Чувства против воли: клюшка и конёк

Автор не пропагандирует нетрадиционные отношения. Всё написанное является вымыслом и носит сугубо развлекательный характер.

***

На урок Хенджин явился с опозданием, перед этим выбежав из школы — а действительно ли Феликс ушёл? Не ждёт ли на улице? Хотя это было не бы не похоже на него: ведь Феликс святоша, даже на секунду не опаздывающий на уроки. Так вот… опоздал Хван ровно на пять минут после звонка. Ни больше, ни меньше, словно даже в своей непунктуальности он соблюдал какую-то внутреннюю, одному лишь ему ведомую меру. Он переступил порог класса без тени смущения, без намёка на извинение. Вошёл неспешной, разболтанной походкой, всем своим видом демонстрируя полнейшее безразличие к происходящему. Его разбитая губа припухла и приняла красноватый оттенок, а на костяшках кулаков засохли тёмные корки — верный признак недавней потасовки. Но при этом всём он смотрел на учителя, одноклассников, доску с таким выражением, будто ему на всё и всех глубоко похуй (а ему было действительно всё равно). На учителя, на оценки, на чужое мнение. В общем, на всё, кроме, возможно, его соседа по парте. Он рухнул на стул рядом с Феликсом, с грохотом отодвинув его в сторону, — звук вышел резким, неприятным, и пара ботанов на первой парте вздрогнули, обернувшись с испуганными лицами. Хенджин даже не взглянул на них. — Я опоздал, но думал, что ты шутишь и на самом деле подождёшь меня, — шепнул он притворно обиженным тоном, наклоняясь к Феликсу так близко, что почти коснулся щекой его плеча. — Тише, — отозвался Феликс, не оборачиваясь и не сводя глаз с доски. Голос его звучал ровно, но в нём проскальзывала едва заметная напряжённость. — Урок. Хенджин усмехнулся, но спорить не стал. Откинулся на спинку стула, ноги врозь и уставился вперёд. Взгляд его блуждал: то на доску, испещрённую белыми формулами, то на сосредоточенный профиль Феликса, то снова в никуда. В классе царила привычная для старших классов атмосфера полусонного внимания: учитель что-то монотонно вещал у доски, кто-то шуршал тетрадями, кто-то смотрел в телефон под партой. Свита расселась по таким местам: Чанбин и Чан заняли последнюю парту в ряду у окна, откуда открывался идеальный обзор на весь класс, Сынмин примостился рядом с Чонином спереди, а Минхо устроился с Джисоном, так, чтобы держать в поле зрения и Хенджина, и Феликса одновременно. Он не сводил с них глаз, но не вмешивался — знал, когда лучше не лезть. Учитель, пожилой человек с усталыми глазами и вечно расстёгнутой верхней пуговицей рубашки, даже не удивился появлению Хвана. За долгие годы работы он привык к подобным выходкам. Хенджин мог пропадать неделями, никаких записок, никаких уважительных причин, а потом вдруг возникать на пороге с таким видом, будто так и надо. И это, по крайней мере, было лучше, чем полное отсутствие. Главное, чтобы не шумел и не срывал занятия. А с кем он сядет и насколько опоздает — мелочи, недостойные внимания. Но сегодня Хенджин шумел. Он не мог усидеть на месте, ёрзал, вертел в пальцах чужую ручку, которую незаметно стянул с парты какого-то растерянного отличника, и то и дело поворачивал голову к Феликсу. Взгляд его был тяжёлым, почти физически ощутимым — Феликс чувствовал его кожей, и щека начинала гореть от этого пристального внимания. Хенджин шептал, нарушая все мыслимые правила приличия. — А чё у тебя в тетрадке? — спросил он, подаваясь вперёд. — Конспект, — ответил Феликс тихо, не отрывая взгляда от доски. Голос его звучал спокойно, но пальцы чуть заметно сжали ручку. — А чё за тема? — Хенджин, я слушаю. У нас урок, вообще-то. — Я знаю. — Так помолчи. — Не хочу. Феликс выдохнул, стараясь сохранить самообладание и не начать кричать прямо сейчас, во время урока. Он изо всех сил пытался не отвечать, потому что сейчас был урок экономики; потому что учитель объяснял новый материал (хотя Феликс прошёл этот материал ещё в четырнадцать с репетитором); потому что нельзя поддаваться на провокации. Но он не мог не отвечать Хенджину… и при этом Хван продолжал болтать. — Хенджин, — прошептал Феликс, всё ещё глядя вперёд. — Помолчи, пожалуйста. — Не хочу, — ответил тот без тени смущения. Помолчал секунду, словно собираясь с духом, а потом спросил с неожиданной серьёзностью: — А у тебя… есть кто-нибудь? Феликс не сразу понял. — В смысле? — Ну, — Хенджин запнулся, и в его голосе вдруг прорезалась неуверенность, совсем ему не свойственная. — В смысле кто тебе нравится. Феликс моргнул. Повернул голову и встретился с Хенджином взглядами. И увидел нечто такое, отчего сердце пропустило удар: серьёзные, почти испуганные глаза. Не те, которыми Хван смотрел с вызовом и холодом на Джинёна сегодня утром. Не те, которыми он провожал врагов на районе. А те, которыми смотрят, когда боятся услышать ответ. Когда ответ может разрушить всё. — Зачем тебе? — спросил Феликс, и голос его прозвучал хрипло. — Просто, — буркнул Хенджин и резко отвернулся к доске. Несколько минут он молчал. Сидел, сжимая в пальцах ручку, и смотрел в одну точку, невидящими глазами. Феликс почти расслабился. Решил, что Хенджин наконец успокоился, что этот странный разговор закончен. Но потом Хван снова повернулся к нему, и в его голосе появилась какая-то новая, непривычная нота — грустная, уязвимая, почти жалкая. — Тебе… нравится Джинён? — спросил он. Тихо. Почти шёпотом. Так, чтобы никто, кроме Феликса, не мог услышать. Феликс замер. Вопрос заставил его засмеяться про себя. Джинён? Нет, не нравился. Потому что сердце Феликса уже было занято. Тем, кто сидел сейчас рядом, с разбитой губой и некультурным, почти детским вопросом. Неужели Хван этого ещё не понял? — Нет, — ответил Феликс твёрдо, глядя прямо в глаза Хенджину. — С чего ты взял? Хенджин долго смотрел на него. Сначала в его взгляде читалось недоверие — он словно пытался уловить ложь, найти хоть малейший намёк на обман. Потом недоверие растаяло, сменившись облегчением, таким явным, что Феликс едва не улыбнулся. А затем что-то тёплое, почти нежное, от чего в груди разлилось странное, щемящее чувство. Хван не ответил. Просто кивнул, отвернулся и больше не задавал вопросов. Ноги поставил нормально, сел ровно; взял ручку, и, к полному изумлению Феликса, начал что-то писать в тетради. Своим размашистым, наглым, почти неразборчивым почерком. Таким же, каким был сам. Феликс украдкой покосился на него. На острый, хищный профиль. На колючий ёжик на макушке, по которому Хенджин то и дело проводил ладонью. На разбитую после утренней драки губу, которую он, казалось, вовсе не замечал — потому что мысли его были далеко. Потому что внутри него, в этой непростой, запутанной душе, крутилось всего одно: «Феликсу не нравится Джинён». Хенджин повторял это про себя, как мантру. «Феликсу не нравится Джинён. Значит, у меня есть шанс». Он не знал, какой именно шанс. Не знал, что с ним делать. Не знал, как быть дальше. Но сейчас это было неважно. Важно было то, что Феликс сидел рядом. Что он сказал «нет». Что он не отодвинулся, когда Хенджин наклонился слишком близко. Это был маленький шаг. Крошечный, почти незаметный на фоне бурной школьной жизни, но он был. И Хенджин ощущал его каждой клеткой своего тела.

***

В конце урока, когда учитель сухо объявил: «Урок окончен», и класс зашелестел, засобирался, загремел стульями, Хенджин вдруг обернулся и спросил, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно, но вышло наоборот — слишком трепетно, слишком надеясь: — Сегодня на тренировку придёшь? — Приду. — Тогда до вечера, — сказал Хенджин и поднялся. Вышел из класса, даже не взглянув в сторону пацанов, что ждали его в коридоре с привычным нетерпением. Прошёл мимо, не заметив их удивлённых взглядов, не услышав недовольные выкрики вслед. Он шёл быстро, и губы его растянулись в такой искренней, такой неожиданной улыбке, что собственная разбитая губа отозвалась резкой болью. Но Хенджин даже не поморщился. Он улыбался — впервые за долгое время по-настоящему, от всей души, не скрывая и не пряча этого чувства. Внутри него расцветало что-то новое, неизведанное — и оно пахло свободой и надеждой.