Все просто

Все просто. Проще, чем Дэвиду стоит думать. Ему обычно выпадают либо легкие романтичные роли, либо легкие мелодраматичные, либо сложные драматичные со слезами и стенаниями, но никогда – что-то сложнее простачка с восторженно горящими или выразительно-печальными глазами. Все просто. Хотя, пожалуй, сложнее, чем Дэвид думает. Просто есть один актер, настолько невозможный, настолько нереальный, насколько это только возможно при их работе. Майкл, дьявол его задери, Шин. Даже не просто актер – настоящий хамелеон, способный меняться от кадра к кадру, от фильма к фильму. Таких актеров немного. На самом деле, это требование профессии, но настолько одаренных актеров действительно немного – по пальцам пересчитать. И настолько непостижимых – почти нет. Все просто и сложно одновременно, потому что Дэвид в любой роли расслабляется. Даже в сценах, где нужно вывернуться наизнанку, чтобы заставить зрителя прочувствовать и боль персонажа, и страсть. Это не так сложно, если учесть, что роли не настолько сложные, чтобы действительно выворачиваться самому. Но куда сложнее не просто сыграть, выдать, выжать из себя все, на что способен. Сложнее вывести сыгранное из себя с потом, кровью и дерьмом. Побыл Казановой – сними его, как костюм, стряхни, как тяжесть с плеч, выжми по капле, чтобы влезть в шкуру Доктора Кто. Начни сначала, повторяй, пока не начнет тошнить от самого себя. И сомневайся. Сомневайся в каждом жесте, в каждом слове, впусти в себя то, кем не являешься – все равно ничего нового не выжмешь. Все просто. Просто Дэвиду это не дано. Не дано уметь быть всем сразу и никем. И все проще некуда – Шину это отмерили в избытке наверняка при его зачатии. О таком не говорят. Это тоже просто. Во-первых, незачем. Во-вторых, а кому? Поймут, конечно, покивают, прицокнут языком, одобрят, если внутри жжет то же самое, но это просто опасно. Это просто нелепо. Все просто. Дэвиду выпадают роли эдаких простачков-сердцеедов. Полицейского Блэкпула, первого ловеласа Италии, инопланетянина с двумя сердцами, волшебника с несчастливой судьбой, одинокого обманутого многодетного отца, очередного полицейского, наконец, демона с нетипичным для демона характером. Все предельно простое и легкое, что приятно впустить в себя, перемолоть, подстроить и подстроиться. Еще просто другое – в его персонажей влюбляются. И это просто невыносимо. Все просто. Может, даже слишком. Его копы вызывают желание обнять, пожалеть и накормить. Его несчастные отцы и любовники – то же самое, не считая желания нежно заняться с ними сексом. Это не проблема персонажа, хотя в чем-то именно она и есть. Это проблема его самого, его внешности, характера, даже телосложения. Все просто. Просто такова природа, генетика, судьба. Он тощий, жилистый, высокий. Не слишком породистое и не слишком смазливое лицо, глаза, просто неспособные выдать что-то большее, чем бешеный восторг или вселенскую печаль, и рот – большой, то вечно скалящийся в сумасшедшей улыбке, то с поджатыми тонкими губами. Он таков весь – какой-то нескладный, гибкий, но изломанный. Может, его просто слишком много в определенном смысле и слишком мало – в каком-то другом? И он всегда в себе сомневается. Но есть другой человек, мужчина, актер. Простой в жизни, общительный, живой, настоящий, шумный, веселый… другой. Какой-то как не от мира сего, не сомневающийся в себе ни секунды. И это слишком просто – просто взять и признать, что к нему тянет. Шин на экране – не то же самое, что Шин в жизни, в этом Дэвид убедился очень давно. Шин в жизни – вечный двигатель, питающийся позитивными эмоциями окружающих. Вирус, от которого нет ни спасения, ни желания излечиваться. Электрод в мозгу, подключенный к центру удовольствия. Одной улыбки Шина хватило бы, чтобы осветить Уэльс и половину Европы. Но на экране Шин совсем другой. И это просто надо принять, пережевать и пережить, потому что Дэвиду это, увы, не дано. Майлз – этот ясноглазый плейбой с каким-то животным магнетизмом, кокетством и яркостью, как у редкой райской птицы. А ведь они в кадре даже не пересекались, но потом, когда фильм вышел в прокат, когда Дэвид посмотрел на результат трудов съемочной команды, он понял, что кажущееся простым далеко не так просто, как хочет казаться. Но просто все же было – предельно простой, открытый, как окно нараспашку, игривый, нежный, действительно сексуальный Шин, взирающий на мир большими глазищами в окружении теней и подводки, улыбающийся так широко и открыто, что его, вот такого, такого яркого, красивого, благоухающего, трепетного просто захотелось зажать в ближайшем углу и оттрахать до потери пульса. Просто потому, что его персонаж вызывал именно эти эмоции. А Росс? Этот кудрявый Аполлон из фильма про Оскара Уайлда. Он не был ни пафосным, ни открыто гомосексуальным, но он тоже вызывал определенные желания. Желание отдаться в его нежные руки, ощутить на себе прикосновение его губ, тот трепет, с которым он обращался с Уайлдом… Кто мог бы возжелать настолько сильно и настолько же невыносимо того же Казанову? Просто Шин – хамелеон. Он не только трепетная лань, он хищник, он способен рвать сердца зрителей не только нежностью и улыбками, но и холодом глаз, силой напряженной челюсти, даже дыханием обнаженной груди. Дэвиду такое может только присниться, чтобы его голый торс хоть в каком-нибудь возрасте хоть у кого-нибудь вызывал бы такие чувства. Шин же легко перевоплощается из кокетки в зверя как по щелчку пальцев. И его зверь крайне опасен, дико сексуален и его зверю хочется покориться. Просто Шин пропускает роль в себя глубже, отдается сильнее, выжимает себя крепче. Просто Шин, не напрягаясь, может в одном кадре быть лидером, шлюхой, принцем, нищим, творцом и творением. Дэвид держит все при себе, хотя ему хочется хоть раз отпустить себя, просто признаться себе в том, что дикий, грязный, лохматый оборотень Люциан – то самое, до чего хочется дотянуться, как до звезды. Франшиза Дэвида не трогает, все-таки все эти вампиры-оборотни несколько не его интерес… кроме, пожалуй, одного оборотня. А потом и вампира. Но если секс с Люцианом, как думает Дэвид, вышел бы страстным, животным, хотя и без принуждения, секс с Аро, утонченным вампиром, красавцем-аристократом, холодной сталью и совершенно равнодушной тварью стал бы почти граничащим с изнасилованием. Впрочем, как думает Дэвид, кто бы осмелился отказать в праве вампира взять свое? Блэра не хочется. То есть… может, не настолько, как других. Блэр реальный человек, даже представлять секс с ним как-то нелепо. Получится, конечно, тем более, когда в Блэра играют, как в куклу, но… это непросто. Проще желать только Нерона – сумасшедшего, венценосного, актера, психопата, страдальца, поэта, убийцу… Потому что Шин сделал его таким. Просто потому, что противиться влечению этого человека выше всяких сил. С его компьютерным персонажем, бледным, но ослепительным, шумным, но каким-то мелким в масштабе всего мира, скользким, неоднозначным – и то все непросто. Дэвид далек от этих компьютерных миров, он близок только к персонажу Шина. Он, этот персонаж, как шкатулка с двойным дном, как сам Шин – двуликий Янус, служащий исключительно своим интересам. Но и его, этого Кастора, Зюса или как его там – его тоже хочется. Всего этого затянутого в корсет, облаченного в белый парик, с этими голубыми тенями – его хочется от кончиков пальцев в перчатках до каблуков. И только его хочется нагнуть, вытряхнуть из всего этого серебристого, сияющего, узкого и вставить на всю длину просто, чтобы проверить – внутри он такой же скользкий или нет? Иллюзия ли все его биты и байты или он живой и дышащий организм? Еще проще признаться самому себе в желании только с Мастерсом. Дэвиду кажется, что это просто нереально, невозможно – желать одного и того же человека сильнее с каждой его ролью, такой непохожей на другие. Но Шин, кажется, не от мира сего, для него не существует ничего невозможного. Просто он такой и есть. Просто не бывает. Не может быть, когда Шин рядом вместе со своими выразительными глазами, сумасшедше яркой улыбкой, феромонами, бархатом голоса и горячим телом. Он рядом – и этого достаточно, чтобы на его тело отреагировало свое. Проще некуда – Дэвиду приходится дышать медленнее, потому что кровь приливает не туда, потому что это просто физиология, просто реакция на возбудитель. И крайне непросто, что даже Джорджия, любимая жена, просто неспособна вызвать такую реакцию с нуля до каменного стояка за пару секунд. Просто это обычная работа. Стоит себе говорить такое почаще, особенно в кадре с Шином, как бы непросто это ни было. Просто не забывать дышать, когда Шин подходит так близко, когда смотрит с таким подозрением, осуждением, улыбкой, теплотой, любовью, всем тем, что способен выдавать его персонаж – настоящий ангел. Просто Шин сам как ангел в этом облике. И непросто, что Шин на самом деле далек от комка перьев и нимба. Он простой, очень простой человек. С ним просто болтать, репетировать, пить после съемок, даже молчать, глядя в глаза. С ним непросто молчать о том, чего мучительно хочется очень давно. Просто дотронуться чуть не так, как обычно, по-дружески, по-актерски. Просто обнять со спины и ткнуться носом в его шею. Просто почувствовать его животную составляющую – его зверя, дикого Люциана, холодного Аро. Просто толкнуть куда-нибудь, хоть к стене, прижать собой, заблокировать руками путь к бегству, просто заставить поднять голову, приоткрыть рот, чтобы… В полном костюме демона на съемках невыносимо жарко. Палящая адская жара подошла бы демону, но мучительна для обычного человека. Просто хочется содрать с себя одежду и облиться холодной водой… как, впрочем, и всегда, когда рядом Шин. То есть, практически постоянно. И совсем непросто держать себя в руках практически в буквальном смысле, потому что это просто физиология – эрекция каждый раз, стоит только Шину взглянуть на него и улыбнуться с такой любовью, что даже жара меркнет перед этой природной силой. Все просто – Дэвид почему-то чувствует себя Давиной. Где-то внутри, где горит уже не просто трепет, а настоящий огонь бешеного желания, он не Кроули, не демон, он нежная девица, облаченная в белую блузку, узкую юбку, каблуки и кудрявый длинноволосый парик. И Давина всегда ведомая, готовая отдаться то ли оборотню с его силой и аккуратностью, то ли ангелу, с его всепоглощающей любовью ко всему живому, то ли просто Шину со всем, что он есть. Все просто. Просто настолько, что увидел бы и слепой. Да и как не увидеть стояк каждый чертов раз, стоит только Шину улыбнуться Дэвиду? Раздельные съемки – единственное спасение, потому что в совместных это крайне непросто. Непросто вот так стоять рядом, любоваться белобрысой макушкой, большими розовыми ушами и глазами оленя в окружении длинных ресниц. Еще не проще только видеть губы – совершенно обычные мужские губы, почти ничем не примечательные, но способные растянуться в такой улыбке, в таком оскале, что будь Дэвид Давиной, он бы мучился с мокрыми трусиками. Все проще. Он мучается с эрекцией. Все просто. Проще, чем смогут представить зрители. Не ангел любит демона – демон мучительно страстно хочет ангела. Или еще проще – Дэвид спит и видит Шина в самых порочных мечтах. Как того его развратного певца в фильме с Броснаном и Мур, как копию Боуи в фильме про компьютер со всей его начинкой, как сексолога, как юного смазливого гея, как… как Шина. Самого настоящего, во плоти, готового как принять, так и отдать. И даже сны – это крайне непросто. Все просто, потому что эрекция – это физиология. Проще понять, чего хочет женщина, чем свой член. Дэвид убежден, что это действительно проще, потому что его разум хочет женщину, одну женщину, жену, но член как будто живет своей жизнью и хочет Шина, а не Джорджию. Проще этого только обязательная дрочка, без которой уже не так просто обойтись. Все просто, потому что куда уж еще-то проще. Просто репетировать вместе, быть рядом, сидеть на соседних стульях в перерывах, прикасаться, шутить… чувствовать запах парфюма, пота, мускуса… и проще просто признаться, сдаться, сказать себе, что все просто – это просто влечение, ничего необычного. Но так непросто сказать это себе. И так непросто дать понять это Шину. Все просто, когда Дэвид снова и снова прижимает Шина собой к стене. Все предельно просто, когда Дэвид точно знает, что Шин чувствует некое недвусмысленное напряжение между ними. И куда, черт бы все побрал, проще, если Шин чувствует и напряжение у Дэвида между ног. Не может не прочувствовать, потому что даже Гейман ощущает сгущение воздуха между своими ведущими актерами. Проще просто некуда. Если будет еще проще – Дэвид просто изнасилует Шина и надолго окажется в тюрьме. Все просто, как скольжение члена во влажной руке. В этом непростого не бывает. Все просто – отрепетировать, стараясь дышать пореже и даже почти не двигаться, выпустить Шина из рук, попросить пару минут перерыва и подрочить в туалете или трейлере. Непросто только сдерживать голодный стон, когда накатывает по кончики ушей. И непросто заставить себя привести себя в порядок, выйти и столкнуться с Шином буквально у двери. - Дэвид, ты в порядке? - Лучше всех. Просто нужно постараться убедить себя в том, что это просто физиология. Все просто, когда рука Шина в руке Дэвида, когда на площадке чертовски холодно, когда юные актеры едва не стучат зубами, а мелкая собачонка кусает за ногу, устав от бесконечных повторов дублей. Все просто, когда группа набивается в трейлер погреться и выпить какао, кофе или чай. Просто в такие моменты эрекция как будто тоже считает, что появляться не время и не место. Все просто, когда дублей больше почти не остается, когда близок финал, когда прозвучат последние команды режиссера и камеры выключатся. Что может быть проще – подойти, открыться, испугаться до смерти, а потом – куда кривая вывезет. Непросто. Потому что Шин едва ли поймет правильно, а неправильного Дэвид даже не хочет слышать. Все просто, когда оба уже основательно набрались на вечеринке в честь окончания съемок. Вот теперь все просто. Всего-то остается, как только подливать себе, Шину, сидеть, стоять, даже лежать с ним рядом, обнимая за плечи, бормотать ему в ухо какую-то ерунду и слушать его голос. С Шином предельно просто. Шину бы работать в телефонном сексе – он заставил бы кончать и мужчин, и женщин одним только изменчивым тембром голоса. И было бы немного проще, если бы Шин начал тренироваться на Дэвиде. - Если бы я не был женат, я бы женился на тебе. Сказать такое просто, непросто убедить себя в том, что это шутка. Еще не проще убедить Шина в том, что это не шутка. - Думаешь, они бы действительно стали жить вместе после всего этого? То есть, я имею в виду общий дом, машину Кроули в гараже Азирафеля, спальню, где Кроули спал бы и на потолке, и в своей постели, и кухню, где Азирафель пек бы блинчики. Думаешь, он умеет готовить что-то сложнее какао? И, кстати, как считаешь, Кроули умеет готовить? Слушать такой сексуальный, мурлыкающий, отдающийся вибрацией где-то в мошонке голос Шина непросто. Сложнее только держать себя в руках. Себя и его. - Не знаю. Проще признать себя бисексуалом, чем терпеть такую пытку. Нет, не проще, потому что Дэвида не тянет к мужчинам, его тянет к Шину. Только к нему одному. И черт уж знает, почему. Все просто. Просто делать вид, что еще есть силы напрягать слух, когда в джинсах напрягся член, просто стараться не обращать внимание на руку Шина на своей руке, на своем плече, даже на своем бедре, потому что Шин, кажется, решил методично довести Дэвида то ли до белого каления, то ли до оргазма одними прикосновениями. Проще сидеть, стараясь не шевелиться, сжимать бедра и надеяться, что Шин продолжит трепаться обо всем, не заметит лихорадки своего напарника по уже завершившимся съемкам, не отодвинется и даже не уберет руки. Все просто. И все имеет свой конец. Сериал, терпение, вечеринка. - …слеш. Знаешь, а ведь неплохо пишут! Задорно. И знаешь, что интересно? Обычно Кроули снизу. Хрен знает, почему, потому что лично я в упор не вижу ангела доминирующим. У него ушло шесть тысяч лет только на признание дружбы. С чего бы ему вдруг да брать инициативу в свои руки в сексе? Нет. Проще не становится. Не тогда, когда Шин кладет голову Дэвиду на плечо, продолжая витийствовать о чем-то пространном. Дэвид почти не слушает, оглушенный грохотом крови в ушах. Это же просто – поднять руку, провести по волосам Шина, чуть повернуть его голову к себе, а потом наклониться и… - Кроули никогда не причинит вреда своему ангелу. Даже не подумает, чтобы тому было хоть чуть-чуть неудобно или больно. Кроули его слишком любит. - Непостижимо, - шелестит Шин. – Непостижимые мужья. Надо будет потом поискать, чего напишут про нас с тобой. Просто? Вот это издевательство над нервами – вот это вот просто? Все просто и должно оставаться таковым. На сборы пара часов – упаковать вещи, проверить, не осталось ли чего нужного, важного и полезного в номере, принять душ в дорогу, обсохнуть, перекусить и успокоиться, наконец. Это просто работа. Это просто жизнь. Это же так просто! - Тук-тук. Не помешаю? Прости, что так вваливаюсь, но я подумал, что стоит попрощаться. Я к Лили, она уже звонила раз десять. - А я к жене. Соскучился по ней и по детям. - Еще встретимся на промо. Буду обнимать тебя и уверять всех, что с тобой рай хоть на земле, хоть в аду. - Скажу всем, что я тебя люблю. Вот теперь все действительно просто. Теперь это сказано, услышано и принято к сведению. Теперь нужно просто подождать. - Скажу, что это взаимно. Хотя, пожалуй, непросто, потому что это же Шин. Как может быть настолько непросто, когда он смотрит такими влюбленными глазами? Как может быть непросто, когда улыбается так широко и солнечно, что хочется обнять его, прижаться к нему всем телом, зажмуриться и не отпускать? Как может быть так непросто, когда проще просто подойти и повторить сказанное, глядя ему в глаза, давая понять, что это всерьез? - Тогда до встречи. - Увидимся. Все просто. Кто-то из классиков сказал, что для любимых нужно держать объятия открытыми. Куда проще убедить себя в том, что так и надо, чем отпустить и ждать возвращения. Проще похлопать по спине, проще смотреть, как закрывается дверь, как стихают в коридоре шаги, как накатывает серая тоска. Просто надо отпустить, постараться забыть, убедить себя в том, что это наваждение пройдет, как проходит все подобное ему. Но пока даже разжать руки очень непросто. Дэвид замирает, вдыхает запах туалетной воды от шеи Шина, погружается в головокружение эмоций и чувств на краткий миг, а потом… потом Шин отстраняется, озаряя все вокруг очередной улыбкой – типично ангельской из той последней сцены в ресторане, чуть смущенной, нежной, какой-то особенно светлой, от которой любой демон растает, как от святой воды. Ну, не любой. Кроули это явно не грозит. - Поцелуй на прощание, ангел? - О, мой дорогой… Все просто. Вернее, все было просто ровно до того момента, когда Дэвид прикасается губами к губам Шина. В этом нет ничего сложного. Это просто приветствие, это просто прощание, актерам, тем более, англичанам это не кажется сложным. Сложно только Дэвиду, потому что на долю секунды ему кажется, что поцелуй чуть длиннее обычного прощального дружеского. Но так ли это, понять сложно. И когда Шин все-таки уходит, Дэвид вдруг ловит себя на мысли, что теперь все сложно. Все сложно. Так сложно, что интервью, фотосессии, встречи с фанатами как будто имеют какой-то подтекст. Как будто двое актеров вдруг перестали быть собой и стали своими персонажами. Все сложно, потому что Дэвид теперь не уверен, что он отличает реальность от фантазии. Все сложно, потому что Шин – хамелеон, способный смотреть такими влюбленными глазами, что члену Дэвида уже в который раз становится наплевать, о чем думает его владелец. Все чертовски сложно. Радует, пожалуй, только то, что понять это как раз-то просто.