Траектория боли

Серый свет ноябрьского дня давил на плечи, словно мокрая бетонная плита, накрывающая собой весь город, все эти бесконечные панельные многоэтажки, ржавые гаражи и грязные тротуары. Солнце, спрятавшееся за плотной, непроницаемой пеленой свинцовых облаков, казалось, забыло о существовании этого района — забыло навсегда, вычеркнуло его из списка мест, достойных его света и тепла. Алиса брела домой, низко опустив голову, считая трещины в асфальте — это стало её ежедневным, спасительным ритуалом, попыткой спрятаться от мира в механическом, монотонном, почти медитативном действии. Одна трещина, вторая, третья, пропустить плиту, перешагнуть через жвачку... Сумка с учебниками оттягивала плечо, старая, потёртая лямка больно врезалась в кожу даже сквозь толстую куртку, но тяжелее всего было внутри — тот самый липкий, холодный, парализующий страх, который всегда усиливается к концу учебного дня, когда ты понимаешь, что до спасительного подъезда ещё нужно как-то дойти, а они, скорее всего, ждут. Они всегда ждали. Это стало такой же неотъемлемой частью её дня, как и звонок с уроков, как и безвкусный чай в школьной столовой. Она знала, что возле её трёхэтажки — облезлой, постаревшей раньше времени, с вечно перегоревшей лампочкой в подъезде и запахом сырости, въевшимся в стены, — её, скорее всего, уже караулят. Знала каждой клеточкой своего измученного тела, каждым нервом, натянутым до предела. И всё равно шла, потому что другого пути домой не было. И потому что дома её ждал Персик. Персик. Её единственный друг. Её мохнатое, мурчащее спасение. Черный, пушистый, с огромными желтыми глазами-блюдцами, в которых плескалась целая вселенная — вселенная нежности, покоя и какого-то древнего, глубинного кошачьего понимания. Ей всегда казалось, что он видит её насквозь — всю ту боль, что она носит в себе, все те гадкие, уничтожающие слова, которые она проглатывает, не решаясь произнести вслух, все те слезы, которые она выплакивает в подушку по ночам. Он был единственным живым существом во всём мире, которое не смеялось над её рыхлыми, полными бёдрами, над круглыми, румяными щеками, над дурацкой привычкой сутулиться, пытаясь сделаться незаметнее, меньше, компактнее, занять как можно меньше места в этом враждебном пространстве. Когда она плакала, уткнувшись мокрым лицом в подушку, Персик забирался к ней на грудь — теплый, живой, вибрирующий комочек — и начинал топтаться лапками, выпуская и втягивая крошечные коготки, а его мурчание было похоже на маленький, но мощный трактор, способный заглушить даже самые обидные, самые жестокие слова, звучавшие в её голове бесконечным, сводящим с ума эхом. «Моя жирная корова», — шипела вслед Данилова, когда она проходила мимо по школьному коридору. «Смотрите, бока вываливаются! Сейчас парту сломает!» — ржали девчонки, сбиваясь в стайку и тыкая в неё пальцами с идеальным, ярким маникюром. Она слышала каждое слово, чувствовала на себе каждый взгляд — презрительный, насмешливый, брезгливый, — и внутри что-то сжималось в тугой, болезненный узел, который, казалось, уже никогда не распустится. Но дома её ждал Персик. Он любил её просто так — не за что-то, а вопреки всему. Не за оценки, не за внешность, не за количество лайков под фотографиями, которых у неё никогда не было. Он любил её просто потому, что она была. И эта мысль была единственной соломинкой, за которую она держалась. Возле обшарпанного подъезда с облупившейся коричневой краской на дверях и следами бесконечных пинков в нижней части, её уже поджидали. Даня стоял, небрежно облокотившись на холодную, влажную, покрытую многолетней грязью стену, и мерзко, торжествующе ухмылялся — той самой ухмылкой, от которой у Алисы всегда холодело внизу живота и перехватывало дыхание. В руках он держал какой-то грязный, перепачканный чем-то бурым, похожим на засохшую, старую кровь, мешок из-под картошки. Мешок неестественно, судорожно шевелился, дергался из стороны в сторону и издавал сдавленные, жалобные, пронзительные звуки — не мяуканье, нет, а какой-то булькающий, захлебывающийся, хриплый писк, полный такой животной, нечеловеческой муки, что волосы на затылке Алисы встали дыбом, а сердце пропустило удар. — Эй, корова, — лениво, с видимым удовольствием, с растяжкой окликнул он, отлепляясь от стены и делая шаг навстречу. Его светлые, пустые, как у рыбы, глаза смотрели на неё с выражением абсолютного, какого-то бытового, привычного превосходства. — Я тут твоему питомцу макияж сделал. Салон красоты «Элит» нервно курит в сторонке, поняла? Смотри, какая красота получилась. Оцени. Алиса застыла как вкопанная. Ноги словно приросли к раскисшему, мокрому асфальту, стали тяжелыми, как две бетонные сваи. Внутри всё оборвалось и полетело в ту самую бездну, которая всегда была где-то рядом, на периферии её сознания, но в которую она до сих пор каким-то чудом умудрялась не падать. Из мешка донесся знакомый, полный невыносимой боли и животного ужаса, приглушенный грязной тканью крик. Это был голос Персика — она узнала бы его из тысячи, — но искаженный страданием до полной неузнаваемости, до какой-то хриплой, свистящей ноты, которая пронзила её насквозь. — Отдай, — прошептала она, едва шевеля непослушными, мгновенно пересохшими, потрескавшимися губами. Собственный голос показался ей чужим, жалким, ничтожным. — Пожалуйста, отдай... Я всё что угодно... Пожалуйста, Даня, я прошу тебя... Даня расхохотался — громко, заливисто, запрокинув назад голову. К нему тут же присоединились ещё двое из его вечной свиты, стоявшие чуть поодаль и наблюдавшие за происходящим с жадным любопытством. Резким, брезгливым движением, словно держал в руках не живое, тёплое существо, а кучу смердящих отбросов, он швырнул мешок прямо в грязь, под ноги Алисе. Мешок глухо, с каким-то влажным, чавкающим звуком упал в раскисшую от ноябрьской сырости землю, перекатился, оставляя на асфальте тёмный, мокрый след, и из него, хромая и пошатываясь, с нечеловеческим усилием, на пределе последних сил выбрался Персик. Вернее, то, во что его превратили. Алиса не могла издать ни звука. Воздух застрял в горле, превратившись в острый, колючий комок чистой, концентрированной боли, который невозможно было ни проглотить, ни вытолкнуть наружу. Мир вокруг неё схлопнулся, сузился до одной-единственной, чудовищной точки — до этого маленького, истерзанного, окровавленного тельца на грязном, холодном асфальте. Она видела каждую деталь с чудовищной, гипертрофированной, неестественной ясностью, которая бывает только в самых страшных, липких кошмарах. Там, где раньше было аккуратное черное ушко с нежной розовой кожицей внутри и маленькой кисточкой, которую она так любила гладить кончиком пальца, теперь зияла рваная, кроваво-красная, ужасающая рана. Это была не хирургическая линия разреза, не ровный, аккуратный шов — это было дикое, безумное месиво из разодранной в клочья кожи, смятого хряща и запёкшейся крови, словно ухо не отрезали, а медленно, с садистским наслаждением, откромсали тупыми, ржавыми, зазубренными ножницами. Край раны был неровным, с омерзительной бахромой из висящих, болтающихся лоскутков кожи, под которыми виднелась ярко-розовая, воспалённая, сочащаяся сукровицей живая плоть. Вокруг раны запеклась черная, спекшаяся корка, но из-под неё продолжала толчками сочиться свежая, густая, тёмная кровь, стекающая вниз по голове кота и заливающая его перекошенную от боли мордочку. Шерсть, ещё утром блестящая, шелковистая, которую она расчесывала старой пластмассовой расчёской и с которой он так забавно, неуклюже играл, ловя зубчики мягкими лапками, теперь висела грязными, слипшимися, мокрыми клочьями, обнажая синюшную, покрытую мурашками от холода и болевого шока кожу. В нескольких местах, на боку и на спине, зияли отвратительные проплешины с покрасневшей, раздражённой, словно обожжённой кожей, и от шерсти шёл слабый, тошнотворный, сладковатый запах палёного. Его держали над огнём. Жгли зажигалкой. Но самым ужасным, тем, что навсегда, до конца жизни отпечаталось на внутренней стороне её век, была передняя лапа. То, что от неё осталось, напоминало кровавое, бесформенное месиво, фарш из раздробленных мышц, острых осколков костей и порванных в клочья сухожилий, перемолотый в мясорубке. Кот попытался на неё опереться, чтобы не упасть, и из-под размозженной, превратившейся в сплошную, зияющую рану подушечки на серый, шершавый асфальт брызнула алая, почти светящаяся на фоне серой грязи кровь, мгновенно смешиваясь с уличной слякотью и мелкими камешками. Лапа неестественно, под немыслимым углом вывернулась, и Алиса с ужасом увидела белый, острый осколок кости, прорвавший кожу. Он беспомощно заваливался на бок, издавая не мяуканье, а булькающий, клокочущий, предсмертный хрип, от которого кровь стыла в жилах. Из маленького черного носика, который она целовала каждое утро перед школой, непрерывно текла густая, тёмная струйка крови, пузырясь при каждом мучительном, свистящем выдохе, заливая ему пасть и подбородок. Он поднял голову и посмотрел на Алису — не просто посмотрел, а нашёл её взгляд своими огромными, желтыми, полными невыносимой, вселенской муки глазами. В них, уже затягивающихся какой-то мутной, безжизненной пеленой, застыл немой, душераздирающий вопрос: «За что? Мне же так больно. Я же ничего не сделал. Я же просто тебя ждал». Колени Алисы подкосились. Мир качнулся и поплыл, и она тяжело рухнула на мокрый, ледяной асфальт, больно ударившись коленными чашечками, но совершенно не почувствовав физической боли — её наглухо заглушила боль душевная, в тысячу раз более сильная и страшная. Протянув дрожащие, непослушные, побелевшие от холода руки, она бережно, словно величайшую, хрупчайшую драгоценность, подхватила изувеченное, агонизирующее тельце и прижала к своей груди, туда, где бешено, вразнос, на разрыв колотилось её собственное сердце. Теплая, липкая, густая кровь тут же пропитала её старую, застиранную болоньевую куртку, добралась до кожи на груди, и она почувствовала её неестественный, обжигающий жар на фоне ноябрьского холода. Она чувствовала, как бешено, аритмично, с перебоями колотится крошечное сердечко где-то у самого горла, как сотрясает всё его тельце крупная, неконтролируемая дрожь. Персик узнал её. Несмотря на адскую боль, на шок, на угасающее сознание, он узнал своего человека. Он попытался лизнуть ей руку — тем самым жестом, которым всегда встречал её, — но сухой, шершавый язычок лишь бессильно мазнул по коже, оставляя на ней кровавый, ржавый след. Из его горла вырвался слабый, едва слышный звук — не мяуканье, а жалкое подобие мурчания, похожее на тихое, прощальное «прости». — Ну как, нравится обновка? — гоготнул Даня, пиная носком модного, чистого кроссовка комья липкой грязи в её сторону, и холодные капли попали ей на лицо. — Ему идёт, правда? Такой же урод, как и его хозяйка. Порода, видать, у вас такая — уродская. Передаётся по наследству. Она не ответила. Она не могла кричать, не могла драться, не могла даже поднять на них взгляд, полный той испепеляющей, чёрной ненависти, которая только начинала зарождаться где-то глубоко внутри. Всё, что она могла — это сидеть в луже ледяной, перемешанной с кровью грязи, баюкая на руках умирающее, истерзанное существо, и тихо, утробно выть. Из глаз потоком хлынули крупные, горячие, обжигающие щёки слезы, смешиваясь с кровью кота, заливая лицо соленой, горькой влагой. Она раскачивалась вперёд-назад, как безумная, прижимая Персика всё крепче и крепче к груди, чувствуя, как его маленькая жизнь, его тепло утекают сквозь пальцы. Это был вой раненой волчицы, потерявшей своего единственного детёныша, — тихий, утробный, гортанный, полный такого беспросветного, космического отчаяния, что, казалось, сам воздух вокруг сгустился от боли, стал плотным и неподвижным. Ей казалось, что её сердце разрывается на части, что ещё немного — и она сама умрёт прямо здесь, рядом с ним, потому что вместить эту боль было невозможно. Персик умер у неё на руках час спустя, на холодном, железном столе в тускло освещённой ветеринарной клинике. Врач, усталая женщина с тёмными кругами под глазами, только тяжело покачала головой. Денег не было ни на операцию, ни на наркоз, ни даже просто на эвтаназию, чтобы прекратить его нечеловеческие мучения, да Алиса и не просила. Он ушёл сам, так и не дождавшись помощи, просто тихо, почти незаметно перестал дышать, уткнувшись окровавленным носом в её пахнущую уличной грязью ладонь. И вместе с ним умерла огромная, светлая часть её души, оставив после себя выжженную пустыню. Следующая неделя прошла в ватном, сером тумане. Дома стояла оглушительная тишина, которая давила на уши. Она машинально искала глазами чёрный комочек на подоконнике, оставляла дверь в комнату приоткрытой. По ночам ей снилось, что она слышит мурчание. Но пустая лежанка и миски, из которых он никогда не поест, возвращали её в реальность. Она плакала каждую ночь, беззвучно, закусывая подушку, оплакивая единственного друга. А в школе ад продолжался. Узнав о смерти кота, мучители утроили пыл. Даня ходил триумфатором, смакуя детали. Через неделю после смерти Персика, на большой перемене, Алиса сидела в дальнем углу шумной, пропахшей дешёвой едой и хлоркой школьной столовой, отрешённо ковыряя пластиковой вилкой холодные, слипшиеся макароны. Есть не хотелось. Жизнь потеряла всякий вкус. Она механически ждала, когда закончится очередной день пытки. Она не заметила, как сзади подошла компания Дани. Только услышала сдавленные смешки, а затем резкий химический запах ударил в нос. В ту же секунду на голову обрушился поток чего-то холодного, вязкого, удушливого. Ярко-алая краска залила лицо, ослепила, попала в глаза, в рот, в нос. Она поперхнулась, закашлялась, хватая ртом воздух, но вместо воздуха в лёгкие попадала липкая, вязкая жидкость с привкусом ацетона. Краска текла по волосам, по лицу, словно кровь, капала с подбородка на белую блузку. Столовая взорвалась гоготом. Десятки глаз смотрели на неё, тыкали пальцами, снимали на телефоны. — Ой, прости, — прошипел кто-то сквозь смех, — в ведре с краской, кажется, дырка была! Но им было мало. Кирилл, стоявший чуть поодаль, подошёл к ней. Взял её поднос с едой, посмотрел с холодной усмешкой и резким движением перевернул его прямо ей на колени. Горячие, склизкие макароны поползли по юбке, размазывая соус по ногам. Холодный кисель лужей растёкся на сиденье. — Приятного аппетита, свинья, — негромко сказал он, наклоняясь к её перепачканному красным уху. — Так тебе больше идёт. Вся в красном, как на праздник. Домой она добиралась словно в бреду. Мир вокруг потерял чёткость, расплывался мутными пятнами, а звуки доносились как сквозь толстый слой ваты. Ей казалось, что все прохожие на улице смотрят на неё, тычут пальцами, смеются за её спиной. Красная краска, уже успевшая подсохнуть и стянуть кожу на лице безобразной, твёрдой коркой, всё ещё была повсюду — в волосах, на ресницах, в ушах, за шиворотом. От неё невыносимо, тошнотворно пахло ацетоном и чем-то химическим, а макароны, размазанные по юбке и колготкам, застыли мерзкими, жирными пятнами, привлекая внимание редких прохожих. Она не шла — она почти бежала, низко опустив голову, мечтая только об одном: исчезнуть, раствориться, перестать существовать. Трёхэтажка встретила её знакомым запахом сырости и кошачьей мочи из подвала. Она дёрнула тяжёлую, обшарпанную дверь подъезда и, спотыкаясь о ступеньки, поднялась на второй этаж. Ключ долго не попадал в замочную скважину — руки дрожали, а глаза застилали слёзы, которые она из последних сил пыталась сдержать. Наконец замок щёлкнул, и она шагнула в тёмный коридор квартиры. Мать была дома. Это Алиса поняла сразу — по запаху табачного дыма из кухни и по звуку работающего телевизора в гостиной. Она попыталась тихо, как мышь, проскользнуть в свою комнату, но старая половица предательски скрипнула под ногой. — Алиса? — раздался резкий голос матери из кухни. — Это ты? — Да, мам, — едва слышно отозвалась она, уже понимая, что сейчас будет. Дверь кухни распахнулась, и на пороге появилась мать — уставшая, осунувшаяся женщина с тёмными кругами под глазами и вечной сигаретой в тонких пальцах. Она окинула дочь быстрым, цепким взглядом, и её брови поползли вверх от ужаса и гнева. — Господи боже мой... — выдохнула она, делая шаг вперёд. — Что это?! Что это такое?! Алиса стояла, вжав голову в плечи, не в силах произнести ни слова. Она чувствовала, как краска на лице трескается при каждом движении мимических мышц, как мерзко липнут к телу испачканные киселём колготки. — Ты посмотри на себя! — голос матери сорвался на крик. — Ты похожа на пугало огородное! На бомжа с помойки! Что ты с собой сделала?! Откуда это всё?! — Это не я... — прошептала Алиса, но мать её не слушала. — Не ты?! А кто?! Кто ещё мог так изгваздаться, как последняя свинья?! Ты же девочка! Де-во-чка! — она почти выплюнула это слово. — Хоть бы раз посмотрела на себя в зеркало! Хоть бы раз подумала о том, как ты выглядишь! Ты же позоришь меня перед соседями! Я не могу даже на работу спокойно ходить, потому что все видят, какая у меня дочь-неряха! Каждое слово било, словно пощёчина. Алиса стояла, опустив руки, и чувствовала, как внутри всё сжимается в крошечный, болезненный комок. Мать продолжала кричать, и в её голосе звучала не только злость, но и какая-то глубокая, усталая безнадёжность. — Я же тебе говорю, говорю каждый день: следи за собой, не будь посмешищем! Но ты же меня не слушаешь! Ты же никого не слушаешь! Ты только жрёшь целыми днями и маешься дурью! Посмотри на себя — жирная, неуклюжая, вечно грязная! Кто на тебя вообще посмотрит? Кому ты такая нужна? — Мам, пожалуйста... — губы Алисы задрожали. — Что «мам»?! Что «пожалуйста»?! — мать всплеснула руками, и пепел с её сигареты упал на линолеум. — Ты меня в могилу сведёшь, поняла?! Я вкалываю на двух работах, чтобы тебя прокормить и одеть, а ты... а ты... — она задохнулась от возмущения. — Марш в ванную! Чтобы через час была чистая, как стёклышко! И форму свою приведи в порядок! Сама! Своими руками! Поняла меня?! Алиса молча кивнула, не поднимая глаз. Мать ещё раз окинула её взглядом, полным брезгливости и разочарования, резко развернулась и ушла обратно на кухню, громко хлопнув дверью. В коридоре повисла звенящая тишина. Она стояла в полумраке, всё ещё чувствуя на себе эхо материнского крика, и ей казалось, что она — пустое место. Ничтожество. Ошибка природы. Мать ведь права — кто на неё посмотрит? Кому она нужна? Даже собственной матери она нужна только как объект для крика и разочарования. Ноги сами понесли её в ванную. Она закрыла дверь на щеколду и наконец подняла глаза. То, что она увидела в зеркале над раковиной, заставило её вздрогнуть и отшатнуться. Из мутного, потрескавшегося стекла на неё смотрело чудовище. Жуткое, перепачканное красной краской лицо, словно вымазанное в крови. Слипшиеся, стоящие колом волосы, похожие на паклю. Красные потёки на лбу, на щеках, на шее. Краска попала даже на веки, придавая глазам какое-то болезненное, воспалённое выражение. Она выглядела как персонаж фильма ужасов, как жертва кровавой бойни. И самое ужасное — под этим всем была она сама. Её круглое лицо, её пухлые щёки, её маленькие, заплывшие от слёз глаза. Краска лишь подчеркнула всё то, что она так ненавидела в себе. Дрожащей рукой она потянулась к крану. Холодная вода обожгла кожу. Она принялась яростно, остервенело тереть лицо, пытаясь смыть с себя этот позор, эту грязь, этот кошмар. Тёрла до боли, до красноты, но краска не поддавалась — она была масляная, въедливая, и требовалось что-то сильнее воды. Алиса схватила с полки старое хозяйственное мыло и принялась намыливать лицо, шею, руки, с ожесточением отдирая засохшие куски. Мыльная пена окрасилась в розовый цвет, смешиваясь с остатками краски, и стекала в раковину грязными, мутными потоками. Она тёрла и тёрла, словно пыталась содрать с себя не только краску, но и саму кожу — в надежде, что под ней окажется кто-то другой. Кто-то красивее, тоньше, лучше. Кто-то, над кем не будут смеяться. Кого не будут ненавидеть. Прошло не меньше получаса, прежде чем она смогла привести себя в относительно человеческий вид. Лицо горело от жёсткой мочалки, волосы всё ещё пахли ацетоном, несмотря на дважды вымытую голову, а под ногтями остались въевшиеся частички красного. Она скинула с себя грязную, испорченную одежду, оставшись в одном белье, и закуталась в старый, застиранный банный халат, который висел на крючке. Свою форму она замочила в тазу, понимая, что отстирать её, скорее всего, не получится. Ещё один повод для материнского гнева. Из ванной она вышла, стараясь ступать как можно тише. Из кухни всё ещё доносились звуки телевизора и звяканье посуды — мать, судя по всему, успокаивала нервы очередной чашкой чая. Алиса на цыпочках прокралась к двери своей комнаты, скользнула внутрь и плотно закрыла её за собой. И только здесь, оставшись наконец одна, она позволила себе выдохнуть. Но вместо облегчения пришло что-то другое. Что-то тёмное, вязкое, удушающее. Она стояла посреди своей маленькой, тесной комнаты, заставленной старой мебелью, и не могла пошевелиться. Её взгляд бесцельно блуждал по стенам, по книжным полкам, по заваленному учебниками столу, пока не наткнулся на то, чего она боялась больше всего. Пустая лежанка в углу. Маленькая, круглая, с выцветшей от стирок тканью. Та самая лежанка, в которой Персик любил спать, свернувшись в пушистый чёрный клубок. Теперь она стояла пустая, как маленький памятник её утрате. Как молчаливый упрёк. Алиса замерла, глядя на неё. А потом медленно, очень медленно, словно во сне, подошла и опустилась на колени рядом. Протянула руку и коснулась ткани — холодной, безжизненной. Ни шерстинок, ни тепла. Только пыль. И тут её накрыло. Не слезами — слез уже не было, она выплакала их все за последнюю неделю. Нет, это было что-то другое. Густое, тёмное, всепоглощающее чувство отвращения. Но не к Дане, не к его компании, не к жестокому и несправедливому миру. Это было отвращение к себе. Омерзение, поднимающееся откуда-то из самой глубины её существа, словно чёрная, ядовитая волна. «Это всё из-за тебя», — прошептал тоненький, вкрадчивый голос внутри неё. — «Ты во всём виновата. Ты не смогла его защитить. Ты слабая. Ты беспомощная. Ты ни на что не способна». Она смотрела на пустую лежанку и видела не только умершего кота. Она видела всю свою жалкую, никчёмную жизнь. Она видела своё тело — то, которое вызывало насмешки. Своё лицо — то, на которое было противно смотреть. Свой характер — слабый, безвольный, неспособный дать отпор. «Мама права», — стучало в висках. — «Ты никчёмная. Жирная. Уродливая. Свинья. Даже Персик, наверное, понимал это. Просто он был слишком добр, чтобы показать. Но он, наверное, тоже в глубине души тебя презирал. За то, что ты такая. За то, что ты не смогла его защитить». Она сидела на полу, обхватив себя руками, и раскачивалась из стороны в сторону. Ей казалось, что всё её тело — это какая-то ошибка. Что она занимает слишком много места в мире. Что она не имеет права дышать, ходить, существовать. Каждый кусочек её плоти вызывал у неё тошноту. Она смотрела на свои руки — они казались ей чужими, отвратительными, слишком толстыми. Она смотрела на свои ноги, спрятанные под халатом, и ненавидела их. Она ненавидела свой живот, свою грудь, свои плечи. Всё, что делало её ею. Всё, что давало повод другим смеяться над ней. «Если бы я была другой, — думала она, — они бы не смеялись. Если бы я была красивой, стройной, уверенной, они бы не тронули Персика. Если бы я была сильной, я бы смогла его защитить. Я бы смогла дать отпор. Но я — ничто. Я — пустое место. Я — грязь под их ногами». В комнате было холодно — батареи грели едва-едва, а за окном сгущались ранние ноябрьские сумерки. Но Алиса не чувствовала холода. Она вообще ничего не чувствовала, кроме этого бесконечного, всепоглощающего омерзения к себе. Оно заполняло её целиком, просачивалось в каждую клеточку, отравляло каждую мысль. Она вспомнила, как сегодня смеялись одноклассники. Как тыкали в неё пальцами. Как хлопала дверь кухни за спиной матери. Как мать смотрела на неё с брезгливостью и разочарованием. И самое страшное — она понимала их. Понимала, почему они смеются. Потому что нельзя не смеяться над таким ничтожеством. Над такой жалкой, уродливой, бесполезной пародией на человека. «Может, и хорошо, что Персик умер», — пронеслась в голове совсем уж страшная мысль, от которой она вздрогнула и зажала рот ладонью. — «Ему больше не придётся терпеть такую хозяйку. Ему больше не придётся стыдиться меня». Слёз не было. Было только глухое, безысходное отчаяние и бесконечное, тошнотворное чувство вины. Вины за то, что она такая. Вины за то, что она существует. Вины за то, что она не смогла защитить единственное существо, которое её любило. Она не знала, сколько времени просидела так на холодном полу, сжимая в руках край пустой лежанки. Минуты или часы. Время потеряло всякий смысл. В комнате совсем стемнело, только уличный фонарь за окном отбрасывал на стену длинные, уродливые тени. Наконец она медленно, с трудом, словно её тело весило тонну, поднялась с пола. Подошла к кровати и легла, не снимая халата, поверх покрывала. Свернулась в клубок — так, как когда-то сворачивался Персик у неё на груди, — и уставилась в темноту широко распахнутыми, ничего не видящими глазами. В комнате было тихо. Только где-то вдалеке, за стеной, бубнил телевизор матери. Только ветер за окном швырял в стекло пригоршни мелкого, колючего снега. Только её собственное сердце тяжело, глухо, монотонно билось в груди, отсчитывая секунды новой, бессмысленной жизни. Она лежала и думала о том, что завтра снова придётся идти в школу. Снова видеть их лица. Снова слышать их смех. Снова быть мишенью, жертвой, посмешищем. И от этой мысли хотелось просто исчезнуть. Провалиться сквозь кровать, сквозь пол, сквозь землю — туда, где нет ничего. Где не надо быть собой. Прошло три месяца. Декабрь, январь, февраль. Смерть Персика, красная краска, постоянные тычки и мерзкий шёпот за спиной сделали её тенью. Она больше не поднимала головы, не смотрела в глаза никому. Она молчала, стараясь занимать как можно меньше места в пространстве. Ей казалось, если она сожмётся в точку, станет невидимой для мира, то станет невидимой и для боли. Но она ошибалась. Боль всегда находит тех, кто слабее. Это был холодный, промозглый февральский вечер. Короткий школьный день закончился, и она спешила домой пустырём, короткой дорогой, которую обычно избегала. Но сегодня сил идти в обход, на виду у всех, просто не было. Она слышала быстрые, уверенные шаги за спиной, но не обернулась. Страх давно стал её фоновым состоянием. А потом сильная, грубая рука, пахнущая табаком и холодом, схватила её за плечо и с нечеловеческой силой швырнула в грязный, подтаявший сугроб за ржавыми гаражами. Она ударилась головой о ледяную корку, и на мгновение в глазах потемнело. Это был Кирилл. — Ну что, жирная, погуляем? — его голос был спокойным, почти ленивым. Всё, что было дальше, происходило словно в кошмарном, замедленном сне. Она дралась. Она впервые в жизни по-настоящему, отчаянно, яростно дралась за себя, кусалась, царапалась, пыталась кричать, но его тяжёлая ладонь зажимала ей рот так сильно, что трескались губы. Он был сильнее. Намного сильнее. Он навалился на неё всем телом, вдавливая лицом в обледенелую, колючую, обжигающую холодом землю, пока она задыхалась от недостатка воздуха и собственного бессилия. Холод проникал под задранную, грубо скомканную одежду, обжигая кожу, по которой скользили чужие, грубые пальцы. Он делал то, что хотел, с методичностью мясника, абсолютно равнодушно, пока она, сломленная, перестала сопротивляться и только беззвучно плакала, глядя остановившимися, остекленевшими глазами в равнодушное серое небо. Её тело, которое она так ненавидела за лишний вес, вдруг стало не просто некрасивым, а чужим, грязным, поруганным. Каждое прикосновение отдавалось новой вспышкой омерзительной, тошнотворной боли, не только физической, но и душевной, такой, от которой хотелось исчезнуть, раствориться, перестать быть. Когда всё закончилось, он просто встал, отряхнул колени и ушёл, не сказав ни слова и не оглянувшись. А Алиса осталась лежать на холодной, мокрой земле, в разорванной одежде, чувствуя, как мир рушится окончательно и бесповоротно. Боли было так много, что она вышла за пределы тела, превратившись в белый, оглушительный шум. Она лежала и смотрела в пустое небо, и ей казалось, что она слышит тихое, далёкое мурчание. Где-то там, за гранью невыносимой реальности, её ждал Персик с целыми ушками и нежной, мягкой лапкой. И эта мысль была самой утешительной из всех возможных.