он знал об её неофициальных визитах, напоминающих заглядывание богатой и успешной тёти; увешенная с головы до пят подарочными кулёчками, дорогими игрушками, книжками и одеждой, Синьора не стеснялась наведываться в официальный филиал Дома Очага, отталкивая своим мощным плечом Арлекино в сторону, не давая той и слова вставить о важности воспитания и о том, что нельзя этих детей так баловать.
Порой, Розалина бывало и умилялась самому младшему срезу Доктора, что словно потерянный и брошенный мамой оленёнок, блуждал по холодным и пустым коридорам Заполярного Дворца, пока не находил какого-нибудь "доверенного взрослого". Ну ладно, если говорить совсем откровенно, то и Делец порой соглашался на безумные и неординарные предложения Второго Предвестника только потому, что в его офис стучался вежливо маленький мальчик, привыкший к жаре тропиков, замотанный, как снежный шарик. Тот глазками своими рябиновыми хлопал невинно, пусть даже уже в этом возрасте у него в лице начало откладываться что-то дьявольское и будто в его головушке уже начинали откладываться первые мысли об ультранасилии, но всё же Панталоне впускал его внутрь, ставил подпись свою несчастную на документе и, прежде чем мальчишка уходил, сыпал в его руку щедрую горсть конфет. Ибо пусть Доктор найдёт себе занятие посерьёзнее, по типу лечения кариеса у шестилетнего себя.
Но больше Доктора не было. И Розалины. И Сандроне. И Коломбины. Шум и гам, поднимавшийся каждое их совместное собрание, усмирить которое могла лишь Её Величество, терпеливо постукивая тростью по терраццо, сменился около-траурным молчанием. Доктор любил себе греть место рядом с Дельцом, словно прилип к нему как нечто неприятное к подошве ботинка. Доктор любил наклоняться к уху его и коротко-осуждающе шептать, стоило только кому-то из его недрузей начать говорить. А когда Делец сам говорил, то Доктор его никогда не смел перебивать; слушал, точно исповедник, вытягивая по-звериному шею и внимая.
Рядом с Панталоне, отныне, было пусто.
Глаза его на неприлично долгое время задержались на пустом стуле. В сердце ещё томилась надежда, что выйдет сейчас из-за угла какой-нибудь тридцать девятый сегмент Доктора, выведет всех из себя своим радикализмом и безумными идеями, которые даже грешникам покажутся черезчур аморальными..! Но нет-с. Никто не выходил. За кулисами никто не прятался, был только один Феофан, рыщущий в поисках по аортам и артериям театров, улиц, медицинских лабораторий единственного своего Зандика.
А Зандик-то дома — Зандика похоронили под пеплой и золой, маска его обугрела красным пламенем, языки её дочиста слизали все грехи владельца, но и та обернулась, в конечном итоге, углём. Как сообщили его подопечные, ни тела, ни других каких-либо останков отрыть не удалось.
Ха. Забавно. Ещё вчера он кипел от ярости к этому напыщенному ворону, чьё раздутое эго проткнуть могла одна только неосторожная игла, желал ему смерти в некоторых своих снах, а сегодня уже жалеет, что не отговорил, не убедил. Может быть, будь Панталоне чуть более настойчивым, более дипломатичным… Но нет, он ведь и сам знает, что Дотторе переубедить невозможно; малыш будто бы с самого рождения своего знал, чего он хочет от этого мира, от конкретных людей и где хочет свою историю завершить.
Грустная улыбка растянулась на губах у Дельца, стоило Царице войти в зал и медленным шагом пройти к своему месту, во главе стола, во главе семьи. Он её слушал, внимательно — та что-то говорила о пертурбациях хода операции у приграничных деревень, многозначительно посмотрела на Чайльда, якобы намекая "твои же соотечественники, ну так сделай что-нибудь". Болтовня не была присуща Крио Архонтке, и та предпочитала говорить исключительно строго и по делу. Бедняжка, окружённая лицедеями. Даже и не знает, сколько тут собралось любителей почесать языком.
Впрочем, недолго длилось это так называемое собрание, в котором, впервые, Делец участвовал крайне мало, отвечая лишь короткими кивками и односложными предложениями. По-крайней мере, все были слишком заняты собственными проблемами, дабы строить теории, почему это господин девятый такой весь хмурый и не устроил ещё публичную драку с мэром.
Но только собирался Феофан уходить, накинув на плечи свою меховую накидку с гордо красующимся гербом Фатуи, как остановила его Царица, тихо окликнув; не мягко, а только сдавленно и осторожно, как обычно окликают девушки, совсем недавно перенёсшие тяжёлую инфекцию на лёгких.
— Я хотела бы принести свои искренние соболезнования вашей утрате, господин Панталоне. Пусть Дотторе в глазах наших и казался нам безумным учёным, которого не интересовало ничто и никто, кроме его алчных побуждений заполучить желаемый результат любой ценой… За все эти века, проведённые вместе, я к нему сама растаяла. Полюбила его, как члена семьи, если так можно вырыжаться, — архонтов взгляд устремился к высокому окну, на котором чьи-то пальцы вырисовывали витиеватые узоры, позволяя им на холодной поверхности замёрзнуть.
— Член семьи, говорите? — Панталоне приподнял бровь вопросительно.
— Каждый тут присутствующий для меня своего рода брат или сестра. Их отпускать, пусть они сами того желают или происходит непридвиденное — тяжёлая ноша. Смерть, боюсь, не даёт никому отсрочки и не разбирает меж святыми святых иль грешниками… Это самое справедливое, что есть у нашего мира.
Она повернула голову в сторону собеседника.
— Я могу только догадываться, какого рода отношения вас связывали с Доктором, но я предпочитаю чёткие факты, а не глупые фантазии, нагаданные на кофейной гуще. Память о нём будет жить в наших сердцах, несмотря на его деяния. Но он всё же остаётся сыном Снежной, как и вы, господин Панталоне. Берегите себя.
Нелюдимая Царица прошла мимо него стремительным шагом, оставив после себя холодок, по спине Дельца пробежавший. Дверь оставалась открытой, и он слышал, как отдалялись её уверенные шаги, и как разбегались остальные.
В такое время, обычно он и Дотторе заходили к нему в крыло, разваливались на старых креслах и начинали обсуждать, кто и что ляпнул. Абсолютно детское занятие, неподстать оно было людям их статуса, но как-же снимало оно всю тревогу склизкую и чёрную с затылка Феофана, стоило только Зандику позвать его кивком головы к себе.
Да уж. Смерть действительно не разбирает. Но возможно, будь она чуть справедливее (хотя будто в Тейвате есть хоть что-то справедливое), она бы унесла Панталоне с собой, хоть в чудесный и золотой оазис грёз, то хоть на край света, куда нога человека ещё не ступала.
Впрочем внезапно Панталоне захотелось закурить и, не желая пачкать столь изящные потолки табачным дымом, он убрался прочь, восвояси.
***
Стеклянная пепельница, стоящая у самого окна, оказалась переполнена грудой окурков. Те вываливались из неё проливным дождём, как черви у трупа собираясь по её периметру, оставаясь жалко и неподвижно лежат там, неубранные и никому ненужные. Если бы Феофан взял и скрутил в бумагу, меж умелых пальцев банкирских, концентрированную энергию Бездны, не было бы в его души столько тревоги, но с тем и отсутствие всякой веры в происходящее. Он не верил ни в богов, ни в людей. С каждым днём, и те и другие разочаровывали его ещё сильнее, но годы всё шли, и моложе он не становился. Органы, преподнесённые заботливо самим Доктором имели свой срок годности, и тело его отравленное неправильными выборами, медленно разлагалось на собственном диване, в полном одиночестве. Не было того, кто его мог бы сейчас ругать и бранить за неподобающее отношение к своему шаткому здоровью. Компанию ему составляла случайно залетевшая в комнату муха, уже последний час отчаянно пытавшаяся испробовать содержимое стакана Дельца, и всё те же окурки, опарышами выпадавшими из пыльной пепельницы в углу комнаты. — Столько лет я был одиноким, так что же изменилось сейчас? Неужто твоё присутствие и в правду скрашивало нудные дни моего существования, а как я раньше тогда жил? Ах, ну какая там жизнь была…. Работа и дом… Жалкое существование бюрократической мошки. А теперь я здесь. Тобою порекомендованный и тобою брошенный, оставленный на произвол судьбы. На подголовнике валялась его голова, и очки сползли по переносице слегка вниз, глаза были не то открыты, не то закрыты; у него, как оказалось, после визита в бывший корпус Доктора, совсем закончились силы на поддержание своего бренного существования. А может их изначально не было. Может гениальный Дотторе, столь гениальный в своём познании и совершенно глупый в своей мудрости, всё это время только делал вид, будто в Феофане на самом деле было что-то живое. Хотя, о чём это мы говорим? В Феофане много чего живого. У него бьётся сердце, функционируют почки, натянутая на тело кожа служит барьером ото всяких пуль, бережёт ржавеющую внутри систему, внутри которой посмело закраться что-то из ряда вон выходящее, экстраординарное, недопустимое. Он положил руку на живот. — Что за кислая мина, друг мой милый? Улыбнитесь, разве вы не этого просили у меня в нашу последнюю встречу? Веки рефлекторно дрогнули, размытый взгляд умирающего Феофана сфокусировался на тени в углу, чей птичий силуэт нельзя было спутать ни с кем иным. Он не был настоящим, и осознание того, как разум его болезненный, в танце порочном с израненной душой неудавшегося любовника породили мерзость эту, вызывала рвотные позывы. Но и отгонять её особо желания не было. — Вам выпал редкий шанс вырастить в чреве своём гения, которого этот загнивающий, жалкий мирок не видел. Разве это не честь? Вы всегда любили нос свой очаровательный в мои эксперименты совать, детали, протоколы, отчёты… Вот, пожалуйста. Я поручаю вам свою последнюю волю, последнюю часть меня — семя, с которым делать вы можете всё, что хотите. Не волнуйтесь, Феофан, я не приверженец архаической концепции важности продолжения династии, ибо ни у меня, ни у вас, порядочного наследия нет. Перчаточная рука, что когда-то нежно ласкала костяшки Панталоне, легла на колено его. — Матушка Царица сказала вам беречь себя. И я вас прошу о том же и ах, сберечь ещё то, что скоро себя проявит… А пока, милый друг мой, не скучайте. Я не переношу вашу грусть. Делец окончательно проснулся, когда в дверь настойчиво постучали два раза. Чьи-то шпильки каблуков застонали рёвом небесным по кафелю, и пришлось ему поправить очки свои, провести по поседевшим в некоторых местах, тёмным волосам и открыть дверь. На пороге оказалась Слуга. — Ах, какой дивный вечер. Чем это я могу быть обязан вам, госпожа Арлекино? Вы не так часто наведываетесь ко мне, от того я вашим визитом крайне польщён, — пропел Делец, распахивая перед дверь, будто не было у него никаких за спиной тайн. Ну как за спиной? В животе, если быть точнее. Но на Арлекино обаяние его не подействовало, и смирила она взглядом его недовольным, и осмотрелась, будто вышла на охоту чёрная вдова, и искала она чем бы ей полакомиться, да накормить стаю голодных, ждущих её у растопленного камина, паучат. — Господин Панталоне, — она руки перед собой сложила, плечи расправив, — Моё почтение взаимно. Вы извините меня за столь неординарный вопрос в столь неудобное время, но… Делец уже приготовился к распросам, к пожирающим и проницательным глазам Слуги, напоминающих разбросанные по лесу капканы. — …вы не видели куклу? Белокурую, в сарафане тёмно-синем. Одна из моих… подчинённых, её забыла и оставила в Заполярном дворце, а я никак не могу найти её. Девочка уж больно сентиментальна, а у меня нет желания слушать детское нытьё. Убийственная и холодная Арлекино спрашивала у Панталоне, не видел ли он какую-то игрушку некой девочки чьи слёзы, судя по всему, точно значили что-то для Четвёртой Предвестницы, раз посмела она отвлечь его от тихого разложения. — К сожалению, не видел. Но знаете…. — он обернулся назад и оглядел комнату отдыха; сбежавшие из пепельницы сигареты, продавленный его телом диван, запах отчаяния, повисший в комнате и во главе среди всего этого, за столом вновь восседал Доктор, не переставающий улыбаться из-за маски птичьей своей, — Составлю вам компанию и поищу вместе с вами. Не вы ли говорили, что детей до слёз доводить — не лучшее дело? Не будем же тогда расстраивать подрастающее поколение Снежной раньше времени, не так ли? Арлекино в лице не изменилась, но судя по тому, как сузились на короткое мгновение её глаза, она была несколько удивлена таким проявлением инициативы, но спорить с банкиром не стала. — Замечательно. Чем нас больше — тем лучше. Возможно, Феофан мог позволить себе заботу о детях.
