Смотреть

      Безусловно, это приятно.       Смотреть, как Дейдара садится на корточки, чтобы поднять упавшую с полки кофту. Медленно, почти мучительно — эти джинсы что, новые — он оборачивается через плечо и спрашивает:       — Эта нужна? — и показывает кофту.       Приятно.       Что он с половины фразы с предложением готов приехать и помочь разобрать шкаф к лету в обеденный перерыв, и что ему совсем нет дела до того, что между друзьями не предполагается такое напряжение.       Друзья, которые получаются из фразы «давай останемся друзьями», всегда какие-то не такие. Интересно, Дейдара хоть раз отвечал себе на вопрос, почему так?       — Можешь выбросить.       — Мы не выбрасываем, а сдаем на переработку.       — Как скажешь.       Диван напротив шкафа до этого не стоял, и Дейдара знает об этом, но он не против, что за ним наблюдают, как с первого ряда в кинотеатре. Или в стрип-клубе. Или возле театральных подмостков, которые он так и не смог покорить.       Но в этом зрительном зале ему готовы рукоплескать, правда.       У него появился кто-то. Или он притворяется, каждый раз улыбаясь пришедшему на телефон сообщению — можно было бы спросить, кто это, но так неинтересно. Гораздо интереснее, когда он сам не сдержится и расскажет, так, между делом, откинув свои натуральные светлые волосы с лица. Как он понакручивает локон на палец, предполагая, что этот жест вызывает больше эмоций, чем прочие, и окажется прав.       Это приятно. Просто наблюдать.       Как он залезает на специально оставленную табуретку и тянет руку, чтобы достать что-то с верхней полки, и как задирается его майка. Его перегибистая талия, за которую удобно браться двумя руками, стоя сзади. Ямочки на пояснице. То, как легко загорает кожа, и на ней белесый пушок, все равно что на персике. Как на ней почти не остается синяков и укусов, только если постараться, а для такого не жалко и постараться.       Его прекрасные, наполненный слезами глаза, такие голубые, как озерные воды.       Здорово отвлечься посреди будничной суеты на что-то столь очаровательное, как Дейдара. Они не увидятся еще несколько недель как минимум, потому что скоро командировка, вечером ужин с начальством и заботы, в которых не найдется времени ответить даже на «спокойной ночи», не то что на попытку восстановить отношения, которые закончились уже шесть раз за последние два года.       — У тебя столько одинаковых рубашек, это повеситься можно, — говорит Дейдара, но не дополняет, что он украдкой водил носом по воротнику одной из них, там, где остается парфюм даже после стирки.       — Покажи.       — Да, сейчас.       Дейдара поворачивается всем телом, чтобы продемонстрировать приложенную к себе рубашку, и принимает позу, как будто он фотомодель из каталогов. Мило, что он так старается. Можно попросить его ее примерить, и он согласится, он даже ни на секунду не задумается о том, чтобы выйти переодеться в другую комнату.       Он постоянно двигается, показывает лучшее, что у него есть. Становится на колени, чтобы посмотреть вещи на нижних полках, и завязывает волосы в неловкий хвост, как когда в этой же точке комнаты он делал минет. Его раскрытый рот и высунутый язык, чтобы показать, что он все проглотил. Дрожащий, лихорадочный блеск в глазах. Хороший. Самый…       Но нет, нельзя терять бдительность. В последний раз они собирались остаться друзьями по инициативе Дейдары. Пусть он и пренебрегает своими решениями.       Дейдара просит умную колонку сделать музыку громче и покачивается под нее — менее энергично, чем хотелось бы. Он не встает с колен, и кажется странно правильным, чтобы он и оставался в таком положении. Можно долго, несколько часов, чтобы стесать кожу о ворс. Чтобы безропотно все снести, а потом просить погладить и излечить.       Иногда хочется рассказать ему правду о том, что здесь умеют только калечить.       — У тебя тут пледы, их будем разбирать?       Эти грязные мысли, они всплывают сами собой, когда Дейдара смотрит, выражая всю свою заинтересованность. Покладистость. Умение уступать. Он не делает так с другими людьми, у него слишком явные проблемы с эго, чтобы позволить собой потакать, но только здесь, наедине, он хочет и может сложить оружие. И в этом он блестящ.       Но нельзя, нельзя.       — Какие там?       Как у него закатываются глаза от удовольствия, если сначала выебать его пальцами или вылизать, и только потом, когда он уже скулит, вставить в него член. Как он обнимает за шею, притягивая к лицу, чтобы целоваться, и искренне расстраивается каждый раз, когда этого не получает. Как он шепчет — быстрее, быстрее, и давится хриплым выдохом.       Странно, что эти размышления не в дейдариной голове, но эрекция почему-то у него, и она просматривается под тканью джинсов, когда он поворачивается.       — Ну, например, — Дейдара раскрывает плед, и он оказывается длиннее его роста — так, что если наступить на край, можно споткнуться, как запутаться в развязанных шнурках.       Ну же, воспользуйся этим.       Он делает шаг, не отводя взгляда. Неловко кренится в сторону, а потом вперед, и это чувствуется в замедленной съемке.       Это приятно — поймать его, когда он падает, и толстый слой ткани разделяет так, что прикосновение получается недостаточно тесным. От Дейдары пахнет кремом с спф и здоровьем, и кожа его лица лоснится матовым блеском. Он дует губы. Этим губам нельзя давать заживать до конца, чтобы они постоянно были искусаны, разукрашены красным, все время мучили и напоминали.       — Ты такой неловкий.       — Ты охренел совсем?       Дейдара скалит губы в улыбке и тянется ближе, и в предвкушении поцелуя теряет остатки самоуважения.       — Закрываться надо вообще-то, — прикрытая дверь комнаты захлопывается до щелчка, и Дейдара вскидывает голову на звук.       Точно, брат же собирался заехать забрать продукты. Сейчас до него дойдет.       Дверь открывается. Надо изъять у него ключи, чтобы не поощрять этот проходной двор.       — Ты же клялся, что у тебя с Дейдарой в жизни больше ничего не будет! — и дверь захлопывается снова.       Как обычно, стоит отвлечься на две секунды, и уже кто-то что-то неправильно понимает. Ведь очевидно, что они просто друзья.