(НЕ) ГРЕШНИК

— Богохульство! Богохульник! — прохрипел мужчина, подходя ближе к сыну. Деревянная доска скрипнула, но Габриэль продолжил. — Ты... — замолк, обдумывая. — Почему ты молчишь? Сказать нечего, да? Ну ещё бы. Ты дьявольское отродье! — слова мужчины резали, но Кадзуху это не особо беспокоило. Сейчас, стоя напротив своего разъярённого отца, он думает, что сейчас его изобьют. Ну, или же наконец убьют. Покончит со всем этим дерьмом, которое он терпел всю свою жизнь. — Говори! — рявкнул отец, ударяя сына ладонью по щеке. — Молчишь. Конечно, ты же только и умеешь все портить. Кадзуха молчал. А что говорить-то? Всё, что он может сказать, только рассердит его. Лучшим решением было стоять молча. А после, если его, конечно же, не прикончат, отправиться в свою комнату, обрабатывать новые раны. Хотя вряд ли это помещение можно назвать комнатой. Каморка без окон, да одна кровать с небольшим шкафом. Впрочем, могло быть и хуже. — Господи помоги! Сил моих больше нет. Феодора, принеси тавро! – скомандовал мужчина. Женщина, стоявшая рядом, послушно вышла из комнаты. Нет. Нет нет нет. Кадзуха отчётливо слышал отдаляющиеся шаги. Плохо. В голове он уже мог представить, насколько сильно его клеймят сегодня, а сейчас, пока еще оставалось время, у него была возможность помолиться Богу, имея веру и надежду, что сегодня его услышат и спасут. Его отец — Габриэль, человек, который верит, даже слишком верит, что одна прочитанная молитва сможет смыть с него всё то дерьмо, которое льётся из него на постоянной основе. Он всегда предпочитал вымещать всю злость на нелюбимого сына, нежели на жену. Кадзуха считал, нет, знал, что его родительница — просто красивая кукла, женщина или супруга, которую Габриэль держит на коротком поводке подле себя, просто для вида красивой семьи. Что-то наподобие красивой обёртки, внутри которой кроется омерзительная конфета. Его м̶а̶м̶а̶ матушка была очень странным человеком. Во всём потакала мужу, который до боли ненавидел её также, как и она его. Женщина всегда наносила удары так спокойно, будто бы Кадзуха и не был для неё чем-то значимым. Скорее, материалом, из которого можно лепить что вздумается. Неважно что, или кого. Феодора была жестока в наказании, никогда не поддавалась мольбам или словам Кадзухи с просьбой прекратить. Да и не то что бы он пытался. Давно ещё понял что на женщину работали только слова мужа. Она всегда слушала только его, словно была лишена своего мнения и чувств. Страх. Сейчас, стоя перед своим г̶н̶у̶с̶н̶ы̶м̶ верующим отцом, Кадзуху сейчас пронизывал неимоверный страх. Может, к боли он уже и привык, но новые раны не приносили ни радости, ни облегчения. Раньше он ликовал от того что жил,что мог существовать в этом мире, сейчас — нет. Единственным желанием, которое они, как ему казалось, могли совершить, — это убить его. И всё же, его родители не настолько милосердны. Ну же, Кадзуха, ты ведь можешь защититься. Ты можешь ударить в ответ. Ты ведь почти как свой отец. Услышав приближающиеся шаги, Кадзуха перестал дышать. Расскаленный металл. Опять? Опять. Больно. Будет больно. Почему Кадзуха не может умереть от боли? Почему сейчас так страшно? Почему Кадзуха не защищается? Он ведь может? Он сильнее своей матери? Или нет? Он ведь может дать отпор. Хотя бы ей. А может, и отцу тоже? Нет. Ты грешник, Кадаэхара. Это дьявольские мысли. Как ты можешь думать так о родной матери? Женщина держала в руках уже нагретое докрасна тавро. Она смотрела не на с̶ы̶н̶а̶ Кадзуху, нет, скорее, сквозь него, и только теперь он начал понимать, что нет ему места в этом доме. Он — никто здесь. Не надо. Не делай этого. Мамочка, пожалуйста. Я тебе не мамочка. Воспоминания проносятся в голове, пока Кадзуха молчит, осознавая всю суть происходящего. Сейчас, прямо сейчас, на его коже выжгут крест, который будет еще долгое время мучить Кадзуху. Кажется, на его теле уже есть парочка. А где они? — Руку. Открывай плечо. — Габриэль был зол,и он уж точно не собирался гладить сына по головке. Он накосячил, опозорил семью, а значит, должен понести соответствующее наказание. Но разве так наказывают своих детей? Разве своих детей бьют? Разве можно относиться к своему ребёнку вот так? Неужели избиение и выжигание крестов на теле — это норма? Неужели он заслужил это? Его пробивает дрожь, глядя на Феодору. На его мать. Кадзуха закатил рукава, открывая вид на уже измученную шрамами руку. Женщина, ни секунды не раздумывая, приложила расскаленный до предела инструмент на кожу. Из уст Кадзухи вырвался крик. Парень и не заметил, когда сзади подошёл его отец, теперь державший его руку так, чтобы он не мог дернуться и убрать её от расскаленного металла. Кадзуха кричал, одновременно молясь за свою жалкую жизнь. Больно.

Богородице Дево, радуйся,

Благодатная Марие, Господь с Тобою, Благословенна Ты в женах и благословен плод чрева Твоего,

яко Спаса родила еси душ наших.

Боль пронзила всё тело, а в частности и кожу на плече. Крики не помогали, а молитвы делали только хуже. Из глаз потекли слезы, а взгляд стал затуманеным. Он не может это контролировать. Не может исправить ситуацию. Дернеться — станет еще больнее. Станет еще хуже. Но Кадзуха не может терпеть. Он устал. Ему дико больно. Неужели такова его судьба? Умереть а родительском доме от тех, кто подарил ему жизнь? Неужели нельзя покончить со всем этим? Почему они не могу дать Кадзухе то, о чем он уже несколько недель мечтает? Неужели они не могут даровать ему покой в этом мире? Неважно, куда он попадет, в рай или в ад, важно то, что же будет с ним после смерти. Он обретет долгожданный покой, или получит еще больше мук? Самоубийство — грех. Он не может этого сделать. Он не хочет быть грешником. Начало казаться, будто бы вера в Бога — это всё чушь собачья, способная заставить верить всех этих людей нерадивых в существование того, о ком знают только по каким-то жалким книжкам да сказаниям. Картинки перед глазами поплыли, а перед глазами предстал красивый лик девушки. Волосы её были блондинистые, а глаза нежно-красные, словно первые лучи рассвета. На миг, всего на один миг, Кадзухе стало спокойно на душе. Так легко, словно сейчас его руку не обжигают, а просто гладят. Будто бы вся его жизнь — очень легка и проста. Но это всего один миг... Взгляд по-тихоньку сфокусировался, и только тогда Кадзуха заметил, что к плечу больше ничего не приложено, а руки его свободны от чужих оков. Его матушка была мертва. Женщина лежала, нет, валялась на полу в неестественной для человека позе, пока из её рта вытекала кровь. У неё не было глаз. Мама? За что ты меня бьешь? Это твоё наказание. А когда наступит твое наказание? Удар. — Ирод окаянный! — выругался Габриэль, садясь подле своей красивой, но уже мертвой жены. — Ты! — обвинил его Габриэль, обращая на него гневный взор. — Ты во всём виноват! Боже мой, помоги! — взмолился он, — Ты! Если бы не ты... — Побойся Бога, отец. — перебил его Кадзуха. Он не хотел этого говорить. Почему он это сказал? — Ты дьявольское отродье! Ты сгубил свою родную мать! Сгубил родную мать? А разве она не сама в этом виновата? Разве не вы в этом виноваты? Почему, почему во всех бедах виноват именно Кадзуха? — Это кара Божья. — прошептал Каэдэхара куда-то в пустоту. Отца это взбесило ещё больше. Когда-нибудь Кадзуха будет счастлив. Когда-нибудь в его жизни настанет день, и он будет свободен. Когда-нибудь он будет жить спокойно, не думая о том, что утром нужно будет читать молитву, а днем молиться, чтобы его не убили. Иронично, не правда ли? ⋆˚࿔ ❦ 𝜗𝜚˚⋆ — Мой племянник наверняка так вырос... — пролепетал мужчина, только-только заходя на порог. — А где Феодора? Обычно она всегда встречала меня с тобой. — Это отродье сгубило её. — отрезал Габриэль, приглашая брюнета пройти на кухню. — Глэм, он не несёт ничего хорошего. Душа его грешная погубила свою родную мать. Глядя на ужасно злого мужчину, Глэм спокойно слушал Габриэля. С каждым словом Каэдэхары лицо мужчины приобретало совершенно другое выражение. Глаза сощурились, а взгляд стал совсем не таким добрым, каким был до его прихода. Веселье, которое исходило от Глэма, мигом улетучилось, будто бы его совсем не было. — Так чего же ты хочешь от меня? Он сгубил твою жену, я очень сомневаюсь в том, что смогу ему помочь. — Ты вряд ли сможет, а вот монастырь, в котором ты работаешь, думаю да, сможет. — Монастырь? Габриэль, он ведь считай что одержим дьяволом... — будто бы с упреком сказал Глэм, но сразу продолжил. — Хотя, может ты и прав. Но хочет ли он этого? — Он согласен. — отрезал Габриэль, на что Глэм вздернул бровь. — Тогда я могу поговорить с ним? — уточнил мужчина, глядя на лицо отца Кадзузи, которое так старалось выразить спокойствие. — Мне нужно убедиться, что он и впрямь одержим. Габриэль молча смотрел на Глэма. — Хорошо, я приведу его. Подожди здесь. — мужчина приподнялся из-за стола и поплелся к небольшой каморке с̶ы̶н̶а̶ Кадзухи. Открыв глаза, Кадзуха не почувствовал боли, которая всегда была его спутником. Голова раскалывалась, а раны, что до этого оставались постоянным источником боли, перестали ныть. Их попросту не было. Кадзуха не помнит. Не помнит, что произошло до его пробуждения. Не помнит вчерашний день. Не помнит своё детство. Не помнит...стоп. А что он вообще помнит? Своё имя? А что ещё? У него есть родители, которые постоянно избивают его, и... И что? Плохо. Это очень плохо. — Ну и долго же ты провалялся. — оповестил его голос нечеловеческий. — Сколько? — Примерно часов пять. Парень, а ты, как я вижу, так и горишь желанием сдохнуть раньше двадцати пяти. — А разве у меня есть смысл жить? Кадзуха отвечал машинально, так, будто бы ему не было дела до недавних событий, хотя это было совсем не так. — Так найди. Я прекрасно вижу, а точнее, чувствую, что ты еще можешь продолжить жить. Ты хочешь этого. — Я... Стоп. Только сейчас Кадзуха понял, что в комнате он один. Парень проморгался, осматривая помещение: всё та же маленькая каморке, та же небольшая кровать с потертой деревянной спинкой, ну, и небольшой шкаф. — Какого черта... Кто ты? Дьявол? Кадзуза не говорил вслух. Это были мысли. Его мысли. — Ага, конечно, дьявол-дьявол. ...? — Я спрашиваю, кто ты. — Всё вам, людям, приходится разъяснять. — Я сошел с ума. Я сошёл с ума? Я... Неужели всё так и есть? Отец говорил правду? Кадзуха одержим дьяволом, который будет мучать его? — Ты слишком много думаешь. И громко. — Господи Боже... Видимо, мне пора в храм, раз я слышу голоса в голове. Стоит рассказать об этом... — Мальчишка, я тебя от твоей горе-мамаши не ради этого спасал. — Чего? Кадзуха замер. Спасал? — Я убил твою мать. «Бам», и все её внутренности превратились в одно сплошное месиво. Представь, как будет весело, когда ей проведут вскрытие. Или, у вас, верующих, не вскрывают тела? — Зачем их вскрывать? — Ну вы и идиоты. — Почему я ничего не чувствую? Кадзуха нахмурился, осматривая свои руки. Место на плече, на котором красовался выжженный крест, был перевернут. — Не удивляйся. Твои эмоции, которые каждый день переполняют тебя, очень мне помогают. Так что пока я не восстановлюсь — ты будешь живой марионеткой, лишённой каких-либо чувств. Но не сил. Голос в голове отражался эхом, проникая в каждую клеточку мозга Кадзухи. Сейчас, будучи лишённым всех чувств, он почему-то испытал облегчение, которого не чувствовал никогда. — Мы с тобой, пацан, ещё наверстаем упущенное время. Он вошёл без стука — как и обычно заходил. Кадзуха сразу перевёл взгляд на вошедшего, ожидая криков, или, что еще может быть хуже, новых избиений. Почему-то только сейчас к Кадзухе пришло осознание, что за всю жизнь он не смог смириться с ежедневными избиениями. Привык? Да. Смирился? Нет. Но его не собирались бить. — Твой дядя Глэм приехал. Он хочет узнать, хочешь ли ты поехать в монастырь. — ровно, без колебаний оповестил мужчина. — Ах, да, ты хочешь. — Габриэль понизил тон своего голоса почти до шепота. — Ты меня понял? — Да, я... — Кадзуха запнулся. — понял. Монастырь? Серьезно? Впрочем, этого следовало ожидать. Отец считает, что из-за него погибла матушка. Из-за него, из-за человека, одержимого дьяволом с нежно-красными глазами. Прямо как у его матери. По сути, его матушка погибла не из-за него самого, а из-за того, кто живет внутри Кадзухи. Это может стать проблемой? ⋆˚࿔ ❦ 𝜗𝜚˚⋆ Возможно, смена места жительства и внешней обстановки для Кадзухи — не такая уж и плохая идея, какой она ему показалась. Территория монастыря оказалась намного больше, чем Кадзуха мог себе представить. Посередине двора располагался сам монастырь, украшенный куполом, а рядом находился и сам храм. Каэдэхара смотрел по сторонам, стараясь запомнить новую местность. На улице никого не было, не считая Кадзухи и дядя. Спустя пару минут из храма вышла невысокая девушка — блондинка, только и успел заметить Кадзуха. Они стояли недалеко друг от друга, поэтому, когда девушка заметила его пристальный взгляд, она улыбнулась и, отвернувшись от него, победа дальше. Кадзуха не смог рассмотреть двор подольше — попросту не успел. Его поторопили, со словами, что ему нужно побыстрее избавиться от его греха. Или, от него самого, но это лишь предположения Кадзухи. — Итак, Кадзуха, — Глэм обратился к племяннику. — какое у тебя крещенное имя? Имя. Крещенное имя. Кадзуха знает — его крестили ещё в самом детстве, только вот, он не помнит. Совсем ничего не помнит про своё прошлое. И что тогда? Что ему делать? — Ну так что? — Я... — он запнулся. — Я не помню. — опомнившись, ответил Кадзуха. — Теперь прекрасно ясно почему в тебя вселился дьявол. — заключил мужчина, даже не глядя на племянника. Но Кадзуха прекрасно понял то, что Глэм говорил это с явным отвращением. Сейчас, спускаясь по ступеням монастыря вниз, он понял, что в здании обитает полная тишина, нарушаемая лишь тихими вздохами. Комнаты здесь были небольшие, но по крайней мере, они были намного больше, чем каморка Кадзухи. ⋆˚࿔ ❦ 𝜗𝜚˚⋆ На лице девушки сияла улыбка. Она смотрела на Кадзуху нежно, словно он не был никчемным человеком. Она протянула ему руку, приглашая идти за ней. Её глаза светились в лучах солнца. Вся эта картина, представшая перед Кадзухой, казалась до жути нереальной. Он никогда не видел таких красивых девушек. Кадзухе никогда так не улыбались. Собственные родители презирали его, что уж говорить о родственниках? Друзей у него никогда не было, и на это были причины. Родители считали, что всякие девицы и невоспитанные мальчишки сделают из Кадзухи не пойми что, будто бы они смогут испортить его. В церкви его считали странным, словно он был воплощением дьявола в человеческом виде. Демонов описывают как красивых, с гипнотической внешностью и пронизывающим взглядом тварей. Люди пускают сплетни. А в маленьком городе слухи плодятся настолько быстро, что и глазом не успеешь моргнуть. Кадзуху считали нелюдимым, таким человеком, будто бы он не от мира сего. А его необычная внешность только подкрепляла слова, сказанные кем-то в шутку. Слухи распускаются быстро. Они портят репутацию. Заставляют людей смотреть на тебя с отвращением. Было очевидно, что если кто-то узнаёт, что из-за Кадзухи погибла его же мать, он получит одно лишь презрение в свою сторону. Каэдэхара это знал. Прекрасно знал и понимал Звон колокола отдавался неприятным гулом в голове, словно эхо, которое не имело желание стать тише. Солнце ещё не до конца поднялось, а это означало то, что ещё совсем раннее утро. Опять молитвы. Опять храм.